Джалил Мамедгулузаде

ПРОПАЖА   ОСЛА

Copyright - Азернешр, 1989

 

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав.

 

В начале ноября тысяча восемьсот девяносто четвертого го­да в селении Данабаш произошло преинтересное событие. Зак­лючалось оно в том, что у дяди Мамед-Гасана похитили осла.

Я не сомневаюсь, что те, кто не знает об этом происшествии, не поверят мне: подумать, какое удивительное событие, чтобы ему была посвящена целая повесть. В каждом селе, каждом го­роде не бывает дня, чтобы не исчезал чей-нибудь осел.

Но случай с исчезновением осла дяди Мамед-Гасана не по­хож ни на какой другой случай. Клянусь аллахом, история похищения осла дяди Мамед-Гасана — захватывающая исто­рия. Вот послушайте, я расскажу, а вы насладитесь.

Прежде всего, кто такой Мамед-Гасан?

Всякий, кто знает селение Данабаш, безусловно, знает и дядю Мамед-Гасана, так как дядя Мамед-Гасан — один из почитаемых жителей села. Мамед-Гасану будет лет этак пять­десят четыре-пятьдесят пять — не больше. Хотя борода у него и поседела, но сам он уверяет, что, не угнетай его бед­ность, никто бы ему не дал более сорока лет. И он не врет: несмотря на возраст, на щеках его горит румянец.

Много пережил на своем веку дядя Мамед-Гасан. Если рас­сказывать обо всем подробно, слишком долго придется рас­сказывать.

Чего только ни приключалось с дядей Мамед-Гасаном, какие

только беды на него ни обрушивались. Одним словом, судьба ни разу не улыбнулась этому человеку.

Дядя Мамед-Гасан был двенадцатилетним мальчиком, ког­да умер его отец Гаджи-Рза. Не прошло после того и двух лет, как он лишился матери. Немало добра оставил покойный роди­тель своему наследнику: несколько пашен, табуны коней, ков­ры, деньги. Но что пользы? Когда умер Гаджи-Рза, а затем его жена, Мамед-Гасан остался без покровительства, без поддерж­ки. Его дядья за год промотали все богатство, а отчет дали на пальцах.

Когда Мамед-Гасан подрос и стал разбираться в окружаю­щем, он увидел, что оказался совершеннейшим голодранцем.

Впоследствии он полюбил одну девушку, женился и, оставив молодую жену, на несколько лет уехал на заработки в сторону Эривани, хотел скопить немного денег, но и в этом его постиг­ла неудача — вернулся он домой без денег и, купив несколько ослов, стал погонщиком. Не везло дяде Мамед-Гасану, с каж­дым днем дела его становились все хуже и хуже.

Тогда он отказался и от этого занятия, разделил свой хлев пополам, пробил в прилегающей к улице половине дверь и, положив там несколько пудов муки, пшеницы, сушеного тута, пшата, стал торговать.

За этим занятием мы и застаем сейчас дядю Мамед-Гасана: кое-как сводит он концы с концами. Но что нам до его бедно­сти, все равно он прекрасный человек, этот дядя Мамед-Гасан. Он собственной головы не пожалеет для ближнего; несмотря на бедность, никому никогда не откажет в помощи. Если кто об­ратится к нему с просьбой одолжить три-четыре рубля, он тот­час же достанет и даст; а если у самого не будет, все сделает, чтобы раздобыть где-нибудь, лишь бы исполнить просьбу.

Нет, в самом деле, очень хороший человек дядя Мамед-Гасан.

Дядя Мамед-Гасан далек от мирской суеты, одно сильное желание владеет им: вот уже три-четыре года, как дядя Ма­мед-Гасан задумал съездить в Кербалу на поклонение праху имамов. Он крайне набожный человек, и будь у него хоть ка­кая-нибудь возможность, он давно бы посетил гробницы обожа­емых имамов. Но что делать? Бедность лишает человека воз­можности совершать даже благие деяния.

Короче говоря, давно уже дядя Мамед-Гасан задался целью посетить Кербалу. Не проходит года, чтобы эта благая мысль не возобновлялась у него с новой силой. И каждый раз, когда наступает пора выезда или возвращения паломников, когда он слышит голос вожака паломников — чавуша, у него из глаз слезы ручьем льются.

Что делать ему, бедняге! Да будет проклята бедность! Эта бедность, до сих пор связывает его по рукам и ногам, не дает сдвинуться с места.

Будет тому месяца три или четыре. Дяде Мамед-Гасану приснился сон. Проснувшись, он разбудил жену и сообщил ей, что в этом году он во что бы то ни стало должен выехать в Кербалу. Сна своего он до сих пор так никому и не рассказал. Только и отвечает на все вопросы:

— Я видел сон. Что бы там ни случилось, я должен выехать в Кербалу, поклониться гробнице о шести углах.

Итак, месяца три-четыре дядя Мамед-Гасан готовится к отъезду. Эта страсть совершенно отдалила его от других забот.

С тех пор как он решил осуществить свою давнишнюю мечту, он забросил лавку. Приготовил про запас немного ячменной и просяной муки, закупил нужных семье вещей и теперь выжида­ет дня выезда паломников. Раньше дядя Мамед-Гасан думал пройти весь путь до Кербалы и обратно пешком: всем известно, что пешие паломники совершают большее благо, чем едущие верхом; но затем он отказался от этой мысли — не в таком он возрасте, чтобы от­шагать двухмесячный путь туда и обратно. Что же делать? Как быть? И пришлось дяде Мамед-Гасану добывать деньги: взял свои, занял у других и, сколотив таким образом нужную сум­му, купил себе осла.

Конечно, осел лучше лошади. Прежде всего, он дешевле. Очень возможно, что дяде Мамед-Гасану не удалось бы добыть тридцать-сорок рублей на покупку лошади. Кроме того, если из двух паломников один поедет на осле, а другой на лошади, нет сомнения, что паломничество того, кто поехал на осле, бу­дет принято всевышним охотнее, чем паломничество того, кто приехал на лошади.

Итак, дядя Мамед-Гасан купил осла, но осел этот оказался злосчастным.

* * *

Однажды утром, проснувшись на заре, дядя Мамед-Гасан оделся, совершил намаз и вышел пройтись по двору. Собрал кур и дал им корм, зашел в хлев и подсыпал ослу пригоршню ячменя, затем вышел на улицу, сел на корточки у своих ворот и, набив трубку, стал курить. Немного погодя к дяде Мамед-Гасану подошли несколько крестьян таких же лет, как и он сам, и, сев рядом, достали трубки и закурили. Все эти кресть­яне были соседями Мамед-Гасана.

Посидев, покурив, покашляв, крестьяне начали беседу. Всех интересовал, конечно, вопрос о паломниках, так как собрав­шиеся знали о намерении дяди Мамед-Гасана. И, конечно, во время беседы часто упоминали его имя.

Беседа затянулась. Поговорили о благах паломничества, затем перешли к условиям паломничества. Крестьянин, сидев­ший по левую руку от дяди Мамед-Гасана, высказал такую мысль:

— Вот скажем, один взял и поехал на поклонение, потом вернулся к себе на родину. Мы пришли к этому человеку с поздравлениями, жмем ему руку и говорим: «Да примет аллах твое паломничество». Теперь давайте выясним: помогут ему эти наши слова или нет? Могут они принести ему какую-нибудь пользу или не могут? Вот, к примеру, возьмем тебя, дядюшка Мамед-Гасан. Ты хочешь поехать на поклонение. Да сохранит тебя аллах от всех бедствий, чтобы ты вернулся в добром здра­вии. Конечно, когда ты, бог даст, вернешься домой, мы все при­дем тебя поздравлять и скажем: «Да примет аллах твое па­ломничество». Вот я и спрашиваю, будет ли тебе какая-нибудь польза от наших поздравлений и от этих наших пожеланий, или не будет? По-моему, не будет. Потому не будет, что ты уже ме­сяц, а то и полтора тому назад свое паломничество закончил. Ежели оно принято аллахом, то при чем тут наши поздравле­ния? А ежели не принято, то пожелания все равно не помогут. Ведь не будет же принято твое паломничество только потому, что мы того желаем?

Сказав это, крестьянин в упор посмотрел на дядю Мамед-Гасана; остальные в задумчивости опустили головы, так как вопрос оказался очень сложным. Дядя Мамед-Гасан снова до­стал кисет и стал набивать трубку. Закурив, он повернулся к своему соседу слева:

— Хорошо ты говоришь, братец Мешади-Орудж! Только если бы было по-твоему, если бы было так, как ты говоришь,, то не все было бы правильно, перевелись бы хорошее обраще­ние и добрые отношения. Если кто-то поехал на поклонение, вернулся домой и никто не пошел к нему с приветствием, то какое же это мусульманство? Предположим, я вернулся из па­ломничества, и что же, по-твоему, ты не должен прийти меня поздравить? Да после этого я на тебя и смотреть не стану...

Мешади-Орудж быстро протянул руку к дяде Мамед-Гасану и, приподнявшись, прервал его речь:

— Да нет же, дядя Мамед-Гасан! Ты меня не так понял„ и то, что ты сказал, не разрешает моего вопроса. Конечно, я приду к тебе с поздравлениями, да речь-то не об этом. Я толь­ко хочу знать, будет тебе какая-нибудь польза от моего позд­равления или нет? Вот о чем я спрашиваю.

Дядя Мамед-Гасан снова ответил, что так или иначе позд­равление имеет пользу, так как не будь его, перевелись бы доб­рые отношения.

Остальные крестьяне в один голос поддержали дядю Мамед-Гасана. Хоть и сложен был вопрос, поднятый Мешади-Оруджем, но всем было как-то дико, чтобы человек вернулся из паломничества и никто не пришел его поздравлять.

Спор на эту тему продолжался целый час, причем трубки беспрерывно дымили и перед каждым из собеседников набра­лась целая куча пепла.

В самый разгар беседы слева, из переулка, появился человек. Быстрыми шагами приблизился он к крестьянам, поздоро­вался с ними и, обратившись к дяде Мамед-Гасану, сказал:

— Дядя Мамед-Гасан, поскорее пошли мальчишку вывести осла из хлева, мне надо в город, начальник вызывает. Крестьяне поднялись и ответили на приветствие.

— Слушаюсь, слушаюсь. Сейчас я сам выведу осла! С этими словами дядя Мамед-Гасан вошел во двор. Пока он будет выводить осла, познакомимся с этим новым человеком.

Легко догадаться, что это человек не маленький; во-первых, потому, что при виде его крестьяне в самый разгар беседы под­нялись на ноги и даже поклонились ему; а во-вторых, всем яс­но, что для дяди Мамед-Гасана осел — свет очей его, ведь ку­пил он осла для поездки в Кербалу; дни и ночи ухаживал за животным, чтобы осел не подвел его в пути; поэтому трудно предположить, чтобы дядя Мамед-Гасан отдал осла кому-ни­будь и согласился, чтобы на нем кто-то ездил. А между тем, как только человек попросил осла, дядя Мамед-Гасан с готов­ностью бросился исполнять его просьбу.

Так кто же он такой этот человек, и чем занимается?

Да, не маленький он человек. Это староста селения Данабаш — Худаяр-бек.

Я бы не хотел касаться его прошлого, тем более, он и сам этого не позволит...

Таков уж порядок на земле: если кто-нибудь в жизни по­терпит неудачу, опустится или, будучи богатым, обеднеет, тот всегда поведет беседу так, что начнет говорить о прошлом: вот таков был мой отец, такова была мать, столько-то у нас было богатства, такие-то дома, почет, уважение...

Если же кто повысится в положении, разбогатеет, добьется почета и уважения, тот никогда не заговорит об отце и деде. Возьмем того же дядю Мамед-Гасана. Целую неделю он может проговорить о богатстве своего отца, о почете, которым тот пользовался, и не устанет. А Худаяр-бек даже имени отца ни­кому не назовет. Всякий раз, когда заходит разговор об этом, Худаяр-бек отвечает:

— Какое тебе дело, братец, до отца и матери. Умерли они, и да благословит аллах их память. Давай поговорим о нас самих.

И раз Худаяр-бек не любит вспоминать о прошлом, я не хочу обижать его. Нет мне дела до его прошлого.

Лет Худаяр-беку будет тридцать семь-тридцать восемь, не больше, а то, быть может, и поменьше того. Роста он высокого, очень высокого. В прошлом за чересчур высокий рост крестьяне даже наградили его прозвищем, но я обещал не касаться его прошлого и боюсь нарушить обещание.

Итак, он высокого роста, с черными бровями и черной боро­дой. Лицо у него тоже черное, очень черное, а глаза совсем черные, и белка в них нет ни кусочка. Бывает, когда Худаяр-бек надвигает папаху на лоб, получается прямо-таки жуткий вид: папаха черная, глаза черные, лицо черное; из-под папахи зрачки блестят. Но все бы это было ничего. У Худаяр-бека и в лице есть недостаток, большой недостаток: нос у него кривой. Не то чтобы немного кривой, нет. Бывают разные кривые но­сы. Я видел многих красавцев с кривым носом. А у Худаяр-бека нос крив до безобразия; в верхней части носа возвышается большая горбинка, а ниже нос, подобно петушиному гребешку, идет круто налево. Не знаю, родился он таким или это случи­лось с ним позднее.

Одним словом, неважный нос у Худаяр-бека. Красивым мужчиной назвать его никак нельзя.

Два года как Худаяр-бек стал старостой в селении Данабаш. Он не просто стал старостой, как другие старосты. Обычно старосту избирает население, а Худаяр-бек стал старостой ина­че. Раньше, а именно два года тому назад, Худаяр-бек был рассыльным у главы. Случилось так, что тот вступил в брак сийга с матерью Худаяр-бека. Ясно, что глава не стал поддер­живать другого кандидата в старосты. Не прошло и недели, как прежний староста был отстранен от должности. Некоторое время село оставалось без старосты. И в один прекрасный день население узнало, что старостой над ним поставлен Худаяр-бек.

Став старостой, Худаяр-бек сразу резко изменился. Начал он с одежды. Обновив ее и вооружившись кизиловой дубинкой, он объявил, что отныне звать его не просто Худаяр, а Худаяр-бек. Кто смел спрашивать у него, каким образом он стал беком??

Но народ знал, что беком он стал благодаря матери, кото­рая вышла замуж за главу.

До тридцати человек Худаяр-бек посадил в кутузку только за то, что они по старой памяти назвали его не Худаяр-беком, а просто старостой Худаяром.

Понукая осла, дядя Мамед-Гасан вывел его на улицу. В этот момент со двора выбежал мальчуган лет семи-восьми, без шта­нов, без шапки; с плачем и криком он подбежал к ослу и ухва­тился за его хвост. Это был сын дяди Мамед-Гасана.

— Не дам осла!.. Не дам!.. У-у-у!..

Мальчик плакал, крепко держа осла за хвост и не давая ему двинуться с места.

Дядя Мамед-Гасан — очень добрый отец и никогда бы не обидел своего сына. Он подошел к мальчику и начал ласково увещевать и успокаивать его.

— Не плачь, сынок! К вечеру твой осел вернется домой. Что с ним случится? Я же не продаю его. Дядя Худаяр-бек возьмет его в город и даст ему там много ячменя...

— Нн-ет, н-нет! Не отпущу, ни за что не отпущу-у, и на шаг не отпущу-у...

С этими словами мальчик начал тихонько ударять осла пру­тиком по шее, чтобы повернуть его ко двору. В этот миг к маль­чику сзади подошел Худаяр-бек и огрел его дубинкой по спине.

— Ты что, собачий сын? Куда осла поворачиваешь? Или ослеп, меня не видишь? Клянусь аллахом, шкуру с тебя спущу...

С криком «вай-вай» мальчик бросился во двор, а Худаяр-бек сел на осла и поехал. Крестьяне разошлись. Проводив Худаяр-бека, дядя Мамед-Гасан, расстроенный, вернулся до­мой, чтобы утешить сына.

* * *

Был уже полдень, когда Худаяр-бек доехал до города.

Взяв осла у дяди Мамед-Гасана, Худаяр-бек сказал, что его вызвал начальник, но сказал он неправду. Никакой начальник его не вызывал, а было у него совсем другое дело. Если бы он ехал к начальнику, то должен был бы приехать пораньше. Он хорошо знал, что начальник бывает в канцелярии только до полудня, а в полдень канцелярия закрывается.

Нет, у Худаяр-бека было совсем другое дело.

Оставив осла в караван-сарае, Худаяр-бек вышел в город. Купив семифунтовую сахарную головку, он спрятал ее под по­лой и двинулся к кварталу Бузхана. Пройдя некоторое рассто­яние, повернул налево. Тут он перепрыгнул через канавку и, остановившись перед невысокой дверью, поставил сахарную головку на землю и стал стряхивать с себя пыль.

Подняв левую ногу, он почистил брюки правой рукой, затем поднял правую ногу и почистил левой рукой. Сняв после этого папаху, он сунул в нее левую руку, а правой похлопал ее со всех сторон и надел на голову. Взял сахар под мышку, кашля­нул и постучал в дверь.

— Кто там? — отозвался со двора женский голос.

Худаяр-бек, не отвечая, снова постучал. Через некоторое время дверь открыла девочка лет пяти и, увидав незнакомого мужчину, захлопнула дверь и убежала.

— Мама, там какой-то большой дядя! — послышался со двора ее голос.

Посмеявшись словам девочки, Худаяр-бек позвал ее из-за двери:

— Девочка, кази-ага дома?

Но девочка так была перепугана видом Худаяр-бека, что не ответила. В это время дверь снова открылась, и в ней пока­зался какой-то молодой человек. Став в дверях, он уставился на Худаяр-бека.

— Кази-ага дома?

— Дома, а что тебе надо?

— Мне надо повидать кази-агу.

Не сказав ни слова, молодой человек закрыл дверь и уда­лился; вернувшись через некоторое время, он предложил Худаяр-беку следовать за ним.

Наклонив голову, Худаяр-бек перешагнул через порог и спустился на две ступеньки, во двор. По-видимому, жена кази стирала белье, так как, открывая дверь, молодой человек пре­дупредил:

— Ханум, уйди, человек идет.

В одном углу двора стояло глиняное корыто, возле которого кучей лежало мокрое белье; грязная мыльная вода, вылитая после стирки, текла по двору и образовала у самых ворот большую лужу. Строго говоря, это был даже не двор, так как, кроме четырех стен, тут ничего более не было; шириной двор был не более десяти, а длиной около пятнадцати шагов; у ле­вой стены были сложены сырые кирпичи, вот и все. Вероятно, это был задний двор кази, так как в этом городе нет дома, ко­торый бы не имел садика. Так или иначе, если у кази и был еще садик, Худаяр-бек, кроме этого заднего двора, ничего не видел.

Оставив Худаяр-бека во дворе, молодой человек скрылся в узком проходе. Через некоторое время в том же проходе появил­ся согбенный старик. Левая рука была у него в кармане, а пра­вой он защищал глаза от солнца.

— Что тебе надо, братец? — спросил старик, подойдя к Худаяр-беку.

— Дядя, мне надо видеть кази-агу. Дело у меня к нему.

— Откуда ты, дружище?

— Я староста селения Данабаш — Худаяр-бек. Хочу ви­деть кази-агу.

— А что это у тебя под мышкой, милый?

— Это сахар, принес для кази-аги. У меня доброе дело одно, а сахар подсластит его.

Старик тем же путем ушел обратно, а через несколько минут появился молодой человек и пальцем пригласил Худаяр-бека идти за ним. Пройдя по узкому проходу, Худаяр-бек вошел за своим провожатым в переднюю, где снял башмаки и шагнул в комнату.

Войдя в комнату, Худаяр-бек остановился в удивлении, за­быв даже поздороваться. Он удивился тому, что уже виденный им старик сидел у противоположной стены на тюфячке. Конеч­но, он сразу догадался, что этот старик и есть сам кази.

Кази с первого взгляда понял, что гость его не из смышленных, поэтому не только не обиделся на него за то, что тот не поздоровался при входе в комнату, но сам встал и, привет­ствовав гостя, показал ему место рядом с собой.

Худаяр-бек почтительно ответил на приветствие и, пройдя в конец комнаты, сел и поставил перед собой принесенную са­харную головку. Комната кази была большая, выбеленная, с высоким потолком. Она имела по стенам тридцать семь ниш и выступов, и все они были заняты чем-нибудь: на выступах была расставлена всевозможная фаянсовая посуда, а в нишах стоя­ло несколько самоваров, сундучок, кальян, около пяти головок русского сахара и всякая мелочь. Примерно десять ниш были заняты связками белья и одежды, в двух нишах лежали разные книги. Пол был покрыт дорогими коврами. У одной из стен ком­наты стояли три больших железных сундука, на которых сло­жены были тканые и войлочные ковры, паласы. У другой сте­ны были сложены завернутые в ситцевые простыни постели. Кази сидел на бархатном тюфяке и опирался на пару громадных мутаков, сложенных друг на друга.

Когда Худаяр-бек поставил сахарную головку на пол, кази повернулся к нему и сказал с улыбкой:

— Для чего этот сахар, бек? В чем дело?

— Кази-ага, у меня благое дело, — так же улыбаясь, отве­тил Худаяр-бек. — Сахар я принес, чтобы подсластить беседу.

— Да будет сладкой твоя жизнь, братец мой! Наверное, хочешь совершить кябин.

— Нет, кази-ага, не кябин, а сийгу.

— Очень хорошо, сийга еще лучше. Прекрасно, прекрасно! Да благословит аллах! А сийгу заключаешь для себя или для другого?

— Нет, кази-ara, для себя, если только уладится это дело.

Кази повернулся к двери, позвал слугу и приказал убрать сахар, приготовить кальян и подать чай. После этого снова об­ратился к Худаяр-беку.

— Как ты сказал? Если дело уладится?

— Да, кази-ага. Если вы сумеете как-нибудь устроить это дело, то заставите молиться за себя всю жизнь.

— А что там устраивать? Дело простое. Прочитаешь молит­ву о сийге — и все тут.

— Правильно изволите говорить, кази-ага, но ведь надо же, чтоб был представитель со стороны женщины.

— Ну да, конечно. Я ведь не говорю, чтобы представителя не было. И представитель должен быть и свидетели. Как же можно совершать сийгу без представителя и без свидетелей?

Худаяр-бек поник головой, подумал и тихо сказал:

— Да, верно!

— А где же твои свидетели и представитель? — спросил кази.

— Пока что нет ни представителя, ни свидетелей. Посмот­рим, как все это устроится. Кази был немало удивлен.

— Так как же? У тебя нет ни представителя, ни свидетелей. Как же я могу совершить сийгу?

— Да, кази-ага, верно, совершенно верно.

— Клянусь аллахом, я ничего не могу понять из твоих слов. Если ты пришел совершить сийгу, то надо, чтобы женщина бы­ла представлена чем-нибудь, и я бы мог прочитать молитву о сийге. Если сейчас нет налицо представителя и свидетелей, то отложим дело до другого раза, когда будут и они, тогда совершим все честь по чести. Ну, а если есть какие-нибудь иные пре­пятствия, то тебе об этом лучше знать.

Услышав эти слова, Худаяр-бек снова задумался, потом посмотрел на дверь и, приблизив лицо к кази, сказал ему дове­рительно:

— Кази-ага, правду сказать, есть одна помеха. От аллаха не скрыто и от тебя нечего скрывать...

— Ну, ну, говори, послушаем. Конечно, от меня скрывать незачем.

В это время открылась дверь и вошел слуга, неся на под­носе два стакана чаю. Он поставил чай перед кази и Худаяр-беком. Кази сделал ему знак, чтобы тот вышел из комнаты. Когда слуга удалился, Худаяр-бек начал рассказывать тихим голосом:

— Кази-ага, я вам скажу всю правду. В нашем селе есть одна вдова. Я давно задумал жениться на ней браком сийга, но она не соглашается. Не знаю, стращают ее, что ли. Не пойду, говорит, и конец. Вот я и пришел к вам рассказать об этом и попросить у вас совета. Быть может, вы поможете чем-нибудь.

В этот момент в дверь просунулась голова маленькой девоч­ки, которая открывала ворота Худаяр-беку.

— Мама здесь? — спросила она.

Кази прикрикнул на нее, и она мигом скрылась за дверью. Слуга принес и поставил перед кази кальян. Он хотел было за­держаться в комнате, но кази опять знаком отослал его.

— Итак, что же ты хочешь? — спросил кази, закуривая кальян.

— Кази-ага, как хочешь поступи, но устрой мне это. Кази громко   забулькал   кальяном и, замотав  головой, ска­зал с усмешкой:

— Значит, если ты принес мне каких-нибудь два фунтика са­хару, я должен насильно бросить женщину в твои объятия? Убирайся отсюда, наглец!

В ответ на эти слова кази Худаяр-бек приподнялся и, под­няв правую руку с оттопыренным указательным пальцем, ска­зал:

— Слышишь, кази-ага? Клянусь аллахом, который создал нас, если ты устроишь мне это дело, я не откажусь голову сло­жить за тебя!

— Твоя голова, братец, мне не нужна. Пусть сохранит ее аллах. Мне вот что надо, вот!..

При этих словах кази поднял руку от пола на высоту боль­шой сахарной головки и, внимательно глядя на Худаяр-бека, подержал ее в таком положении до тех пор, пока Худаяр-бек не выразил согласия.

— И не думай, кази-ага, — сказал Худаяр-бек. — Я не из тех людей, которые бросают слова на ветер. Зачем мужчина носит папаху? Затем, чтобы его называли мужчиной. Если человек тут скажет одно, а выйдя за дверь, скажет другое, его нельзя назвать мужчиной. Ты хочешь получить одну головку сахару, я принесу тебе одиннадцать. Или денег у меня нет? Слава аллаху, у меня их достаточно, чтобы не краснеть перед такими господами, как ты. Ничуть не сомневайся. Худаяр-бек умолк.

— Да не заставит тебя аллах краснеть перед кем-нибудь! — начал кази. — Я по лицу вижу человека. Я человек пожилой. Мне ведь лет восемьдесят, а то и больше, да и опыта я набрал­ся немало. Взглянув на человека, я сразу угадываю, что он из себя представляет. Как только я увидел тебя, сразу понял, какой ты человек. Если бы я сомневался в тебе, то не стал бы так долго разговаривать с тобой. Слава аллаху, ты человек до­стойный, и я не поступлю с тобой так, чтобы потом чувствовать себя виноватым перед тобой. На что мне одиннадцать головок сахару? Если ты принесешь мне всего две головы сахару, одну голову я дам наколоть и раздать нуждающимся, а другую ос­тавлю себе, разве только для того, чтобы подсластить дело, как ты сам выразился. Так что я приму от тебя только одну головку сахару, больше мне ничего не надо, я не жадный. Ну, конечно, если к головке сахару будет приложен еще и фунтик чаю, то возражать не стану.

— Пожалуйста, кази-ага! С готовностью! Непременно, — заговорил Худаяр-бек. — Что еще прикажешь? Все исполню, только как ты мое дело устроишь?

Кази, опустив голову, стал глубокомысленно перебирать четки. Затем со словами «о аллах» встал и, порывшись в нише с книгами, выбрал одну из них в черном переплете. Сел на мес­то, нацепив очки и, открыв книгу, стал читать, беззвучно шевеля губами. Так прошло минут десять. Наконец, положив указа­тельный палец левой руки на одну из страниц, кази повернул лицо к Худаяр-беку:

— Знаешь ли, бек, задача весьма трудная. Такие случаи встречаются очень редко. Потому и читаю в книге, чтобы выяс­нить, как велит шариат поступать в таких случаях.

Сказав это, кази снова углубился в чтение, наконец радо­стно закрыл книгу и положил ее перед собой.

— С помощью аллаха я разрешу эту задачу, обязательно разрешу, очень даже легко разрешу. Итак, скажи, бек, когда принесешь сахар и чай?

— Хоть сейчас, кази-ага, хочешь, сию минуту схожу прине­су. Что мне стоит?

— Вот и хорошо, мой милый. Пойдешь принесешь сахар и чай. Затем приведешь сюда трех-четырех крестьян из вашего се­ла; только надо, чтобы все они были твоими друзьями. Один из них придет и скажет мне, что он сын той женщины и что она, то есть его мать, согласна выйти за тебя замуж и уполномочила его сказать это. Остальные крестьяне подтвердят. Вот и все. Тогда я прочту молитву о сийге, и дело будет сделано.

— Кази-ага, это же совсем легко! Что там три-четыре кре­стьянина, я могу пригнать из нашего села хоть сотню. Спраши­вай, что тебе угодно, и они скажут то, что надо. Кто посмеет ослушаться меня?

С этими словами Худаяр-бек встал.

— Пойду-ка поищу, кто из односельчан сейчас тут в городе. Когда Худаяр-бек уже собирался уйти,    кази    вернул    его обратно.

— Погоди-ка, бек, — сказал он. — У меня два наказа тебе. Во-первых, покупая чай и сахар, ты, конечно, заплатишь за это деньги. Не так ли? Эти деньги, надо полагать, ты не в поле на­шел, а заработал в поте лица своего. Раз так, то по крайней мере отдай их за хороший товар. Времена теперь не те, всяк норовит надуть. Карапет-ага получил недавно хороший сахар, его называют сахар Бродского. Постарайся купить этот сахар. А что касается чая, то ты и сам сведущ, сумеешь купить.

— Слушаюсь, — сказал Худаяр-бек и хотел уже выйти, как. кази снова остановил его.

— Милый мой, я же сказал тебе, что у меня два наказа. Об одном я уже сказал, теперь выслушай и другой, тогда можешь идти.

— Приказывай, кази-ага.

— Второй мой наказ состоит в том, чтобы все это до нашей смерти осталось между нами.

— Что ты, кази-ага? Ребенок я, что ли? Не считай меня за такого простофилю.

— Выслушай, дай договорить. Итак, значит, это дело долж­но остаться в секрете...

— В чем остаться, кази-ага?

— Ну, должно остаться в тайне, никто о нем не должен знать. Люди, которых ты приведешь, должны быть настолько близки тебе, чтобы никому не выдали этой тайны. Ты не ду­май, что в этом деле есть какое-нибудь нарушение шариата. Нет! Дело в том, что подобные случаи очень редки, и если кто узнает об этом, может подумать, что мы нарушили шариат, Вот почему все, что мы здесь совершим, должно остаться меж­ду тобой, мной и свидетелями. Понял? Ну, теперь, можешь идти.

— Слушаюсь и повинуюсь, кази-ага! Конечно, ты правильно изволишь говорить.

Сказав это, Худаяр-бек вышел от кази и направился в город.

Худаяр-бек, радостный и довольный, дошел до базарной ме­чети, спустился к речке, совершил предмолитвенное омовение, затем зашел в мечеть помолиться и после намаза вышел на базар. Пройдя по крытому базару, он отыскал указанную кази лавку Карапет-аги. За стойкой сидел тучный армянин и что-то писал. Оглядев все углы большой лавки, Худаяр-бек достал трубку и начал набивать ее. Карапет-ага положил ручку и стал удив­ленно наблюдать за покупателем. Набив трубку, Худаяр-бек подошел к стойке Карапет-аги, достал из-за пазухи кусочек тру­та и, протянув Карапет-аге, сказал:

— Потрудись зажечь спичку, дать мне огня.

— Ты что? — сердито отвечал Карапет-ага. — Тут тебе не кофейня. Убирайся к чертям, осел ты этакий! Вон отсюда!

Произнося эти слова, Карапет-ага так зло оглядел Худаяр-бека, словно хотел выпрыгнуть из-за стойки и растерзать его.

Оробевший Худаяр-бек попятился назад. Он был крайне оза­дачен суровым обращением Карапет-аги. Откуда было ему знать, что тот может не подать ему огня. У себя, в селении Данабаш, Худаяр-бек ни от кого не получал такого ответа. Кто бы там посмел, видя, что Худаяр-бек достает трубку, не зажечь трута и не поднести ему? Но что поделаешь?! Селение Данабаш осталось там, а здесь город.

Худаяр-бек насупился, придал лицу обиженный вид и отве­тил Карапет-аге:

— Зря ты кричишь, хозяин. Я не затем пришел, чтобы огра­бить твою лавку, а за покупкой. Стало быть, напрасно ты кри­чишь на меня. Я пришел к тебе купить сахар.

— Так что же, по-твоему, если ты пришел купить у меня полфунта сахара, то мне надо целовать тебе руки, что ли?

Худаяр-бек высыпал табак из трубки обратно в кисет, вот­кнул трубку за пояс и сказал:

— Прежде всего хозяин, ты узнай, кто я такой, а затем уж кричи на меня. Я не из тех, за кого ты -меня принимаешь, я не стану приходить и беспокоить тебя из-за полфунта сахара. Я староста селения Данабаш, Худаяр-бек, и не за полфунтом сахара пришел к тебе. Я пришел купить у тебя целую головку сахара, большую головку.

Карапет-ага немного смягчился.

— Пожалуйста, добро пожаловать. Я же не говорю тебе: зачем ты пришел купить у меня голову сахара? Я только хочу сказать, что ты поступил нехорошо, протянув мне трут, когда я был занят письмом. Из-за тебя я совершил теперь ошибку и осложнил себе работу. Мне придется после твоего ухода снова переписать все это.

— Ну, что было, то прошло. Теперь скажи, почем отдашь мне сахар.

Приподняв доску прилавка, Карапет-ага вышел из-за стой­ки и, подойдя к поставленным в углу головкам сахара, поло­жил руку на одну из них.

— Вот, брат мой, бек! — сказал он. — Это наилучший сахар.   Отдам   я  его тебе  за   семь   рублей и  десять   копеек. Это первый сорт!

— Да что ты, шутишь, что ли? Повсюду сахар продают за семь рублей, а ты что, заработать на мне хочешь?

—• Где это продают за семь? Нигде этого не делают, клянусь верой. Дешевле семи рублей и десяти копеек никто не отдаст.

Помолчав немного, Худаяр-бек полез за трубкой и начал снова набивать ее табаком. Карапет-ага зажег спичку.

— Ладно, ладно! — сказал Худаяр-бек, закуривая. — Я за­ранее знал, что ты продаешь дороже всех. Ничего не подела­ешь. Пусть будет по-твоему. Возьми-ка одну головку и взвесь, сколько потянет.

Карапет-ага взял одну из самых больших головок сахара и поставил на весы.

— Это десять, еще десять — двадцать. Это пять, еще три, еще два и вот еще полфунта. Итого значит, тридцать с полови­ной фунтов. Тридцать фунтов составит тридцать абасов, то есть шесть рублей, долой сорок пять копеек, итого будет пять руб­лей пятьдесят пять копеек...

Подсчитав стоимость товара, Карапет-ага снял сахар с ве­сов и поставил на землю.

— Значит, теперь ты меня узнал, Карапет-ага?

— Как то есть узнал?

— Я спрашиваю, теперь ты узнал, кто я?

— А кто ты?

— Я староста селения Данабаш, Худаяр-бек.

— А я второй гильдии купец, Карапет-ага.

— Да благословит аллах память твоего родителя! Я к тому все это говорю, что теперь развелось множество лживых людей. Зайдет такой человек в лавку и, поторговавшись, начнет клясть­ся и аллахом и пророком, что через три дня принесет деньги. И три дня превратятся в три месяца, а то и в три года. Пусть лучше убьет меня аллах, чем допустит до такого падения. Правду сказать, сегодня как-то случилось, что я приехал в город без денег. Сейчас я унесу сахар, и завтра рано утром твои пять пятьдесят пять будут у тебя.

Услышав это, Карапет-ага быстро отнес сахар на прежнее место и, подойдя к Худаяр-беку, положил руку ему на плечо, а левой показал на дверь.

— А ну-ка, пошел отсюда! Живо! Сию же минуту вон отсюда...

Ни слова не говоря, Худаяр-бек вышел из лавки.

До вечернего азана оставалось всего полчаса, когда Худаяр-бек вернулся в караван-сарай, где оставил осла.

Едва он показался у дверей, как к нему вышел невысокого роста мужчина в бязевом архалуке, серой    папахе    и    белых штанах.

— Послушай, — сказал мужчина сердито. — Да благосло­вит аллах память твоего родителя, избавь нас от лишних хло­пот с этим животным. Хватит с нас неприятностей. Я сейчас выведу осла. Ради аллаха, уведи его, куда хочешь.

С этими словами содержатель караван-сарая пошел к ко­нюшне, но Худаяр-бек остановил его.

— Погоди, куда ты идешь? О чем ты говоришь, какие там неприятности? Или осел не уживается с другими животными? Не может этого быть, осел у меня смирный, зачем наговарива­ешь на него?

— Ради аллаха, брось шутки, — начал кричать содержа­тель караван-сарая, размахивая руками. — Мне не до шуток. Сейчас выведу осла, и убери его отсюда.

Худаяр-бек тоже стал кричать:

— Да что ты за человек! Скажи мне  наконец, в чем дело?

— А в том дело, что ты привел ко мне в караван-сарай кра­деного осла. Что ты, насолить мне решил, что ли?

— Да ты что — спятил или вина хватил? Как это краде­ного осла? Вор я, что ли? Ты придержи язык, не то, клянусь аллахом, потом пожалеешь...

— Милый человек, разве не мог ты найти другого осла, обязательно должен был взять осла дяди Мамед-Гасана? Из-за него у нас тут целый скандал...

— Какой скандал? Говори толком.

— Какие бывают скандалы? Не успел ты привязать осла и уйти, как сынишка дяди Мамед-Гасана стрелой ворвался в ко­нюшню и давай тащить осла. Но как я мог отдать осла? Что еще сказать... Мальчик убивается, ревмя ревет: или отдай мне моего осла, или я тут же, при всех, покончу с собой. Не смог, я с ним справиться и пошел за городовым. Тот отлупил парниш­ку и насилу выволок из конюшни.

— Вот жалость — меня здесь не было. Клянусь аллахом, я бы его на месте уложил. Разве я отпустил бы его отсюда жи­вым? И почему только ты не позвал меня?! Теперь уже поздно. Темнеет, я не смогу вернуться в селение. Придется остаться, и осел, конечно, останется. Сегодня я буду твоим гостем, дядя Кербалай-Джафар.

— Будь гостем, с радостью приму тебя. Конечно, теперь уже поздно ехать. Совсем темно. Чего ж ты стоишь здесь, проходи, пожалуйста, в комнату.

Кербалай-Джафар привел Худаяр-бека в маленькую темную каморку, чиркнул спичкой и зажег висевшую на стене лампу.

Пол каморки был наполовину покрыт паласом. У стены, против входа, лежала опрятно свернутая постель; в одном уг­лу стояли большой кувшин для воды, кувшинчик для омовения и веник. Грязные стены не имели ни выступов, ни ниш.

Сняв башмаки, Худаяр-бек сел на палас, прислонился спи­ной к постели и достал трубку. Набив ее табаком, он позвал Кербалай-Джафара.

— Поди сюда и заодно дай мне огня. Да иди же, потолкуем о том о сем.

Кербалай-Джафар также снял башмаки и, подсев к Худаяр-беку, зажег спичку, дал ему закурить.

— Эх, дядя Кербалай-Джафар! — заговорил Худаяр-бек, дымя трубкой. — Не должен был ты рассказывать мне об этой истории; ведь словно стрелу в сердце вонзил. Да проклянет ал­лах родителя дяди Мамед-Гасана! Опозорил меня при всем на­роде. Сколько лет прожил, а никогда еще так опорочен не был.

Сказав это, Худаяр-бек приподнялся и протянул трубку Кербалай-Джафару. Со словами «о аллах» — тот принял трубку и, затянувшись, сказал:

— Правильно изволишь говорить, Худаяр-бек! Только что было делать бедному дяде Мамед-Гасану, он ведь ни при чем. Если бы ты предупредил его, когда брал осла, ничего бы этого не случилось. Он бы знал, что осла взял ты, и не послал бы сына.

— Клянусь твоим именем, осла он мне сам дал. Он дал, этот нечестивец, этот Омар3. Почему ты не хочешь мне верить?

— Зачем не верить, я тебе верю.

— Клянусь Кораном, он сам отдал. Что же в самом деле я не мог другого осла найти? Я, староста трехсот дворов, стал бы тайком брать чужих ослов?

— Да нет же, я верю. Как можно не верить!

Сказав это, Кербалай-Джафар приподнялся и протянул трубку обратно Худаяр-беку. Тот затянулся раза два и про­говорил:

— Теперь ты сам увидишь, дядя Кербалай-Джафар. Если я не отомщу дяде Мамед-Гасану, то сбрею вот эту бороду.

— Но что ты можешь ему сделать? — спросил Кербалай-Джафар, усмехнувшись.

— Глаза ему бельмами покрою, вот что я ему сделаю. Не я ли старший над ним? Дня не бывает, чтобы он ко мне за делом каким-нибудь не обратился. Повалю в грязь под ноги и растопчу! Вот что я сделаю.

В комнату вошел мальчик лет десяти-двенадцати, неся в ру­ке глиняный котелок. Он поставил котелок на землю перед Кербалай-Джафаром и сказал:

— Отец, сегодня мама немного пережгла мясо. Попробуйте. Хорошо, если сможете кушать...

— Ах, чтобы в могилу отца твоей матери... — гневно начал Кербалай-Джафар. — Велик аллах! Проклятье шайтану! Что за несчастье нашло на меня. Дня не бывает, чтобы эта собачья дочь не пережгла мясо или не дала его утащить кошке...

— Нет, отец, мама тут ни при чем,— сказал мальчик тихо, наклонившись к отцу. — Она ходила сегодня в баню и поручила Гонче присмотреть за мясом. А Гонча чем-то занялась, недос­мотрела, мясо и пригорело.

— А что случилось? — заворчал Кербалай-Джафар. — Пусть баня обрушится на голову твоей матери, надо ей было идти в баню непременно сегодня?

— А когда же ей было пойти в баню? — с удивлением спро­сил мальчик.

Худаяр-бек был очень голоден; после выезда из села он ни­чего не ел, только у кази выпил стакан чаю. Когда мальчик внес котелок, запах бозбаша приятно защекотал ноздри Худаяр-бека и, он мысленно послал на жену Кербалай-Джафара тысячу проклятий. Видя, что пререкания между отцом и сыном затянулись, Худаяр-бек вмешался в разговор, чтобы поскорее приступить к еде.

— Дядя Кербалай-Джафар! — сказал он, придвигая коте­лок к себе. — Клянусь аллахом, что ни говори, а по-моему, мальчишка что-то не то говорит. Мясо вовсе не пригорело, разве только чуточку. Бозбаш прекрасно пахнет.

Кербалай-Джафар встал и, принеся желтую деревянную ложку, сел на корточки перед котелком, снял с него крышку и, зачерпнув ложкой мясного бульона, хлебнул, причмокнул губа­ми, насупил брови и мрачно сказал:

— Нет, брат, это есть нельзя...

И начал снова жаловаться на жену и ругать ее. Наконец он разостлал на полу скатерку, накрошил хлеба в миску и, засу­чив правый рукав, опрокинул в миску содержимое котелка. За­тем он положил обратно в котелок мясо и, помешав обеими ру­ками накрошенный в бульон хлеб, предложил Худаяр-беку при­ступить к еде.

—Бисмиллах, Худаяр-бек! Придвинься, ближе. Правда, мя­со немного пригорело, но уж такое, видно, твое счастье, ха-ха-ха!

Подсев ближе, Худаяр-бек протянул руку к миске. Съев несколько кусочков, он сказал:

— Клянусь аллахом, дядя Кербалай-Джафар, ты несправед­лив. Да кто скажет, что это мясо пригорело? Ей-богу, вовсе не пригорело. Какой бозбаш может быть лучше этого?

Худаяр-бек лгал. Прежде всего он был очень голоден, а го­лодному и пригоревшее мясо может показаться вкусным. Кро­ме того, он ел городской бозбаш, а между городским и дере­венским бозбашем большая разница. Городской бозбаш, даже с пригоревшим мясом, вкуснее, чем самый лучший деревенский.

Итак, Худаяр-бек и Кербалай-Джафар занялись едой. По­стояв немного около них, мальчик ушел. Худаяр-бек сидел, вы­тянув левую ногу вперед и подняв колено правой ноги, так что. правая ступня его лежала на скатерти. А Кербалай-Джафар сидел на коленях, всем корпусом навалившись на еду и чуть не касаясь носом миски.

Когда с ужином было покончено, Кербалай-Джафар убрал скатерть и отставил в сторону посуду. Они вытерли руки и сели на свои прежние места. Худаяр-бек крякнул, достал трубку и, покурив немного, протянул ее Кербалай-Джафару.

— Дядя Кербалай-Джафар, — сказал он при этом, — мне нужны деньги, семь рублей. Как хочешь, но ты должен достать мне эту сумму.

— Клянусь пророком, — тотчас же ответил Кербалай-Джа­фар, — у меня таких денег нет. Если б были, я бы для тебя не пожалел.

— Если у тебя нет, найди у другого. Словом, ничего знать не желаю, где хочешь, достань.

— Ты правильно говоришь, — сказал Кербалай-Джафар, немного подумав, — но время сейчас не такое. Где теперь най­дешь доброго человека, чтобы помог, поддержал ближнего. К кому бы ты ни пошел и ни сказал, что нужно семь рублей, тотчас же ответит: принеси-ка мне залог в семнадцать рублей...

— Это ничего, — прервал его Худаяр-бек, — ты только найди мне человека, который даст мне семь рублей, я ему ос­тавлю залог. Что еще можешь сказать?

— А что ты имеешь при себе, чтобы отдать в залог? — спро­сил Кербалай-Джафар, немного подумав.

— Это тебя не касается. Ты мне найди деньги, тогда уви­дишь, какой залог я оставлю.

— Как же можно, чтобы я не знал, какую вещь ты хо­чешь оставить в залог. А если взаимодавец не примет твоего залога?

Худаяр-бек в раздумье начал снова набивать трубку.

— Дядя Кербалай-Джафар! — сказал он немного погодя. — У кого хочешь займи для меня семь рублей, а осел пусть будет залогом. Когда я принесу деньги, тогда и осла возьму.

— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся Кербалай-Джафар.— Ха-ха-ха! Да ты же шутник, Худаяр-бек! Ха-ха-ха! Ну и рассме­шил ты меня.

— Чего же ты смеешься, братец? Какой дьявол тут шутит с тобой?

— Ха-ха-ха! Да ведь осел-то не твой, как же ты можешь оставить его в залог? Ты-то, конечно, можешь оставить, но завт­ра же утром придет хозяин и уведет своего осла. Ха-ха-ха!..

— Да ты погоди, чего разошелся? Лучше выслушай. Кля­нусь аллахом, я не шучу. Ну, скажи, на каком основании хозяин может требовать у тебя осла? При ком этот хозяин поручил тебе его? Допустим, что он придет и скажет: дескать, осел мой здесь, отдай моего осла. А ты спросишь: при ком ты приводил осла в мой караван-сарай? Или, положим, спросит тебя: куда девался осел? Ты ему скажешь: кто приводил осла, тот и увел его. А уж там я как-нибудь сам отвечу хозяину осла. При чем тут ты?

Сказав все это, Худаяр-бек протянул трубку Кербалай-Джа­фару. Тот взял ее и начал курить.

Долго они судили, рядили и наконец пришли к соглашению, что Кербалай-Джафар даст Худаяр-беку семь рублей, а тот ос­тавит ему осла в полное его распоряжение. Захочет — продаст или спрячет где-нибудь, словом, сделает с ослом все, что ему угодно. Худаяр-бек вернется в селение и скажет, что осла укра­ли из караван-сарая. Если дядя Мамед-Гасан начнет спорить и скандалить, Худаяр-бек поклянется ему, что подал жалобу ми­ровому судье и требует осла у содержателя караван-сарая. Если же дядя Мамед-Гасан придет в город и начнет расспра­шивать Кербалай-Джафара, тот побожится, что действительно осел похищен, и, что Худаяр-бек в этом не виновен.

Когда порешили на этом, Кербалай-Джафар вышел из ком­наты и, вернувшись через некоторое время, сел на свое место, достал из бокового кармана одну пятерку и две рублевки и по­ложил их перед Худаяр-беком. Тот взял деньги, спрятал их в карман и, немного приподнявшись, протянул Кербалай-Джафа­ру руку.

— Дай руку!

Кербалай-Джафар подал ему руку.

— Дядя Кербалай-Джафар! Да сохранит аллах твоего сы­на, да продлит аллах твою жизнь! Дай бог тебе выгоду в этой сделке.

Сытый и довольный, с семью рублями в кармане, Худаяр-бек спокойно заснул. Его сон никогда еще, наверное, не был так сладок.

На свете иногда, пожалуй, даже довольно часто, бывают удивительные случаи. Например, сейчас, когда Худаяр-бек, рас­тянувшись здесь, спит крепким сном, в селении Данабаш в трех домах царит траур. И всему виной Худаяр-бек.

Нет, в самом деле презабавное происшествие, замечатель­ное происшествие! Оно замечательно тем, что вызывает смех, и на душе становится легко. И то, к чему рассказы, наводящие грусть и тоску?

Итак, сейчас, даже сию минуту, в селении Данабаш в трех домах — безысходное горе. Один из этих домов принадлежит, как не трудно догадаться, дяде Мамед-Гасану, другой — дом самого Худаяр-бека, а третий — дом Зейнаб, вдовы, на которой Худаяр-бек задумал жениться.

Пока Худаяр-бек спит в городе, мы перенесемся в селение Данабаш, начнем с траура в доме Зейнаб и дойдем до дома Мамед-Гасана.

Зейнаб — смуглая, полная женщина лет сорока-сорока двух. Муж ее Кербалай-Гейдар умер два года назад, оставив сына Велигулу, семнадцати лет, и двух дочерей — Физзу, семи лет, и Зибу — четырех.