Сулейман Рагимов
Copyright – Состав и оформление «Советский писатель», 1985 г.
Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав.
КНИГА ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
После долгого утомительного странствования по извилистой горной дороге, которую вернее было бы назвать ухабистой тропою, запыленный, обшарпанный автобус, несколько раз подряд чихнув мотором, остановился на площади маленького районного городка.
Дверца распахнулась, и пассажиры, кто с узлами, кто с чемоданами в руках, высыпали наружу.
Высокая, стройная голубоглазая девушка с двумя длинными шелковистыми косами вышла последней и в растерянности опустила новенький, блещущий лаком чемодан на камни.
Трое мужчин, направлявшихся привычной дорожкой в чайхану, с изумлением переглянулись, увидев приезжую, и, не сговариваясь, как по команде, быстрыми шагами пошли к автобусу.
Девушка окинула их настороженным взглядом и, заторопившись, спросила шофера:
— Где здесь здравотдел?
Тот и рта не успел открыть, как друзья в один голос воскликнули:
— Здравотдел?!
И незнакомка в смущении потупилась — до того восторженно пялили на нее глаза парни.
Худакерем Мешинов толкнул локтем в бок телефониста Аскера, наклонился и шепнул ему на ухо:
— Сачлы! (Сачлы — длиннокосая – ред.). — И добавил: — Как хороша!
Вскинув крылатые ресницы, Аскер тоже залюбовался красавицей:
— Клянусь твоей жизнью, она запала мне в сердце!
И, не дождавшись согласия, подхватил чемодан, шагнул:
— Пойдем, пойдем, баджи! (Баджи — сестра, сестрица; принятое обращение – ред.) Приезжая окончательно растерялась.
— Нет, нет, ради бога, не нужно! Чемодан такой тяжелый! Лучше позовите, пожалуйста, амбала. (Амбал — носильщик, грузчик – ред.)
Аскер самонадеянно усмехнулся, заглянул ей в глаза:
— Тяжелый? Пушинка! Да я и вас в придачу унесу. Волей-неволей девушке пришлось пойти за ним. Ступала она по угловатым камням мостовой как-то неуверенно, чересчур осторожно.
Мешинов, разочарованно прищелкнув языком, обернулся к стоявшему неподалеку Алияру.
— Пожалуй, дорогой товарищ следователь, этот услужливый телефонист может надеяться на успех!
Раздраженно прикусив мундштук папироски, Алияр презрительно процедил:
— Еще чего? Где уж ему! Такая красотка бровью, не поведет на захудалого телефониста!
Председатель райисполкома Гашем Субханвердизаде, стоя у письменного стола, рассеянно перелистывал только что принесенные секретарем бумаги.
— Завтра, завтра, — сказал он, хмурясь. Секретарь замялся.
— Но, товарищ председатель, эти дела у нас уже давно валяются!..
Тусклые, как бы выцветшие глаза его смотрели жалобно, умоляюще; он и перечить начальнику опасался, и на разбросанные по столу бумаги посматривал с сожалением.
— Я что сказал?! Завтра! И Субханвердизаде пренебрежительно отмахнулся от секретаря, указал пальцем на дверь.
Тот, горестно вздыхая, собрал папки, ворох заявлений, просьб, циркуляров и на цыпочках удалился.
Плотно сплетя руки на груди, Субханвердизаде прошелся по просторному кабинету. Когда на глаза ему попадал яркий свет лампы, висевшей под крашенным зеленой краской потолком, Гашем болезненно щурился. Затем он подошел к массивному металлическому сейфу, стоявшему в углу, вынул связку забренчавших ключей; замок щелкнул, дверца со скрипом открылась. Из верхнего отделения Субханвердизаде достал две разбухшие папки, привычно взвесил их на руке.
— Тоже мне типчик!.. Сын контрреволюционного элемента! И сам подозрительный элемент!.. Как жизнь дива (Див — сказочное чудовище – ред.) заключена в синей склянке, так и твое благополучие припрятано в этих папках. Ты — мой! Со всеми потрохами в моих руках!
И, весьма довольный собою, тихонько присвистнул.
Бережно уложив папки обратно в сейф, Субханвердизаде захлопнул дверцу. Звякнул замок. Дернув -ручку и убедившись, что все в порядке, он так же аккуратно спрятал ключи и, насвистывая, взял телефонную трубку:
— Столовая! Порцию кебаба! Да, на квартиру! Говорил он твердо, внушительно, с басовыми раскатами... Надев серую шинель, нахлобучив на голову желтую коверкотовую фуражку, председатель вышел из кабинета.
Дойти до дома было ему минутным делом — пересек улицу, толкнул калитку. Вода, невидимая в темноте, журчала, струясь по узкому арыку. Пахло влажной землею с только что политых грядок. Окинув рассеянным взглядом огород — и садик, Субхан-вердизаде негромко позвал:
— Кеса! Кеса! (Кеса — безбородый – ред.)
Никто не отозвался. Дом стоял одинокий, молчаливый. Пожав плечами, председатель вошел через террасу в комнату, разделся- швырнул шинель на диван, полистал стоя книги, разбросанные по письменному столу.
Вскоре осторожно постучали в дверь.
В комнату, почтительно согнувшись, вошел председатель рай-потребсоюза Бесират Нейматуллаев. Улыбался он по обычному сладенько, показывая крупные прокуренные зубы.
— Товарищ Гашем, разрешите ей войти?.
— Кому? — Субханвердизаде неизвестно для чего сделал вид, что не понял Нейматуллаева.
— Ей, Матан, товарищ Гашем. Нашей официантке.
— А-а-а... Прошу пожаловать, Матан-ханум.
Матан была статной, пышнотелой, с густыми вьющимися каштановыми волосами; круглый, прикрытый салфеткой поднос, она прочно держала сильными руками.
При ее появлении на лице Субханвердизаде появилось суровое выражение.
Официантке было разрешено лишь донести поднос до обеденного стола в соседней комнате — расставлял судки, кастрюли со всевозможными яствами сам Нейматуллаев. Улыбка, полная преданности, так и порхала по его лицу. Две бутылки коньяку, вытащенные им из брючных карманов, были торжественно поставлены в самом центре стола.
— Не будет ли еще каких-либо приказаний? Я пошлю Матан, мигом слетает!
Субханвердизаде продолжал хмуриться.
— Это ты о чем, Бесират?
— Все, что только пожелает Гашем-гага (Гага — брат, братец - ред.), будет принесено незамедлительно! — И Нейматуллаев поклонился.
— А-а-а... Нет, спасибо. Сколько с меня? — Председатель зашарил по карманам.
— Помилуйте! — Бесират в смущении развел руками. — Валлах (Валлах — клянусь аллахом - ред.), да мы в вечном долгу перед таким эмиром! (Эмир — в данном случае высокопоставленный человек – ред.) — Он подобострастно осклабился.
— Ладно, ладно, в таком случае завтра рассчитаюсь. Нейматуллаев сделал знак девушке, и оба они поспешно удалились, непрерывно оборачиваясь и отвешивая поклоны.
Высокие окна были изнутри закрыты ставнями. Сгустившееся в просторном доме молчание душило Субханвердизаде. Даже маятник стенных часов застыл в неподвижности. Тусклый свет лампы бросал слабые отблески на зеленоватые обои. Сегодня все раздражало Гашема. Заметив серый слой пыли на спинках стульев, он глубоко вздохнул, одну за другой расстегнул пуговицы гимнастерки, снял широкий кожаный пояс.
Даже аромат свежего сочного шашлыка, ударивший в нос, едва он приподнял крышку, не утешил его, как в былые вечера. Обмакнув кусочек дымящегося мяса, в наршараб (Наршараб — соус к шашлыку - ред.), он положил его в рот, пососал, пожевал... Тоска не проходила — сердце будто в тиски зажало.
Из старенького потертого шкафа достал две рюмки, наполнил их коньяком — янтарная капелька скатилась по стеклу, упала на скатерть.
— За твое здоровье, детка Сачлы! — сказал Субханвердизаде, сдвигая рюмки, чокаясь, и ему показалось, что длиннокосая голубоглазая девушка, от смущения не зная, куда глаза девать, приняла рюмку, пригубила. От стыда она опустила голову, а взволнованный Субханвердизаде продолжал растроганно:
— Я так счастлив, что ты здесь, со мною.
И опрокинул рюмку: тотчас горячая волна залила грудь, затуманила глаза.
Но предназначенная девушке рюмка со светло-желтым хмельным напитком оставалась нетронутой.
«Как бы вызвать ее сейчас сюда?» — подумал Субханвердизаде и бросил нетерпеливый взгляд на телефонную трубку, но не поднялся, а трясущейся рукою наклонил бутылку над своей рюмкой.
Он опорожнял рюмку за рюмкой, с жадностью разрывал мелкими выщербленными зубами куски шашлыка и бормотал со все возраставшей страстью:
— Смотри, Сачлы-джан, обижусь, крепко обижусь, если не выпьешь за нашу... дружбу, за любовь!
Обычно на людях Субханвердизаде вел себя осторожно, и не только случайные знакомые, но даже закадычные приятели единодушно клялись, что председатель райисполкома трезвенник. Свой авторитет он оберегал, как зеницу ока, и в гостях и на различных заседаниях не рисковал выступать с пространными речами, а отмалчивался. Если ж приходилось вставить словечко в беседу, то говорил он не спеша, рассудительно, степенно. К выступлениям на многолюдных собраниях Гашем готовился заранее, заучивал речь наизусть, и зачастую ему удавалось сорвать шумные рукоплескания.
В таких случаях редактор районной газеты, вдохновенно покачивая лохматой головою, шептал:
— Золотые словеса! Перлы и алмазы! Это выступление войдет в историю не только района, но и всей республики!
И записывал речь слово в слово, а через день она появлялась на видном месте в очередном номере.
Напивался Субханвердизаде дома, в полнейшем одиночестве, закрыв двери, задвинув засовы. И сегодня он был пьян: перед глазами плясали багровые круги, в висках постреливало... Лишь опорожнив вторую бутылку, он, размякнув, откинулся на спинку стула и тут-то заметил, что уготованная Сачлы рюмка с коньяком как стояла, так и стоит полной, да еще злорадно подмигивает ему хрустальным глазком.
— Эх, Сачлы-ханум! В честь же твоего приезда в наш маленький городок! — с укоризной сказал Гашем, еле ворочая языком. — Добро пожаловать в наше захолустье, покоящееся в объятиях гор!..
Пошатываясь, он добрался до шкафа, поставил налитую для Сачлы рюмку на верхнюю полку.
— Нет, нет, очаровательная, богоподобная ханум, это тебе, тебе, единственная, — лепетал Гашем, сладенько хихикая. — Если аллах сохранит меня, то ты войдешь в мой дом и своей белоснежной ручкой поднимешь эту рюмку!
Собравшись с силами, он дошел, цепляясь то за стулья, то за стены, до двери, отомкнул ее, очутился на террасе.
Была глухая ночь, огни в низеньких домиках погасли, опустели улицы, лишь короткие свистки сторожей сверлили тишину да изредка лаяли собаки.
В горах что-то потрескивало, гудело, — может, обрушилась в ущелье лавина, а может, крепчал скатившийся с вершины ветер. Сырая земля в саду пахла одуряюще, щекотала ноздри. Вершины темных деревьев раскачивались, шумели монотонно, навевали дремоту. Где-то на крыше гремел полуоторванный лист железа.
«Захворать, что ли? — подумал Гашем. — Захворать и вызвать ее сюда!.. Обязана прийти. По долгу службы».
Порыв холодного ветра заледенил его губы, толчками бьющееся сердце.
Треск и гул телефонного коммутатора со множеством красных, хаотически перекрещивающихся шнуров постепенно затих. Аскер уселся поудобнее в скрипучем, с продранной подушкой кресле, найденном им в сарае, зевнул с завыванием и решил от скуки позвонить приятелю — следователю районной прокуратуры Алияру, поднять его с мягкой постели: ишь счастливчик, нежится, поди, под теплым одеялом...
С минуту не отвечали, наконец в трубке заклокотало и послышался недовольный, хриплый от сна голос:
— Ну, чего там еще?
— Это я, я, — весело сказал Аскер, давясь от смеха. — Не узнаешь, что ли? Ну, конечно, я, Аскер, Тель-Аскер (Тель-Аскер – кудрявый Аскер – ред.) Кажись, выстрел попал в джейрана, — уважаемый товарищ следователь? «Раненый джейран, о прекрасный джейран...», — замурлыкал он модную песенку, не обращая внимания на сердитую воркотню Алияра. — Завтра опять иду на перевязку в больницу. Ну, ну... Клянусь твоей жизнью, я согласен пролежать целый год пластом на койке, лишь бы Сачлы ухаживала за мной! Э, смерти не боюсь, только бы видеть в последнюю минуту ее добрые глаза!
Но Алияру не захотелось в четыре часа утра слушать такую болтовню, и он швырнул трубку.
Подумав, Тель-Аскер понял, что насчет смерти он действительно хватил через край. Однако он не испытывал угрызений совести, вынул из кармана круглое зеркальце, аккуратно зачесал назад густые кудрявые волосы, послюнявив палец, пригладил серповидные темные брови. «Вот мужественный азербайджанский юноша!» — сказал он, с удовольствием рассматривая свое отражение в зеркале.
За деревянной перегородкой тут же в здании телефонной станции находилась комната Аскера. Там стояли сколоченный из сосновых досок топчан, стул, маленький столик, заляпанный чернильными пятнами. Стены и потолок были оклеены плакатами, лозунгами, цветными картинками — это было и красиво, и заменяло обои.
В свободные минуты Аскер мечтал о Сачлы.
«Моя любовь, прекрасноликая, расшевели свое жестокое сердечко! Ты скоро убедишься, что я глубоко уважаю и верно люблю тебя. Ты непременно откликнешься на зов моей любви!..»
Он вынул зеркальце, полюбовался собою.
«Ну, где она в этом городке найдет парня лучше меня?.. А если есть кто-то получше, то пусть мудрец укажет мне на него пальцем и скажет: вот он стройнее и краше Тель-Аскера!»
Такие мысли пришлись дежурному телефонисту по сердцу,~ он самодовольно усмехнулся и решил позвонить в больницу: авось Сачлы тоже на дежурстве.
— Позовите, пожалуйста, Сачлы-ханум!
— Какую это Сачлы? — не поняла сиделка.
— Простите, простите, — спохватился Аскер, — я хочу сказать: Рухсару-ханум.
— Вот так бы сразу и говорили... А то: Сачлы, Сачлы! Рухсара, в белом халате, в косынке, сидела в приемном покое у окна и читала роман Гюго «Человек, который смеется».
— Вас опять к телефону, — заглянула в дверь сиделка. Девушка вздохнула, с недовольным видом отложила книгу.
— Кто у аппарата? Слушаю, — строго сказала Сачлы.
— Это я...
Аскер вдруг с ужасом почувствовал, что говорит тоненьким, каким-то противно виноватым голоском.
— Кто — я? Да что вам нужно?
Набравшись смелости, Аскер выпалил:
— Это я, я! Не узнаете? Старший телефонист. Телефонист Аскер. Тель-Аскер, как все говорят. Я ваш чемодан нес от автобуса в здравотдел. Помните, ханум?
Ничего не ответив, Сачлы повесила трубку и с пылающими щеками вернулась в приемную, взяла книгу.
Басовитый гудок в коммутаторе требовательно позвал Аскера.
— ГПУ?.. Милицию?.. Сейчас, сейчас, товарищ начальник!
Оттянув прилипшую к вспотевшей спине рубашку, юноша задумался.
«А если подслушали мой разговор с Сачлы? Вот срам-то!.. Ну, ничего, — успокоил он себя. — Я - молодой человек. И... И теперь-то я стану любить ее несравненно сильнее, чем еще час назад».
Молодой лес просыпался. Птицы неумолчно щебетали и гомонили в ветвях. Небо, казалось, затянули огромным алым шелковым платком. Водопад, низвергаясь с высокой скалы, наполнял рассветную тишину неистовым шумом; раздробленные ударом о камни, мельчайшие, почти невесомые капельки клубились у подножия, — упадет сюда первый луч солнца и построит в брызгах крутой мостик разноцветной радуги.
Медленно идущий по извилистой, едва заметной со стороны тропинке Кеса, щуря до боли глаза, всматривался в холмы, вереницей тянувшиеся на противоположном берегу реки, поросшие чахлым лесом.
Там прокладывали шоссейную дорогу. Каждое утро с восходом солнца гремели взрывы, взметая скалы, расшвыривая гранитные глыбы; содрогались небо и земля... железобетонные мосты перекидывались через овраги, бездонные ущелья, во тьме которых грохотали стремительные потоки.
Дорогу строили сами жители, но Кесу, после того как он поступил на службу к Субханвердизаде то ли курьером, то ли дворником, освободили от строительных работ. И он теперь считал себя самым счастливым человеком на белом свете. Придя в деревню, Кеса кичился перед родственниками и знакомыми:
— Да сельсовет не смеет мне ткнуть: «И у тебя над глазами — брови!» Дескать, ты такой же, как прочие... О нет, нет! Все переменилось. А почему? Да потому, что я отныне — советский служащий, а не темный олух, как некоторые...
Кеса аккуратно, добросовестно собирал по деревням сплетни, новости, слухи и выкладывал их Субханвердизаде.
Только побывал он в каком-нибудь селении — глянь, нагрянула комиссия райисполкома. И ей уже все известно. Такие заранее осведомленные комиссии, состоявшие из «своих» людей, не возвращались в район с пустыми руками...
Случалось, наиболее важные дела, вскрытые Кесой, обсуждались на исполкоме, и Субханвердизаде произносил' пламенную речь, поражая собравшихся доскональным знанием положения на местах, даже в отдаленных горных селениях.
Кесу так и распирало от гордости. Он испытывал неизъяснимое удовольствие, верно служа Субханвердизаде, являясь его доверенным лицом.
Накануне его отыскал Аскер и, отведя в укромный уголок, обратился со смиренной просьбой:
— Мен олюм (Мен олюм — ради жизни моей – ред.), почтенный Кеса, раздобудь мне две рамы сотового меду. Самого душистого! Самого сладкого!
— Что это значит, а? — Кеса с неприступным видом нахмурился.
— Две рамы сотового для двух покоривших меня девичьих кос — умолял Аскер. — Сам знаешь, ами-джан (Ами-джан — дядечка - ред.), мое слово крепкое... Я ведь не из тех, сам знаешь, кто пристает с просьбами к первому встречному!
Кеса благосклонно согласился.
— Хоть ты взбалмошный, хоть ты делибаш (Делибаш — пустая голова - ред.), но ты мой друг. Для такого моя шея тоньше волоска!.. Достану, обязательно достану.
И вечером отправился в свою родную деревню, славившуюся пчельниками по всей округе. Там он знатно попировал у родственника-чабана, купил меду, конечно, забыв расплатиться: «В следующий раз, не беспокойся, за Кесой не пропадет...», и теперь с узелком возвращался в город.
Странный, дивно прекрасный, совсем непохожий на далекий Баку мир окружал Рухсару, своеобразие его и волновало, и покоряло девушку.
Когда она ранним утром выходила во двор больницы, перед нею открывалась широкая панорама гор, уходящих непрерывной цепью куда-то далеко-далеко в туманную даль. Макушки покрытых синеватым снегом гор касались белопенных, будто вороха хлопка, облаков, и часто девушка не различала, где же облака, а где заснеженные горы... Отвесные скалы сияли белым камнем, словно зеркала. С шумом, с грохотом скатывались в долину ручьи, вода их, туго натянутая течением, серебрилась. Воздух был чист, прозрачен как хрусталь. Студеный ветерок, резкими порывами летевший с гор, приносил в долину благоухание приальпийских лугов.
А ниже зеленым поясом протянулись леса. Могучие вековые деревья стояли зелеными шатрами. Волны, гонимые ветром, пробегали по листве, словно в море, но эти волны были зелеными, а не синими. К деревьям сиротливо жались кусты можжевельника. Роса ослепительно блестела в изумрудной траве, в венчиках цветов.
Буйное, неправдоподобно щедрое, баснословное по пестроте и яркости красок цветение земли восхищало девушку, но едва она начинала думать о своей жизни, как лицо ее омрачалось.
С первого же дня приезда сюда в ее душу запала тревога. Беспрерывные ночные вызовы к телефону, бесцеремонные взгляды встречных во время прогулок по городку, письма с нежными признаниями приводили в смятение девушку.
Рухсара выросла в строгой, богобоязненной семье. Мать ее Нанагыз отличалась приверженностью к стародавним обычаям и не расставалась с чадрой. Когда с Рухсарой заговаривали даже знакомые, девушка вспыхивала, и щечки ее становились похожими на цветы горного мака. И в школе, и в медицинском техникуме, отвечая учителям, она так волновалась, что сердце бешено колотилось в груди. И теперь, повзрослев, казалось бы, став самостоятельной, Рухсара все еще была пугливой ланью, вздрагивала от малейшего шороха, боялась, чтобы о ней чего-нибудь дурного не сказали, плохого не подумали...
Постоянно она помнила прощальный наказ матери. На перроне бакинского вокзала, когда паровоз уже окутался белесыми клубами и вагоны вот-вот должны были тронуться, Нанагыз крепко прижала своей единственной рукою дочь к груди, а по ее морщинистому, доброму, такому родному лицу заструились слезы.
— Доченька, счастливого пути! Ты будешь одна, совсем одна... Береги себя, свою честь, не нарушай семейных обычаев и заветов. Если ты расстанешься со своими косами (Девушка, остригшая косы, считалась в те далекие от нас годы порочной, лишившейся чести - ред.), то считай меня мертвой! — И Нанагыз судорожно зарыдала. — Ты — мой первенец, моя первая радость в жизни!
Наставления матери глубоко запали в душу Рухсары. И отныне, дабы не оскорбить материнской любви, следила за каждым своим словом, шагом, поступком. Старалась не уходить без срочной надобности из больницы, заботливо ухаживала за страждущими, а в свободные часы глотала роман за романом. Если нужно было сходить на базар, девушка одевалась скромно, проходила мимо людей, смущенно опустив ресницы, ни с кем не заговаривала, лишь почтительно кланялась старцам и старушкам.
Благодетелем своим Рухсара почитала доктора Баладжаева, заведующего райздравотделом. И несколько раз хотела поведать ему, что ее не на шутку перепугали назойливые приставания незнакомых мужчин, что чувствует она себя на чужбине одиноко, неуютно... Однако рвущиеся из души слова признания неизменно застревали в горле стыдливой девушки, и она день ото дня откладывала свое намерение и замыкалась в горестном молчании. А вдруг доктор неправильно истолкует ее слова и поползут сплетни, до мамы докатится недобрая весть? А Ризван? Не разобьется ли сердце его, подобно хрупкому стеклу, от обидных слухов о любимой? Уж лучше молчать, таиться. Таков закон жизни...
А доктор Баладжаев встретил Рухсару приветливо. Сразу же зачислил ее в штат, отвел ей небольшую комнатку в больничном здании. С какой бы просьбой ни обращалась к нему девушка, доктор вздымал обе руки вверх и торопливо ее обнадеживал: «Ничего, детка, все устроится!..» И действительно, все устраивал.
Рухсара краснела, благодарила.
Надо заметить, что Баладжаев совершенно напрасно именовался доктором, — он окончил всего лишь фельдшерские курсы. Но в отдаленном горном районе, куда его назначили, образованных опытных врачей еще в помине не было, и умный, обходительный, услужливый Баладжаев быстро прослыл «доктором», завоевал признание. Вел он себя скромно, был со всеми ласков. Крестьяне обязательно норовили попасть на прием только к Баладжаеву.
— Запишите меня к самому главному, лишь он исцелит мой недуг! — так говорили дежурной сестре приезжие.
А когда Баладжаева назначили заведующим райздравотделом, то авторитет его возвысился неимоверно.
— Да разве случайного человека могли бы назначить начальником всех лекарей? — рассуждали жители горных селений, где столетиями орудовали знахари. — Никогда!.. А если доктор наиглавнейший, то, значит, никто не сравнится с ним в медицинских познаниях!
Баладжаев не зазнался. А может, умело скрывал свое зазнайство? Но перед больными он неизменно распинался:
— Я не променяю свою рядовую врачебную практику ни на какие служебные посты в мире. И жду не дождусь, когда меня заменят в здравотделе. Лучшая награда в жизни — благодарность исцеленного!
Субханвердизаде относился к нему благосклонно.
Неугодных и непочтительных Баладжаев умело выживал из района. «Ничего не смыслит в медицине!», «Мещанин, не хочет ехать в аул — дескать, там бескультурье!» — нашептывал он Субханвердизаде.
Было Баладжаеву за сорок; шея толстая, усы желтые, лысая голова блестела, как бильярдный шар. На заседания в райком партии или райисполком он обязательно являлся в очках, хотя на зрение не жаловался и больных принимал без очков.
Очки ему нужны были для солидности.
Секретаря райкома партии Таира Демирова вызвали в Баку, Проведав об этом, Субханвердизаде порывисто схватил телефонную трубку, предварительно распорядившись, чтобы никого из посетителей не пускали в кабинет.
— Товарищ Демиров? — нежным голоском спросил он. — Да, да, уже слышал. Сегодня выезжаете? В таком случае скорее возвращайтесь! Без вас — трудно, очень трудно. Району нужен крепкий хозяин, и этот хозяин — вы, один вы, товарищ Таир! Нет, я не преувеличиваю. Ну, молчу, молчу... Дорога? Конечно, дорогой товарищ, строительство шоссе и без вас пойдет полным ходом. Понимаю, что в условиях бездорожья мы не справимся с бандитами, да и колхозы не вытянем! Для нашего горного района шоссе — путь к социализму! — бодро воскликнул председатель, а глаза его в этот момент оставались колючими, злыми. — Да, да, сведения? Сейчас пришлем. Конечно, я виноват в задержке, не оправдываюсь, но учтите, товарищ Таир, что аппарат засорен чуждыми элементами... Стоит чуточку недосмотреть, как начинается волокита. А кто же останется на вашем месте? — жилистая шея Субханвердизаде вытянулась, он насторожился.
— Мадат? Что ж, кандидатура во всех отношениях приемлемая, но молод, молод... Конечно, поможем, обязательно поможем! Обстановка-то слишком сложная: кулаки переоделись в рвань, обсыпали лица мукой, прикидываются бедняками. Но я слежу зорко, не беспокойтесь! Как, и товарищ Гиясэддинов тоже едет? Вероятно, из-за этих проклятых «лесных волков»? Да, да, пора усилить борьбу, уничтожить банду Зюльмата!.. Бандиты и кулаки стремятся сожрать плоды революции!.. Приду проводить, обязательно приду. Здоровье? Около тридцати девяти, температура приличная, — председатель захихикал. — Что поделаешь, товарищ Таир, большую часть жизни мы отдали революции, так не станем же сейчас жалеть остаточки! Бойцы революции умирают не в постелях, а на поле сражения!.. — кричал он в трубку, а сам тем временем чертил карандашом какие-то узоры на газете. — Согласен, из Дагбашева прокурора не получится, полностью согласен!.. Да, да, приду.
Передохнув, Субханвердизаде вызвал секретаря исполкома Абиша, велел немедленно приготовить справку о ходе сельскохозяйственных работ по району.
— Да пошевеливайся! — гаркнул он. — Чего ползаешь, как дохлая кляча!
Абиша будто ветром вынесло из кабинета.
— Аскер, Аскер, соедини-ка с заведующим агитпропотделом райкома, — властно сказал Субханвердизаде, снова берясь за телефон. И через мгновение заговорил благодушным, ласковым тоном: — Здравствуй, здравствуй, дорогой товарищ Мадат Тап-тыгов! Ну, теперь и горюшка нет на свете... Ты остался нашим хозяином. Да, Таир едет в Баку, в Центральный Комитет партии. Спросил: кого оставить в райкоме? А я в ответ: Мадата, обязательно Мадата Таптыгова! Э, оставь, пожалуйста, оставь, что значит — молод? Местный кадр, окончил Коммунистический университет. Ну и мы, ясное дело, поможем. Под твоим руководством, товарищ Мадат, мы в короткий срок очистим район от сменивших папахи на приплюснутые рваные кепки! Как зеркало, район заблестит!..
После этого разговора Субханвердизаде пришлось вытирать носовым платком вспотевший лоб. «Фу, баня!» — прошептал он, но все же счел благоразумным позвонить еще и начальнику ГПУ Гиясэддинову.
Ему долго не отвечали, и Субханвердизаде с досадой подумал, что Мадата можно было поздравить и позднее: никуда не денется... Наконец послышался твердый голос:
— Кто?
— Салам, Алеша, — откашлявшись, прочистив горло, заворковал председатель. — Значит, отбываешь в стольный город Баку? Таир сказал, да, да, только что... Видимо, в смысле усиления борьбы с двуногими лесными волками? Э? Строительством дороги, конечно, я буду заниматься, шоссе у меня на первом плане, но, Алеша, ты новичок в наших горах, не сердись... Дай мне отпуск на два дня, натяну до колен пару джорабок, обуюсь в чарыки и... и сложу к твоим ногам головы всех бандитов Зюльмата! Клянусь, Алеша, шоссе к этому делу не имеет касательства. Автобус же доходит. Мало ли что, — крюк на сто километров, аварии! Все-таки доходит. Вот недавно медицинская сестра приехала, красавица, Сачлы! Не разбилась же... Как, не успел познакомиться? Напрасно! Сачлы, одним словом — Сачлы! — Внезапно Субханвердизаде переменил тон, сказал таинственным шепотом: — Слушай, Алеша,.а как у тебя с деньгами? На расходы-то в столице хватит? Милый, да ты подлинный Тагиев! (Тагиев — знаменитый бакинский нефтепромышленник-миллионер ред.) Знаю я твое жалованье, — кошкам на слезы... Джаным, сердце мое, если правительство установило фонд для помощи активу, то почему же тебе не взять оттуда тысчонку-другую? Кому же я буду помогать, как не бесстрашному борцу с бандитами и кулаками? Гм, некогда пустяками заниматься? Приду.
Раздраженно повесив трубку, Субханвердизаде задумался: «А не поставят ли они оба в Совнаркоме вопрос обо мне?» И похолодело сердце, но он превозмог мимолетную слабость, горделиво усмехнулся: «Им и невдомек, что я на своем веку ломал хребты не таким коням!..»
Поднявшись, возбужденно зашагал по кабинету.
«А нежный джейранчик все же попадет в мои руки!.. Заставлю чокнуться со мною рюмкой коньяку. А иначе что же возьмем мы из этого мира?»
Абиш быстро управился со сводкой, отнес ее на подпись председателю. Субханвердизаде подписал, даже не заглянув в бумагу, и отправил пакет в райком партии.
Но стол секретаря райисполкома по-прежнему был завален нераспечатанными письмами, жалобами, заявлениями. При взгляде на эти запылившиеся груды Абиш приходил в отчаяние. Что же делать, как поступить? Ведь не может же так продолжаться бесконечно...
Субханвердизаде не доверял своим заместителям, под разными предлогами то и дело отправлял их в командировки по горным деревням.
Не раз Абиш собирался пойти в райком партии, откровенно рассказать обо всем Таиру Демирову, но едва представлял себе гнев разъяренного Субханвердизаде, как кровь стыла в жилах, спирало дыхание... Он знал, что, если председатель хоть краем уха услышит о его поступке, Абишу несдобровать. Недаром же, ох недаром Субханвердизаде намекал, что в сейфе у него хранятся до поры до времени какие-то таинственные документы, от которых зависит судьба Абиша, — вынул, показал кому следует, и пиши пропало...
«Я — маленький человек», — утешал себя Абиш, пригорюнившись и неизвестно для чего перекладывая с места на место папки с делами.
В это время, шаркая глубокими калошами, в комнату вошел запыхавшийся Кеса, держа в вытянутой руке липкий грязный узелок.
— Как будто я опоздал?
— Ив самом деле опоздал, — хмуро улыбнулся Абиш. — Одиннадцать уже.
Утром, в девять, и к исходу дня, в пять часов, Кеса трезвонил в дребезжавший колокол, привезенный из старинной, забытой верующими церкви, оповещая этим сигналом служащих районных учреждений о начале и окончании работы.
Так распорядился, едва вступив в должность, Субханвердизаде. «Дисциплина, строжайшая дисциплина! — говорил он и многозначительно грозил пальцем каким-то разгильдяям и лентяям, якобы затаившимся среди служащих. — Не уследишь, и чуждые элементы развалят все дело!»
Кеса чрезвычайно гордился своей ответственной должностью, тем более что Субханвердизаде ухитрился каким-то чудом установить звонарю пятьдесят процентов надбавки к окладу.
— Отныне я петух районного масштаба, — с важностью заявлял Кеса, — извещаю о наступлении трудового дня! Обычно жители провожали его насмешками:
— Перекрестился в христианскую веру!
— Попом заделался!
— Что это за петух, у которого нет ни одной курицы!
«Завидуют, — объяснял такие наговоры Кеса. — Если кошка не дотянулась до мяса, то обязательно заворчит: «Протухло!..» Мои враги готовы лопнуть от зависти, глядя, как я возвысился. Из деревенской грязи да прямо в князи!.. Для такой блистательной карьеры нужен ум, ум и еще раз ум!»
Шлепая калошами, Кеса спустился со второго этажа во двор, наполнил ведро водою и, вернувшись, попытался хоть с опозданием навести в комнате и коридоре чистоту. От натуги у него на шее выступили жилы, нижняя — верблюжья — губа отвисла, он тяжело дышал. Обрызгав водою пол, Кеса вынул из-за шкафа, обшарпанный веник. Когда в косых лучах падавшего через окно солнца заплясали, зарезвились разноцветные пылинки, Абиш с ужасом замахал руками и зашипел:
— Убирайся!
Кеса не заставил его повторяться, спрятал веник, унес ведро, а затем, вытерев мокрые руки о засаленные брюки, осведомился:
— А наш почтенный руководитель?
— Здесь, здесь...
Приложив ухо к замочной скважине, Кеса прислушался, тронул дверь, но она оказалась закрытой. Голос Субханвердизаде приглушенно гудел — он разговаривал по телефону, — но, к сожалению, ни одного слова нельзя было разобрать.
А Кеса любил время от времени наведываться в кабинет председателя, подбирал с пола упавшие бумажки и аккуратно укладывал их на столе, подливая чернила в массивную чернильницу, чинил тут же в стороне карандаши и бормотал как бы себе под нос:
— Да ты совсем утомился! Даже голова исполина не выдержит такой нагрузки. Э, если б все служащие так старались, то на тебя одного не приходилось бы столько работы. Клянусь, в районе болеют душой за дело двое: наверху — ты, внизу — я!.. А Демиров — это, конечно, между нами — только распоряжается, а сам пальцем не шевельнет.
Субханвердизаде обычно не отзывался, но и не прерывал льстеца.
На беду, сегодня дверь была закрыта.
Выйдя на балкон, Кеса предался горделивым размышлениям. Ему очень хотелось, чтобы председатель вдруг разбушевался, начал кричать, к примеру, на Абиша, — тогда Кеса осторожно вполз бы в кабинет и посоветовал Субханвердизаде не портить себе кровь, — пригодится еще для иных великих свершений... Но куда лучше поджарить на керосинке яичницу, поставить тарелку на стол и сказать, будто ничего не случилось, заботливым тоном:
— Подкрепись, на тебе ведь лица нет, переутомился!
Тут-то Субханвердизаде и оценит своего наипервейшего помощника...
Что и говорить, курьеры всех районных учреждений уже признали Кесу своим старейшиной. Постоянно с ним советуются. Он и только он учит, как писать заявления, выхлопотать премии, какие вопросы поднимать на заседаниях месткома. Близок день, когда они назовут Кесу аксакалом, хотя на его подбородке нельзя разглядеть даже куриного пуха...
Неожиданно щелкнул дверной замок, Субханвердизаде зычно позвал:
— Эй, кто там!
Не успел Абиш встать, как Кеса вихрем промчался с балкона через комнату секретаря и, отдуваясь, предстал перед ликом своего благодетеля.
— Где ты пропадаешь, общипанная лиса? — с гневом обрушился на него председатель.
Фуражка была надвинута на самые глаза Субханвердизаде, шинель, несмотря на жару, застегнута на все крючки.
Только что высоко взлетевший в неудержимых мечтаниях, Кеса почувствовал, что по его извилистому хребту заструился холодный пот... Как бы ни был сердит председатель, но все же он не должен столь оскорбительно говорить с верным оруженосцем. Тяжко слышать подобные слова из уст человека, которого Кеса денно и нощно прославляет на всех перекрестках, за каждой застольной беседой. Но и возражать Субханвердизаде не приходится...
— В какой преисподней ты околачивался? — со свирепой настойчивостью спросил председатель.
— Ходил в деревню за сотовым медом, — еле слышно прошептал Кеса. — Для тебя! Хотел тебя попотчевать!.. Вот, — и он покорно схватил с подоконника узелок. — В реку свалился, чуть не утонул. А все для тебя, почтеннейший! Ведь медицина теперь признает мед чудодейственным лекарством. У меня все сердце за тебя изболелось. Ишь как глаза ввалились!.. Наверно, трудился всю ночь, очей не сомкнул из-за работы. Ну, можно ли так перенапрягать силы, ай-ай!
На Субханвердизаде эти умасливания не произвели ни малейшего впечатления.
— Мед? Еще зурну притащишь? — топнув сапогом, крикнул он. — Недоставало, чтоб ты загремел на базаре, разбудив даже спящих: «Кормлю колхозным медом председателя исполкома...» Да еще выдумал притащить прямо сюда, в служебный кабинет. У меня минутки нет, чтобы расписаться в получении зарплаты, а он такие фокусы затеял! Смотри, придавлю мельничным жерновом! Растопчу, как лягушку!
Схватив дрожащего Кесу за плечо, Субханвердизаде втащил его в кабинет.
— Почему я последним в районе узнаю об отъезде Демиро-ва? — Кеса тоненько пискнул. — Еще вчера ты, шакал, сын шакала, должен был пронюхать об этом!.. Что-о-о, ищешь лестницу, чтобы взобраться мне на плечи?
Аксакал — старейшина, старец, окруженный почетом и уважением-буквально — белобородый.
И, оттолкнув Кесу с такой силой, что тот стукнулся 6 стенку, Субханвердизаде вышел стремительными шагами из кабинета.
— Я в райком партии! — Приостановившись, не оглядываясь, он буркнул: — Мед отнеси на квартиру.
Увидев, что председатель уходит, Абиш с коротким стоном схватил со стола бумаги и полетел вдогонку.
— Товарищ Гашем, важнейшие срочные документы горой выросли, ради бога, подпишите!
— Хэ, Абиш-эфенди (Эфенди — господин, сударь; в данном случае звучит издевательски – ред.), отложи-ка, потерпи, — небрежно отмахнулся Субханвердизаде.
— Но, товарищ председатель, вы же сами вчера сказали, что хоть сегодня-то мы управимся со всеми делами! Боюсь, уедете куда-нибудь. Всего пять — десять минут!
— Послушай, заклинаю тебя, эфенди, дражайшим прахом твоего отца, уладь это без меня.
Чувствуя подвох в этих словах, секретарь отрицательно качнул головою:
— Вы же запретили мне принимать самостоятельные решения.
— И правильно сделал, что запретил. Если тебе подарили сукно на пальто, не заикайся о подкладке!.. — Субханвердизаде хмыкнул. — Или садись в мое кресло, а мне позволь думать о насущных нуждах района.
Абиш так и затрясся.
— А тут еще из райкома звонят... Не придумаю, каким прахом посыпать мне несчастную главу свою! — с усталым видом сказал он. — Ну, подпишите хотя бы самые срочные бумаги.
— Вижу, что кто-то науськивает тебя на мое достоинство, — подозрительно протянул Субханвердизаде, и остренькие его глаза так и укололи Абиша. — Ты... «элемент», смотри, худо будет!
Когда он ушел, секретарь в отчаянии положил голову на скрещенные руки.
Вернулся Субханвердизаде через полчаса и, отрывисто распорядившись: «Чаю!», прошмыгнул в свой кабинет, занялся таинственными переговорами по телефону с какими-то неизвестными лицами.
Абиш оживился: все-таки хоть какое-то подобие деятельности. Тель-Аскер поспешно соединил его с чайханой, и вскоре дородная Матан принесла жестяной чайник кипятку. Она захватила с собой и заварку в деревянном ящичке, дабы самой похлопотать, повертеться около Субханвердизаде, напомнить ему и кокетливым взглядом, и игривым жестом о блаженных временах... Почему председатель так неожиданно охладел к ней? Матан терзалась подозрениями.
В распахнутую дверь Субханвердизаде видел Матан, но к себе не позвал. И, закусывая губы от злости, красавица поплелась вниз по лестнице, громыхая пустым чайником.
Закутав полотенцем чайник, чтобы заварка как следует попрела, Абиш тщательно протер стакан, блюдце, выложил из банки на розетку кизилового варенья.
Субханвердизаде, сняв шинель и фуражку, курил, рассеянно поглядывал в окно.
— Кеса?
— Сию минуту! — Секретарь поставил стакан с чаем, сахарницу, варенье на круглый столик, накрытый скатеркой, и, выбежав в коридор, закричал: — Кеса-а-а! К товарищу председателю!
Через несколько минут явился Кеса, в кабинет он вошел боязливо, бочком.
— Чем занимаешься, ах ты, вор!.. Где шлялся? Кеса обиженно надулся и не проронил ни слова.
— Ну, давай помиримся, поп, — продолжал председатель беспечным тоном. — Проспал сегодня утренний трезвон, а? Под боком у какой-нибудь толстухи валялся! — И протянул ему свой стакан чаю.
— Я на тебя не обижаюсь, — с неохотой ответил Кеса. — Обижаюсь на свою судьбу, на злосчастье свое!
— Пей!
— Двери мечети открыты для всех, но собаке полагается быть стыдливой, — уклончиво сказал Кеса. — Как я могу прикоснуться губами к твоему стакану?
— За какими надобностями поехал Таир в Баку? — быстро спросил Субханвердизаде, понизив голос.
— Пока ничего не узнал... — Кеса виновато завздыхал.
— Вон отсюда, сын жабы! — рявкнул председатель, вырвав из его рук стакан, расплескав чай по скатерти. — Дармоед!.. Обнаглел? Живо собью спесь! — Вонзив палец в кнопку звонка, Субханвердизаде держал ее так до тех пор, пока в кабинет не влетел трясущийся Абиш.
— Что прикажете?
— Пей! — И показал на чай.
От неожиданности тот захлопал глазами.
— Пей, сын чуждого элемента!
Одним духом секретарь осушил стакан.
Тем временем Кеса ускользнул из кабинета, проклиная день, когда поступил на службу в исполком.
— Слушай, ты в хороших отношениях с управделами райкома, — сказал Субханвердизаде, — надо выведать у него причину срочного отъезда Таира... Почему в Центральном Комитете вспомнили о нашем захолустье? Что гласит телеграмма? Или по телефону вызвали?
Говорил он безучастно, будто о пустяках шла речь, но Абиш понял, что поручение важное. Не хотелось, ох не хотелось ему браться за это дело, но едва Субханвердизаде повел бровью, как у секретаря улетучилось все мужество.
— Слушаю, — вяло промолвил Абиш. — Там посетители. Не дают мне покоя. Может, начнем впускать по одному?
— Гони всех в шею! — последовал непреклонный ответ.
Секретарь с беспомощным видом поднял глаза к потолку, но спорить с начальником опять-таки не решился.
Едва он сказал внизу посетителям, что приема сегодня не будет, как на крыльце, в коридоре, прихожей загудели возмущенные голоса.
— Сколько ж дней здесь томиться?
— Почему меня, бедняка, занесли в список жирных?
— Все терпение лопнуло!
— А богачи по-прежнему блаженствуют! — взвизгнула какая-то женщина.
Субханвердизаде распахнул дверь и оглушительно рявкнул:
— Что тут за кулацкое восстание? Не мешайте заниматься государственными делами! Товарищ секретарь исполкома, распорядитесь!
Но на этот раз ему не удалось усмирить недовольных. По лестнице загремели сапоги и, отталкивая женщин, стариков, вбежал на второй этаж, ворвался в кабинет широкоплечий мужчина в рваном заплатанном пиджаке.
— Смилуйся, хозяин! — заныл он. — Совсем жизни нет... В кулаки записали! Это я — то кулак? Семья двенадцать душ, мал мала меньше. Да ты меня, хозяин, знаешь! И Кеса-ага тоже обещал...
— Тш-шш, — зашипел Субханвердизаде, словно ему отдавили в толпе ногу. — Немедленно прекратить!..
— Да я ж Курбан-киши; помнишь, у меня весною ночевал? — не унимался проситель.
— За-мол-чи! — раздельно отчеканил председатель и, покосившись на приоткрытую дверь, сказал потише: — Любое дело можно провернуть без крика. Не понимаешь, что ли? — И он кивнул за окно на видневшуюся в зелени тополей свежепокрашенную крышу одноэтажного домика райкома партии.
— Давай заявление и справку от сельсовета. Председатель написал в уголке заявления несколько слов.
— Покажешь в райфинотделе. Убирайся! Да скажи там, что даже кровавые слезы не разжалобят сегодня моего железного сердца. Пусть не ждут, — не до них. Налоговая политика по отношению к кулакам будет проводиться и впредь беспощадно!
Курбан-киши рассыпался в благодарностях.
Продолжительный звонок снова призвал Абиша к выполнению его нелегких обязанностей. Разбитый, измученный, он пошел в кабинет.
Субханвердизаде, приблизив к глазам какую-то бумагу, читал, шевеля губами:
— Бухгалтера!
— Слушаю.
Бухгалтера так бухгалтера... Абиша томила дума, что вече * ром придется унижаться перед управляющим делами райкома. Да и скажет ли хоть слово? Как будто не полагается доверенному лицу разглашать партийные тайны... Нет, пора, давно пора уносить отсюда ноги, исподволь искать какую-либо работку поспокойнее.
Главный бухгалтер, худощавый, долговязый, в сапогах с высокими, до блеска начищенными голенищами, держался с достоинством, вошел к председателю без доклада, лишь спросил, уже открыв дверь:
— Можно?
— Прошу, прошу, Мирза-эфенди, — засуетился Субханвердизаде. — Садитесь. Не хотите ли чайку?
— Нам некогда чаевничать-то, люди занятые, — пробасил Мирза; было заметно, что он не хотел отказываться от официальных взаимоотношений с председателем.
Тот растопырил пятерню и показал ее бухгалтеру:
— Требуется пять тысяч, Мирза. Всего-навсего!
— А можно спросить, из какого фонда и для каких надобностей?
— Из моего фонда. Из спецфонда, Мирза. Из незримого для посторонних фонда. — И Субханвердизаде хрипло закашлялся: видимо, это означало добродушный смешок.
Мирза с минуту думал.
— Завтра во второй половине дня.
— Не завтра, а сегодня. Через час! Во что бы то ни стало! -< В голосе председателя прозвучало раздражение.
— Банк уже закрыт для кассовых операций. Сегодня ничего сделать невозможно.
— Возьми у Найматуллаева из магазинной выручки, — настаивал Субханвердизаде.
— Незаконно.
— Кто издает законы, Мирза-эфенди, советская власть или главный бухгалтер?
Мирза невозмутимо пожал плечами.
— Законы для всех одинаковые. И для меня — скромного бухгалтера. И для тебя, товарищ исполком. В Москве пишут законы, в Баку. У нас своих законов нету.
Субханвердизаде не привык к таким разговорам, вспылил.
— Абиш, Абиш! — грозовые раскаты председательского баса не сулили ничего веселого. — Беги к Нейматуллаеву и возьми у него взаймы для исполкома пять тысяч. Всего-навсего. До завтра!
Абиш замялся, затоптался на месте, как стреноженный конь. И ослушаться Субханвердизаде он был не в силах, и в присутствии бухгалтера соглашаться на столь дерзновенный поступок тоже не мог.
— Магазинная выручка по закону поступает в банк, — напомнил Мирза твердо.
«Ну ладно, уедет Таир, я уж с тобою расправлюсь», — подумал Субханвердизаде.
И, рассмеявшись, крикнул:
— Вся выручка и пойдет в банк! За исключением пяти тысяч. Всего-навсего! — Устремив на побледневшего Абиша повелительный взгляд, добавил: — Иди!
Секретарь вышел.
Тщеславие Субханвердизаде, как видно, было удовлетворено покорностью Абиша. Помолчав, он сказал:
— Деньги предназначены товарищам Демирову и Гиясздди-нову. Спецфонд, райисполкома создан для оказания помощи руководящим работникам.
— Все равно незаконно, — Мирза с досадой поморщился. — Советский закон — меч: он сразит любого отступника!
— Значит,Мирза-эфенди, мы, большевики, идем против советских законов? — вкрадчиво спросил Субханвердизаде. — Так... Запомним. Твой отец случайно не был бакинским кочи? (Кочи — разбойник, хулиган; нефтепромышленники до революции вербовали из бакинских кочи шайки своих прислужников - ред.) Не он ли избивал при царизме революционеров?
— Не занимайся демагогией, товарищ Гашем! — Бухгалтер с достоинством выпрямился. — Меня не запугаешь. Советский-то закон меня и защитит. А кто мой отец, Алеша Гиясэддинов знает.
— Эх, старая крыса! — Субханвердизаде зло усмехнулся. — Мне угрожать вздумал? Из-за пяти тысяч? Всего-навсего... Когда паршивой козе приходит срок подыхать, она трется о посох чабана. Не слышал такой пословицы?.. Значит, открыто идешь против райкома партии и VIIV?..
У Мирзы задрожали губы.
— Я верен законам рабоче-крестьянского государства, — упрямо сказал он. — Не только пяти тысяч, но и пяти копеек незаконно не дам никому... Разрешите быть свободным?
— Иди, иди, да заблаговременно подбери тенистое местечко на кладбище! — расхохотался Субханвердизаде. — Подожди, — остановил он направлявшегося к дверям Мирзу. — Все ведь шучу, характер у меня такой... шутливый! Проверить хотел степень твоей политической бдительности. Спасибо! Советские финансы находятся в надежных руках.
Но, едва дверь захлопнулась, Субханвердизаде заметался по кабинету, как волк в клетке.
— Заживо сдеру с тебя шкуру, законник! — поклялся он, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу.
Пегая кляча была привязана к телеграфному столбу. Седло на ней было потертое, порыжевшее от дождей и жгучего горного солнца; у тощего коврового хурджуна, притороченного к седлу, был тоже неприглядный вид.
На этом ветхом скакуне обычно отправлялся в объезд дальних аулов председатель Контрольной партийной комиссии — ее называли «КК» — Сейфулла Заманов.
Сейчас он стоял у открытого окна и разговаривал с инспектором, давал последние указания, а на дворе хлопотал Аскер: то подтягивал подпругу, то звенел уздечкой. Пышные кудри парня, на расчесывание и укладывание коих он тратил уйму времени и трудов, растрепались. Он непрерывно бросал выразительные взгляды на Заманова.
«Чего приперся сюда этот телефонист?» — подумал старик и, высунувшись из окна, попросил:
— Э, Тель-Аскер, оставь моего арабского иноходца в покое. Юноша оглянулся по сторонам и, убедившись, что на дворе и на улице свидетелей не было, негромко сказал:
— Как отцу родному...
— Ну, заходи, заходи, — не удивившись, пригласил Заманов: он привык к таким неожиданностям.
Пригнувшись, Аскер нырнул в темную прикожую, как в омут. Он давно собирался побеседовать по душам с Сейфуллой-киши, которого уважал и любил всемерно, да всегда беспечность мешала: то просидит весь свободный от смены день в чайхане с приятелями, то отправится на танцы...
— Как отцу родному, — повторил он, войдя в тесный кабинетик Заманова.
Тот жестом попросил инспектора уйти, бросил на подоконник мятую кепку.
— Говори.
— Этот злодей, сын злодея змею заколдует, заставит выползти из гнезда! — запальчиво начал Аскер, от возбуждения не договаривая слова.
— Да ты о ком это?
— Как о ком? — удивился парень. — Конечно, о Субханвердизаде!
— Говори, говори! — И Заманов откинулся на спинку скрипучего стула, закрыл утомленные глаза; веки у него были припухшие, коричневые.
— Один солидный человек мне намекнул, что председатель освобождает кулаков от налогового обложения... Очень серьезный и близкий Субханвердизаде человек!
— Факты, выкладывай факты, — потребовал Заманов, не открывая глаз, но веки его задрожали.
Аскер растерялся. Намеки болтливого Кесы были до того ясны, что парень сразу поверил. Какие же еще факты нужны старику? Ведь Аскер пришел к нему с чистой душою, действительно как к родному отцу. Пусть сама «КК» и ведет следствие. У Аскера отец был бедняк, всю жизнь батрачил на деревенских богатеев. Как же можно их теперь освобождать от налогов? Тут что-то неладное...
— Со стороны многое кажется странным, — медленно произнес Заманов, постукивая карандашом по краю стола. И стол-то у него в кабинете был тоже старенький, колченогий, застеленный газетами. — В исполкоме, вероятно, есть точные цифры доходности того или иного крестьянского двора. Вероятно... — повторил он осторожно. — Вот исполком и принимает решение. Весь исполком, а не один председатель. А что, Кеса разве похваляется, что его слова достаточно, чтобы снизить налоги?
— А, конечно, — унылым тоном сказал обескураженный Аскер; непокорные кудри его упали на лоб. — Впрямую-то не говорит, но так получается!
— Понятно, понятно. Вот что, сынок, — и Заманов положил на ладонь Аскера легонькую свою руку с взбухшими фиолетового цвета жилами. — Сплетнями мне заниматься недосуг. Важнее дела есть. А вот за то, что пришел ко мне, спасибо. Ценю! И впредь заходи без церемоний. А почему в колхоз «Красный Октябрь» телефонная линия все еще не доведена? — быстро спросил старик.
— Да буря все столбы поломала.
— Гм, буря! А не «двуногие волки»? Аскер вздрогнул.
— Вот ты об этом бы узнал, — продолжал Заманов уже серьезно, доверительно. — Это тебя, комсомольца телефониста, непосредственно касается. А налогами уж мы как-нибудь займемся! Хорошо? Сходишь в горы?
Боевое поручение преобразило юношу: глаза засверкали решимостью, все тело напряглось, будто перед прыжком.
— Сейфулла-киши, для тебя...
— Ну-ну... — растроганно улыбнулся Заманов. — Заходи почаще. Да в чайхане поменьше околачивайся! К добру это не приведет. Ведь сам понимаешь!..
«Славный парнишка, — подумал он, попрощавшись с Аскером, проводив его -до дверей. — Конечно, в голове-то у него еще ветерок, и на всевозможные благоглупости способен... Но возмужает, закалится. Поумнеет!»
Заманов давно ощущал какое-то неблагополучие в районе и пристально вглядывался в окружавших его людей, пытаясь угадать: кто же сеятель зла, кто заводит интриги, склоки, распускает сплетни? И откуда взялась эта теория, что в горном районе немыслимо уничтожить «двуногих волков»? Не горы же рожают бандитов. Но если действительно кулаки из дальних аулов ускользают от налогового обложения, а бедняки стонут и расплачиваются за кулаков последним достоянием, то живучесть бандитов вполне объяснима.
Закрыв шкаф с делами, спрятав ключ, старик прошел в кабинет секретаря райкома.
Таир Демиров готовился к отъезду, копался в каких-то бумагах; вид у него был недовольный, замученный.
— Н-да, неутешительные итоги, — сказал он, поздоровавшись с Замановым, протягивая ему сводку, с подписью, Субханвердизаде. — Отстаем по сельскому хозяйству, серьезно отстаем!… Когда вертишься изо дня в день по заседаниям, то как-то этого не замечаешь. А вот принесли сводку... ;
Сейфулла промолчал.
— Только Наркомфин доволен: налоги поступают аккуратно, — горько усмехнулся Таир.
— Хотел бы я знать, кто платит эти налоги: кулаки или бедняки? — понизив голос, сказал Заманов.
Демиров с недоумением посмотрел на старика.
— Был у меня только что Тель-Аскер... — И Заманов рассказал секретарю райкома о беседе с телефонистом.
На осунувшемся лице Таира появилось мрачное выражение, он тяжело, прерывисто задышал.
— А тебе надо обязательно ехать?
— Вызов Центрального Комитета, — пожал плечами Демиров. — А вот ты-то зачем уезжаешь? Именно сейчас?
— Обещал. Люди ждут. Не могу же я обмануть, — объяснил Заманов.
— Ну, отложим разговор до моего возвращения, — предложил секретарь. — Постараюсь прилететь на крыльях! Ничего за несколько дней не случится.
— Будем надеяться, — без особого воодушевления сказал Заманов. — Мой скакун уже оседлан. Еду! Они обнялись.
У инженера был щеголеватый вид: бархатный пиджачок с наружными карманами, шелковая кремового цвета рубашка, пестрый, тоже шелковый галстук, низкая серая папаха; он непрерывно поправлял тоненькие, в ниточку, усики, гладил ладонью клинообразную бородку.
Развернув на столе Демирова листы синей бумаги, он с изысканной вежливостью водил пальцем по чертежу.
— Обратите внимание, товарищ секретарь, высота-то какая! Дворец!.. У ханов не было таких хором. А это — квартира директора школы: три комнаты, веранда.
Таир слушал со скучающим видом.
— Сколько ж еще лет вы будете строить эту школу?
— К осени обязательно закончим! — горячо воскликнул инженер и для пущей убедительности поднял обе, руки вверх, будто давал клятву господу богу.
— Ну, а остальные две? — ворчливо спросил Демиров. Инженер брезгливо пожевал губами, замычал:
— Да видите ли, товарищ...
— Вижу, вижу, — остановил его Таир. — Два года возитесь со школой в районном центре. Потому такой и чистенький!. Не без удовольствия он заметил, что инженер покраснел, смутился. — А в горных селениях дети занимаются в сырых старых домишках. Без печей, без окон, с прогнившими полами!.. За двенадцать лет построено всего три школы. И, заметьте, в долине, не в горах. Это ли не преступление!
— Но ассигнования, уважаемый товарищ, ведь урезают же все кредиты.
— Бросьте, бросьте, — раздраженно сказал Демиров, — это зависит от нас и только от нас... Давали району огромные деньги. Их растранжирили неизвестно куда! И сейчас правительство поможет горцам, — была бы гарантия, что деньги истратят с умом., — Прошу учесть, что в горные аулы лист кровельного железа не провезешь. Не на руках же нести!
— А! Вот мы и подошли к самому серьезному вопросу. — сказал Таир с непонятной инженеру радостью. — Действительно, нашему району прежде всего нужны дороги. Без дорог мы горцев к социализму не приведем!
— Но я работаю в системе Наркомпроса, — поспешил оправдаться инженер.
Стройный, легкий в движениях, Таир быстро шагал по комнате.
— Это и плохо, крайне плохо! Нужен свой районный инженер-строитель. А вы не остались бы в районе года на два, на три? — бросил он вопросительный взгляд на окончательно смутившегося инженера.
«Мужик-то как будто смекалистый, энергичный, — подумал Демиров. — И честный! Вот что главное — честный».
— Это зависит от вышестоящих инстанций, — уклонился инженер от определенного ответа.
— Гм, было бы ваше согласие, а нарком-го разрешит. Какие сомнения! — сказал Таир. — Поди, страшно расставаться с бакинской квартирой?
— Я подумаю, подумаю…
— Вот и отлично. — Демиров повеселел.
В кабинет вошел с переброшенным через руку мятым плащом Гиясэддинов, высокий, почти на голову выше Таира; лицо у него; было обветренное, кирпичного цвета, — загорел в горах; глаза — проницательные, с хитрецой,
— Пора, товарищ Демиров, пора, — сказал он укоризненно. — Собирались-то утром выехать.
— Да вот дела... — Таир показал на чертежи.
— Надо засветло перевалить горы, — продолжал Алеша, здороваясь с инженером. — Не приведи бог — туман. Придется заночевать где-нибудь.
— Ну что ж, заночуем…
— А «двуногие волки»? — вырвалось у инженера.
— Как-нибудь проскочим, — улыбнулся Гиясэддинов.
— Послушай, Алеша, а кто станет без нас заниматься здесь дорожным строительством? — укладывая бумаги в портфель, спросил секретарь.
— Как кто? Субханвердизаде. Демиров поморщился.
— Поехали! — И Таир резко тряхнул головою, словно пытался отогнать неприятные размышления. — Так вы подумайте над моим предложением, — напомнил он инженеру.
Заманов погонял скакуна, но тот не обращал на понукания всадника ни малейшего внимания, только щурился да отфыркивался, — путь дальний, торопиться нет надобности, овсом все равно ведь не попотчуют...
Вскоре Сейфулла бросил поводья. «Как-нибудь доберусь... Коняга, и верно, ленивая, но надежная: ночью не оступится с тропы».
Настроение у старика было отвратительное. Послала его сюда, в горный район, бакинская заводская ячейка с наказом бороться против бюрократизма, вымести метлой из учреждений всяческий мусор. А пришлось браться за винтовку, с тридцатого года врукопашную сходиться с бандитами, кулаками, заброшенными через границу диверсантами. Два годя прошло, а шайка Зюльмата по-прежнему бесчинствует в лесах, уходит от погони, скрывается в ущельях.
Таир Демиров всего полтора месяца в районе. И жалко его, и порой досада берет, что многого не замечает, а кое от чего и открещивается обеими руками.
Тем временем Субханвердизаде занесся, хозяином себя почуял. Скользкий человек, умный, дьявольски изворотливый!.. То и дело кляузничает в райкоме, что Контрольная комиссия, «КК», по каждой жалобе затевает дело якобы против исполкома. А что ж, Зама.нову не обращать внимания на жалобы? Жалоба — это горе советского труженика, беда его, слезы... Конечно, и кляузы попадаются, наветы, но нельзя же из-за них вообще отказаться от просителей...
Каждое заявление, письмо приходится процеживать сквозь дуршлаг, как говорится, чтобы отличить правду от кривды. И заниматься этим надлежит именно Заманову. Пусть Субханвердизаде всюду толкует: дескать, Сейфулла малограмотный. Старику начхать на такие сплетни!.. На партийных курсах в Бузовнах Заманов твердо усвоил ленинские заветы: опора на бедняков, прочный союз с середняками, беспощадная борьба против кулаков. Почему же председатель исполкома, когда Заманов освобождает середняка от непомерных налогов, буйствует: «Ты идешь на уступки кулаку?» Не сам ли Субханвердизаде обнимается с кулаками и подкулачниками, дабы сплотить вокруг себя единомышленников, возвыситься в глазах народа? Старик Заманов убежден, что председатель привык строить козни, выживать из района честных, принципиальных коммунистов, провожая их с музыкой — барабанной дробью на пустом ржавом ведре!
Пора бы райкому партии, самому Демирову собрать актив и сообща откровенно, душевно поговорить о деятельности исполкома. На людях-то все виднее... Как говорил Мирза Алекпер Сабир: давайте сбросим одежды, и пусть тот, у кого исподнее грязное, устыдится.
На партийном активе, пожалуй, туго придется и прихвостням Субханвердизаде — этим «элементам» вроде Дагбашева, Ба-ладжаева, Нейматуллаева.
Если вдуматься, то Сейфулле легче легкого уехать из района в Баку, вернуться на родной завод. Ни супруги, ни детей у Заманова нет, — странствовать сподручно... Но старик Заманов верен партии и до скончания своего века станет бороться там, куда его пошлет партия.
С прокладкой горного шоссе тоже творится что-то неладное. Крепко держится Субханвердизаде за двухколесную арбу, за караванные тропы!.. Ну, старик Заманов вот сейчас потолкует с крестьянами, выспросит: нужна ли им горная дорога, с автобусами, грузовиками. Нужна, — значит, сам и поведет их на стройку!
Субханвердизаде, нетерпеливо потирая руки, глаз не спускал с наручных часов: каждая минута казалась нескончаемой, как вечность... Но стрелка словно прилипла к циферблату, и Гашем неистово метался по кабинету.
Наконец вернулся Абиш, усталый, запыхавшийся до того, что слова не смог вымолвить, взмокшие волосы рассыпались по лбу. Раздраженный томительным ожиданием Субханвердизаде строго погрозил ему пальцем:
— Где ты валандался? Торопишься под топор, как осенний петушок?!
— Нейматуллаев был по вызову у товарища Гиясэддинова, — отдуваясь, сказал Абиш. — Потому я задержался.
В груди Субханвердизаде похолодело, но он спросил с глубоко безразличным видом:
— У Алеши? Что это понадобилось ГПУ от председателя райпотребсоюза?
— Откуда мне знать! — Абиш пожал плечами.
— Ив самом деле, откуда тебе, слизняку, знать! — пренебрежительно ухмыльнулся Субханвердизаде. — Принес?
Вместо ответа Абиш высыпал на стол из газетного кулька ворох грязных, пропахших хлопковым маслом и бараньим жиром денег: десятирублевки, пятирублевки были перевязаны суровыми нитками, расползлись по красному сукну аккуратными пачечками.
— Фу, грязь! — скривился председатель. — И что за подлец Нейматуллаев, новенькими-то не мог.разжиться?
Абиш хотел сказать, что и за такие-то деньги надо бы благодарить, но из предосторожности промолчал.
Не отрывая жадного взгляда от денег, Субханвердизаде схватил телефонную трубку, но ни Таир, ни Гиясэддинов из служебных кабинетов не отозвались. Неужели опоздал?.. Гашёму не терпелось подружиться с новым секретарем райкома партии, с Алешей Гиясэддиновым, а затем убрать с дороги Сейфуллу Заманова. Что-то слишком пристально начал старик Заманов вглядываться в жизнь и деяния Субханвердизаде. Ничего хорошего это не предвещало. Но без согласия Демирова и Алеши, конечно, с Замановым не совладать: орешек крепкий, зубы сломаешь...
— Где Кеса? Немедленно отыскать! — распорядился Субханвердизаде.
Абиш выбежал из кабинета.
Через несколько минут появился самоотверженный оруженосец, робко моргая, уставился на председателя.
— Почему не отвечают Демиров и Алеша?
— Уехали.
— Как так уехали?
— А вот так и уехали, — с издевательским спокойствием ответил Кеса. — Сели в машину, заклубилась пыль столбом. Я на проводах был — удостоился рукопожатия...
— Убирайтесь! — махнул рукою Субханвердизаде на Абиша и курьера.
Те незамедлительно скрылись.
«Даже не попрощались, — горько улыбнулся Гашем, закуривая. — Что за люди!.. Ну, пригласили бы выпить, поговорить. Не иначе, «КК» на меня клевещет, яму роет... Посмотрим, посмотрим, кто кого в пыль вдавит: амбал — ношу или ноша — амбала!»
Собрав со стола деньги, он бережно завернул их в газету, сунул пакет в карман шинели.
«Пошлю-ка им эти деньжата в Баку по телеграфу, — решил Субханвердизаде и сам подивился своей изобретательности. — Там-то они не откажутся... И у меня останется в руках докумен-тик — квитанции».
... Уже давно Кеса отбил в колокол положенные удары и этим дал знать служащим районных учреждений, что рабочий день закончился, уже пролегли поперек улиц лилово-синие вечерние тени; уже потянуло с гор холодком, а Субханзердизаде все сидел в кабинете, подперев кулаками подбородок.
На душе у него было скверно. Будто двуострый клинок занесли над его грудью Демиров и Алеша, — во всяком случае, так расценил их крепнувшую день ото дня дружбу Субханвердизаде, Его беспросветные размышления прервал Кеса: вытянув вдоль туловища длинные, до колен, руки, глядя куда-то в сторону, он буркнул:
— Колхозники-то не расходятся. Ждут! Справедливо сказано в народе: «Записался в кази, так не жалуйся, что голова болит» (Кази — мусульманский духовный судья - ред.).
— А сколько времени?
— Восьмой час.
— Значит, занятия окончились?
— Если я подал сигнала, то, пожалуй, занятия в учреждениях окончились, — согласился Кеса. — Я выполняю свои обязанности точно, по совести.
— Так чего тебе от меня надо? — рассердился Субханвердизаде. Скажи этим нахалам, этим попрошайкам, что сегодня у меня не было ни единой свободной минутки. Завтра приму, если, конечно, не заболею... Озноб так и трясет! — И Гашем нервно передернул лопатками. — Доведут меня до смерти эти бессовестные жалобщики!
Кеса не поверил ни одному его слову. Идти с пустыми руками к просителям ему не хотелось: ведь они давно его умаслили — то щедрыми обещаниями, то подарками.
— Поздно, разве теперь поймут? С утра томятся, ни крошки во рту не было, попытался он заступиться за собравшихся.
— Значит, мне придется найти нового курьера, умеющего объясняться с народом, — сказал, не поднимая на него глаз, Субханвердизаде.
Кеса поплелся вниз, в приемную, с таким видом, словно шел на плаху.
Тотчас его окружили со всех сторон, зажали, затолкали отчаявшиеся жалобщики.
— Целую неделю хожу, пороги обиваю!
— В Москву надо писать, товарищи, пусть присылают комиссию!
— Да мыслимо ли, чтобы при советской власти творились такие дела?
У дверей началась толкотня, но отважный Кеса, страшась расстаться с тепленьким местом, брыкался, словно испуганный мул, и вопил во все горло:
— Кулаки нападают на советское учреждение! Спасите-е-е!..
Тем временем Субханвердизаде выскользнул из кабинета, бросив на ходу Абишу: «Кажется, захворал, ухожу, присмотри тут за порядком!», и мигом скатился вниз по крутой лестнице, выскочил во двор, шмыгнул в калитку.
— Это ты, безволосый шайтан, во всем виноват!
— Уйди от двери, гнилой скопец!
Оскорбления хлестали неподкупного стража по лицу, словно пощечины.
Вот-вот началась бы потасовка, но появился бледный, с трясущимися тубами Абиш и громко, внятно сказал:
— Товарищ Субханвердизаде...
Просители притихли.
— ...покинул вверенное ему учреждение!
Ханум Баладжаева места себе не находила от рвущих душу мук ревности.
Обычно доктор в самую жаркую летнюю пору отправлял свою супругу и детей, недельки на две, на три, на прохладные эйлаги. Но в этом году еще пекло-то не наступило, еще студеными были ночи, а доктор Баладжаев настойчиво, изо дня в день, заводил разговоры о том, что пора семье бы отдохнуть в горном приволье. Ханум сперва не обращала внимания на эти советы, затем прикрикнула на мужа: «Сама знаю!», но призадумалась, а однажды бросила рассеянный взгляд на проходившую по больничному двору Сачлы и ахнула: так вот где кроется тайна-то... Разумеется, нахальная городская девица стала строить глазки доктору, обольщать и очаровывать, а тот, влюбчивый, как все пожилые мужчины, раскис, потерял голову и теперь спешит избавиться от богоданной супруги.
Но эти подозрения надо было проверить, и Ханум пригласила к себе в гости всезнающую Гюлейшу.
Было раннее утро, детвора еще наслаждалась сладким медовым сном, а Ханум, раскрасневшись, тяжело дыша, суетилась, потчевала Гюлейшу пирожками, вареньем, душистым чаем и свистящим шепотком допрашивала:
— Ай, девушка, Гюлейша-джан, заклинаю самим Хазрат Аббасом, разберись-ка в этой путанице!.. Ты дальновидней меня, все слышишь, все видишь. Я ж прикована к кухне, к детям, — шагу ступить некогда. С чего это мой на старости ерепенится, иноходью скачет? А?.. В кралечку, поди, втрескался, если норовит каждого лягнуть, как шалый жеребец?!
И, подсев к столу, облокотившись, поведала, что доктор изо дня в день твердит, что если незамедлительно не отвезти детей на дачу, то зимою их настигнут всевозможные болезни, с коими современная медицина справиться бессильна.
— А я ему, конечно, не перечу: уедем, хоть завтра уедем!.. Увезу сиротинок в самую глухую деревню и на лето, а захочешь — и на зиму, лишь бы тебе было здесь привольно!
Гюлейша поджала плоские губы.
— Что же все это значит, душенька? Раскинь умом!.. — прилипла к гостье Ханум.
Появление Сачлы пришлось Гюлейше явно не по сердцу. Грациозная голубоглазая девушка тотчас затмила в глазах всех юношей городка неуклюжую, похожую на квашню Гюлейшу. Кудрявый Аскер теперь сторонился ее, завидев Гюлейшу, переходил на другую сторону улицы. А ведь когда-то... Даже внимания не обращал на то, что Гюлейша старше его годами. И сам доктор Баладжаев почему-то не улыбался ей при встрече, как раньше.
— Разузнаю, все обязательно разузнаю, ай, Ханум-баджи! — запела польщенная откровенностью хозяйки Гюлейша. — Ох, эти мужчины!.. Мой бросил меня с двумя ребятишками на произвол судьбы, отправился гулять в свое удовольствие, резвиться, словно жеребенок весной. Да-а-а, стоит женщине чуть-чуть постареть, увянуть, как у мужчины леденеет сердце! Это уж завсегда так, не иначе.
— Верно, верно, душенька, справедливы твои слова, — подхватила Ханум Баладжаева, распалившись, будто Гюлейша масла в огонь плеснула. — Пока мой прозябал на незначительных должностях, так пятки мне лизал, а едва возвысился, отрастил себе брюшко — и сразу зазнался! После полуночи проснулся, петухом заливается! Юнец!.. Найти бы мудреца, который урезонил бы бесстыдника: «Ай, Беюк-киши (Киши — мужчина – ред.), к лицу ли тебе увиваться за кралями? Ты — отец семейства, у тебя дети...»
— Правду, правду молвишь, Ханум-баджи, — страстно воскликнула Гюлейша. — Это я, несчастная, была круглой дурой, выпустила из рук поводья!.. А ухватила бы покрепче уздечку, так не вырвался бы, не ушел, и я бы нынче не возилась с его сопливыми щенками! Правильно ты решила сразу загнать беса в камыш — прибрать мужа к рукам. Тут самое главное — не опоздать!..
Всласть почесав языки, насытившись беседой и обильными яствами, Ханум и Гюлейша порешили заключить тайный союз., сообща все выведывать и вынюхивать, глаз не спускать с доктора и ненавистной Сачлы. У Гюлейши были на это свои причины: ведь с помощью доктора Баладжаева она собиралась усвоить хотя бы азы медицинской науки, облачиться в белоснежный халат, павой разгуливать по больнице, и если не лечить больных, то уж во всяком случае запустить руки в кладовку. Но теперь корабль ее мечты затонул в морской пучине... Тут было с чего проникнуться лютой злобой к незваной горожанке!
И, обещав докторше свои бескорыстные услуги, направленные, как легко заметить, на укрепление семейного очага, Гюлейша удалилась.
Примчалась она к Ханум Баладжаевой уже на следующее утро, прислонилась к стене, будто ноги не держали раскормленную тушу, засунула руки в карманы халата и сообщила прерывающимся от волнения голосом:
— Кое-что разузнала. Ай, Ханум-баджи!.. Сердце-то тебе подсказало истину, одну святую истину.
— Чего ж ты узнала, ай, Гюлейша?
— Послушай, да твой блудливый муженек превратился в ее покорного раба! — И Гюлейша а ужасе сжала ладонями свои мясистые щеки. — Настоящий раб, валлах!
У Ханум задрожал пухлый подбородок.
— Сама видела?
— Что я — вся больница видит!.. Скажет ему Сачлы: «Умри!» — доктор тотчас помрет. Скажет: «Живи!» — и он воскреснет... Будто амбал, тащит в ее комнату из сарая и стол и кровать. Видела, своими очами видела; как собственноручно выискал ей отличный тюфяк, теплое, мягкое одеяло.
Хлебнув огневой вести, Ханум рухнула в кресло.
— Значит, готовит пуховое ложе? — простонала она.
— Значит, готовит! — кивнула Гюлейша. — Уже принес в комнату умывальник, картины по стенам развесил. Да он, миленькая моя, пеплом рассыпался у ее ног!.. «Что вам еще угодно, Рухсара-ханум? Присядьте, Рухсара-ханум!» Вот так и щебечет весь день.
Из широко раскрытого рта докторши вырвался протяжный вопль. Но тотчас она спохватилась, что дети в соседней комнате услышат, пошла, прикрыла плотно двери.
— А еще чего видела?
Гюлейша покровительственно усмехнулась.
— Дело-то не на глазах у всех людей делается, ай, наивная ты, Ханум!.. Но погоди, может, я тебя как-нибудь подтащу к замочной скважине — любуйся!
— Вот для чего он меня на дачу гонит спозаранку! — взвизгнула докторша. — Да покарает аллах искусительницу!
— Аллах-то зачем тебе понадобился? Сама сражайся! — раздувала чадный костер Гюлейша.
— Зубами растерзаю, своими руками разорву на мелкие кусочки! — выкрикнула в бешенстве Ханум.: — Остригу наголо эту блудницу, посажу, на осла лицом к запакощенному хвосту!
— Послушай, миленькая, я то чем провинилась? — отступила к входным дверям Гюлейша, не на шутку перепугавшись разъяренной тигрицы.
— Вознагражу! Подарками засыплю! — умоляла Ханум, сползая с кресла. — Поймай их на месте преступления, Гюлейша-джан! — Она сорвала с шеи ожерелье, швырнула в руки гостье. — Все, что накопилось в этом проклятом доме, тебе, только тебе отдам!.. Пусть воют с голоду его мерзопакостные детишки! Да я еще замуж выйду за лихого молодчика, ему, Беюк-киши, отомщу! — Докторша, как видно начала заговариваться.
— Ах, нет, нет, мне ничего не нужно, — отнекивалась Гюлейша, припрятывая тем временем поглубже в карман халата ожерелье. — Жалею твоих ни в чем не повинных детишек!.. Чтоб городская шлюха разрушила семью? Осиротила детей? Твое место нахально заняла? Ни-ко-гда!.. Но, миленькая, если разобраться, он с умыслом отсылает тебя так рано в эйлаги. Чтобы простор себе обеспечить, развязать руки!
— Хазрат Аббасом клянусь: гнездо разрушу, детей швырну в подворотню, подберу в горсть полу платья и помчусь прямо в Москву с жалобой! — Клятва была такой пространной, что Ханум замолчала на миг, отдышалась. — Посмотрим, как этот фельдшер тогда завертится! —собравшись с силами, продолжала она визжать. — Я его выведу на чистую воду! Ну, сделался солидным человеком, так блюди себя, не выкидывай фокусы, не возись с кралями, которые годятся тебе в дочери! Ах, ах, ах!.. Где ж сейчас этот дохтур, где?
— Где ему быть? — Гюлейша с хладнокровным видом пожала плечами. — Конечно, у Сачлы!
Гюлейшу Гюльмалиеву в прошлом году единогласным решением месткома выдвинули из чайханы на постоянную работу в больницу.
Доктор Баладжаев на всех собраниях и заседаниях слезно жаловался, что в районной больнице не хватает медицинского персонала. Вероятно, под влиянием его речей и появилось на белый свет это странное решение месткома:
«Ввиду того, что товарищ Гюлейша Гюльмалиева является местным кадром и проявляет пылкий интерес к медицинской науке, рекомендовать ее к выдвижению в больницу».
Доктор Баладжаев, прочитав решение месткома, решил, что Гюлейша станет работать в больнице сиделкой, нянечкой: ведь только что закончила, да и то с грехом пополам, курсы ликвидации безграмотности, а в голове- ветерок.
И, обнадежив членов месткома, что выдвиженке будет оказана посильная помощь, доктор удалился в служебный кабинет, где и занялся «изучением» иностранных медицинских книг.
Он постоянно жаловался знакомым, что медицинская литература на азербайджанском языке еще бедна, скудна, что труды русских ученых прибывают в горные районы со значительным опозданием. И посему волей-неволей приходится штудировать зарубежные издания, дабы быть в курсе новейших чудодейственных научных открытий.
Весь широкий письменный стол в его больничном кабинете был завален толстыми фолиантами, книгами. Стоило к ним прикоснуться, как пыль взвивалась столбом...
Если кто-то из посетителей стучался в дверь, то доктор говорил вялым, скучающим тоном:
— Войдите!
И еще плотнее припадал к раскрытой книге, показывая, что он всецело поглощен чтением.
Посетитель робко замирал на пороге.
— Садитесь, садитесь, — бурчал Баладжаев, снимал очки, протирал платком утомленные глаза.
Вошедший усаживался на кончике стула, с благоговейным видом взирал на книги, на доктора.
— Что это за учебники, ай, доктор? Как взглянешь, аж в глазах рябит!
— Медицина, — сухо отвечал Баладжаев, выбивая каблуком дробь по половице, чем и нагонял на пришельца еще пущий страх. — Медицинская наука! Если желаете ознакомиться — прошу.
— Да разве я пойму? Тут бездонное море-океан, а я плаваю-то мелко, у бережка! — смущенно хихикал посетитель. — На каком же языке написана сия мудрая книга?
— На американском, — не краснея заявлял Баладжаев.
— А эта? — И вошедший тыкал пальцем в рыхлый, покрытый пылью том.
— Эта на французском.
— Вон та?
— На немецком! — Доктор становился все важнее, все солиднее.
— А эта, в кожаном переплете?
— На латинском!
— О! О!.. — восклицал потрясенный посетитель. — И вы эти книги читаете в один присест?
На лице Баладжаева расцветала застенчивая улыбка.
— Что поделаешь, друг, — вздыхал он, — у меня нет иного выхода! Ты прав, медицина — это бездонный океан, и я, подобно водолазу, ныряю в пучину за крупицами, за кораллами знаний.
— Да, да, где уж нам, простым темным людям, проникнуть в тайны этого великого медицинского океана! — И посетитель окончательно терялся.
— Когда я буду посвободнее, то как-нибудь покажу тебе при помощи микроскопа всевозможных вредных тварей — микробов, возбудителей болезней, — великодушно предлагал доктор. — И ты поймешь, что если бы я не повышал ежечасно уровня своих познаний, то эти зловредные инфузории сожрали бы тебя — беднягу живьем в один миг!
После таких заверений посетитель спешил убежать, но всем родичам, всем знакомым, случайным собеседникам в чайхане рассказывал о глубочайшей образованности доктора Баладжаева и призывал возблагодарить аллаха за то, что тот, всемилостивый, направил в их горный городок Беюк-киши, светоча медицинской науки.
Супруга доктора Баладжаева, несмотря на свое массивное телосложение и солидный вес, была легка на подъем и понеслась в больницу, будто коршун, высмотревший с поднебесья добычу. Дышала она так шумно, что со стороны могло показаться — по двору больницы катится паровоз...
Сачлы только что сменилась с дежурства и сидела в своей комнатке у окна, читала роман. Книга волновала и увлекала ее, но часто, очень часто девушка со вздохом отрывалась от чтения и задумчиво глядела куда-то вдаль...
Разъяренная Ханум ворвалась без стука.
От неожиданности Рухсара вздрогнула, выронила книгу.
— Где же он? — пронзительно завела Ханум, и высокая грудь ее содрогнулась. — Если дохтур настоящий мужчина, то почему он прячется?
— Здравствуйте! — Девушка поднялась. — Это вы о чем, Ханум-хала? Не понимаю.
— Сейчас поймешь, — отрезала Ханум и с протяжным стоном нагнулась, заглянула под кровать. — Куда же он ушел, а? Где этот жеребчик, этот восемнадцатилетний шалун? Го-во-ри скорее, подлая!
Сачлы побледнела, всхлипнула.
А благоразумная Гюлейша, разумеется, в комнату не вошла, но притаилась в темном коридоре, дабы все слышать, а в скандал не ввязываться.
— Чего вы здесь ищете, Ханум? — жалобным голоском спросила девушка. — Да объясните вы мне толком!
— Сейчас объясню! — успокоила ее Ханум, тряся щеками. —
Не прикидывайся наивной, не смотри на меня, будто на сошедшего с небес ангела!.. Если у тебя, кралечка, косы длинные, так не хочешь ли ты их обмотать вокруг шеи и задушить меня?..
Приехала в район — лечи больных, исцеляй недуги! А ты зачем сбиваешь с пути истины человека, который тебе в отцы годится? Ты для чего разрушаешь мой очаг, обрекаешь детей-сироток на нищету?
— Ханум-хала, — взмолилась Сачлы, — да вы о чем? Что я вам плохого сделала?
И так трогательно прозвучал ее нежный голос, что даже сердце черствой Гюлейши дрогнуло.
Но Ханум теснила испуганную девушку, словно взбешенная буйволица:
— А! Попридержи своего коня! Не то я на уздечку бубенцов понавешаю — весь мир услышит! До звезд эхом перезвон долетит! Я тебя втисну в игольное ушко!.. Есть ли у тебя в Баку старшие? Мать жива? Напишу — приезжай, старая, полюбоваться своей гуленой.
Девушка заметалась по комнатке, как бы ища спасения от этой всклокоченной ведьмы, и, закрыв лицо руками, рухнула на узкую железную койку, забилась в рыданиях.
— Шельма! Смотрите, люди добрые, глядите, честные женщины, какой ярочкой прикидывается! — взвыла Ханум. А в коридоре мстительно улыбалась Гюлейша.
Ранним росистым утром доктор, получивший накануне изрядную встрепку от супруги, выскользнул из постели, затаив дыхание, молниеносно оделся, то и дело с ужасом косясь на храпевшую Ханум, полетел сломя голову в кабинет.
Лишь там, трижды повернув ключ в скважине, он почувствовал себя в безопасности, облекся в белый халат, нахлобучил на голову тоже белый колпачок и, оседлав1 переносицу очками в светлой металлической оправе, погрузился в мрачные раздумья:
Жизнь представлялась ему теперь безотрадной.
Зимою из столицы в район прибил и молодые врачи, но Баладжаеву удалось двух направить в отдаленные аулы, на фельдшерские пункты, якобы в целях улучшения медицинского обслуживания деревни, а третьего сплавить на шестимесячные курсы повышения квалификаций.
Так что Баладжаеву опять удалось сохранить в своих руках единоличную власть и над больницей и над здравотделом, и он верил, что его авторитет незыблем.
Но ведь больных-то все-таки нужно принимать ежедневно.
Попробуй откажи в приеме хоть единому страдальцу, так тут такое начнется, поднимется настоящее столпотворение, темные тучи задернут небо, из окон брызнут мелкими осколками стекла, гром загремит, будто артиллерийская канонада, и блеск молний ослепит глаза!..
Баладжаев был тихого нрава, превыше всего ценил спокойствие, ну и высокий оклад, он не выносил дрязг, любил строгую тишину вверенного ему медицинского учреждения.
И вот лелеемый и бережно охраняемый столько лет авторитет Баладжаева, его честь, его медицинская слава, его зарплата, — все может рухнуть, рассыпаться, как мякина, от необузданного гнева и ярой ревности супруги.
Понятно, что доктор был в смятении...
В дверь осторожно, чуть слышно постучали. Так вкрадчиво стучалась только Гюлейша, она, словно ласковая кошечка, царапалась коготком.
Баладжаев с досадой скривился.......
А ведь было время, когда он, заслышав это царапанье, это постукивание, резво вскакивал с кресла, опускал плотную штору, отмыкал дверь и принимал в объятия дородную красавицу, даже не задумываясь, скольким мужчинам до него она дарила свою благосклонность.
— Ну, чего там? — заныл он, впуская в кабинет Гюлейшу, но штору на окне не опустил.
Та сделала вид, что не заметила сей роковой перемены в поведении доктора.
— Ай, Беюк-киши, не будь вчера меня, так Ханум-баджи опозорила бы и себя, и эту бедняжку Сачлы, и тебя, самое главное — тебя! — замурлыкала Гюлейша. — Ну, какие у нее основания? Скажи!.. Мнительность все это, женские нервы! Не скрою, Сачлы сразу в тебя втюрилась. Еще бы, — мужчина бравый, бычок, ну вправду бычок в полном соку! Знаменитый доктор! Чего ж удивляться, что у девицы закружилась голова?
— Тшшш! Молчи-и-и! — зашипел Баладжаев, вертясь в кресле — Что было — прошло... Как говорится в народе: и хата наша, и тайна наша!
— Ай, доктор, меня ли тебе опасаться? — Гюлейша обиженно поджала свои губки. — Каждое словечко твое словно камень, прошенный в глухой колодец.
— Ладно, ладно, потише!
Но Гюлейше захотелось еще громче стучать по дну пустого ведра, чтобы окончательно смирить перетрусившего Беюк-киши.
— Надо бы все-таки отправить девицу куда-нибудь подальше, — начала она строго. — В самую отдаленную деревню! Не приведи бог, повторится скандал... Вся вина обрушится на твою шею, миленький. До сих пор Сачлы нежилась на солнцепеке, только и знала, что расчесывала свои косы, — гляди, гляди, как бы они не превратились в ядовитых змей!..
Доктор в страхе зажмурился,
— Пусть в горах спустит жирок буржуйская дочка! — продолжала с требовательным видом Гюлейша. — А тем временем ты здесь зальешь водою пламя, рвущееся из уст Ханум. Иначе молва докатится до Баку, до наркома здравоохранения! И враг выскочит из засады, приставит кинжал к твой груди. Значит, посылай девицу в горы!
— Это не так легко, — пробормотал доктор, чувствуя, что язык его прилип к гортани. — Валлах, это не легко!..
— Легче легкого! — отмахнулась от его доводов Гадлей-ша. — Иначе Ханум-баджи станет посылать телеграмму за телеграммой в Москву. Разве ты не знаешь, какая она дура?
Беюк-киши кивнул: дескать, знаю...
— Ты бы хоть ее подучил на курсах ликвидации безграмотности, — посоветовала неотвязная Гюлейша. — А Сачлы — в деревню! И все, вессалам!
— Дай ты мне хоть опомниться, ай, гыз (Гыз — девушка – ред.), Гюлейша, — взмолился доктор.
... Все скамейки в приемной у дверей, на крыльце были уже заняты больными. При беглом взгляде можно было заметить на их лицах печать неизгладимых страданий. Но если бы понаблюдать за ними более внимательно, то через минуту стало бы ясно, что собрались здесь спозаранку больные, привыкшие аккуратно, постоянно лечиться, находящие в самом курсе лечения неизъяснимое наслаждение. Все они отлично знали друг друга, еще на больничном дворе приветливо здоровались, спешили поделиться свеженькими городскими сплетнями. В разговоре они воздавали похвалы мышьяковым уколам, но решительно браковали все возможные пилюли. Из карманов они вытаскивали целые пачки старых рецептов. Всячески прославляя доктора Баладжаева, они под страшным секретом сообщали друг другу адреса знахарей.
Каждый из этих больных где-то служил или, во всяком случае, получал зарплату, а посему делал вид, что спешит в свое учреждение, и норовил протолкаться без очереди.
— Вот-вот и Кеса ударит в колокол!
— Ох-ох, столько работы, а вот приходится здесь торчать без малого весь день!
— Да-а, хуже этого нет — ходить по докторам! Едва в открытые окна донесся протяжный тугой звон сигнального колокола, как в приемной закипела ссора.
— Товарищ, сядьте на свое место!
— Это и есть мое место.
— Сын мой, твоя очередь у двери.
— Я — ответственный работник, без моей подписи не отправят телеграмму в Баку!
— Очень нужны там твои телеграммы...
— Потише, потише, знай, с кем разговариваешь, невежа! Мой муж...
— Ай, ногу отдавили!
Доктор Баладжаев в этот момент решил отправиться домой, проведать добродетельную супругу — не затевается ли там новый скандал? Но все пациенты, завидев любимого доктора, повскакали с мест, загородили ему путь.
— Ради бога, почтеннейший!
— Если бы не работа, то разве я стал бы приставать к вам, благодетель?
— Мы — люди служащие, подчиненные...
Приложив в знак повиновения руку к правому глазу, доктор вздохнул и вернулся в кабинет. Угнетало его и полнейшее неведение относительно сегодняшних намерений супруги, и то, что Сачлы передала через сиделку: больна, на утренний прием не выйдет... Взглянув с ненавистью на удовлетворенно улыбавшуюся Гюлейшу, доктор крикнул:
— Ну, чья очередь? Заходите!
В приемной забурлил водоворот, словно в перехваченной плотиной горной речке, — все толкались, спорили, ругались, норовили оттолкнуть друг друга от двери.
Первым все же ворвался потный, взъерошенный Тель-Аскер: кудри его вздыбились, подобно высокой папахе.
— На моей ответственности весь телефонный узел! — кричал он оставшимся позади пациентам.
— Ладно, ладно, говори, чем болен, — оборвал парня сердитый доктор.
Но Аскер остолбенел в растерянности; ведь он предполагал, что попадет на прием к желанной Сачлы. Только ради нее — ясноликой — он и притворился, что угнетен недугами.
Гюлейша попыталась прельстить юношу многообещающей улыбкой, но Аскер в. негодовании отвернулся, насупился,
— Что у тебя болит, Аскер Аскеров? — нетерпеливо спросил
Баладжаев.
Парень с задумчивым видом начал обозревать потолок. «Господи, ну что я за несчастный такой, почему мне так не везет?» — подумал он.
— Да ты что, рехнулся? — И доктор перевел на Гюлейшу вопросительный взгляд.
А та сразу же смекнула, где кроется тайна, — выпрямилась, отвернулась к окошку.
Знаете, доктор, — залепетал юноша, — учащенно, тяжело задышав, — знаете... вовсе лишился аппетита. Язык пылает во рту, как раскаленный уголь! И все тело ломит!
— Высунь язык! — приказал доктор. — Ишь какой сладкоречивый язычок... Болтливый язычок, разносит по городу все сплетни!
— Кажется, я не дал оснований... — покраснел Аскер.
— Ладно, ладно!
Гюлейша подошла поближе, тоже с заинтересованным видом начала рассматривать язык Аскера.
— Малярия! — поставила она диагноз.
— Малярия, — согласился юноша и показал ей увесистый кулак: с Гюлейшой он не стеснялся.
Доктор только крякнул от такой наглости Гюлейши, но нехотя улыбнулся, написал рецепт.
— Три раза в день по столовой ложке до еды.
— Слушаюсь.
— А эти пилюли станешь глотать перед сном.
— Буду глотать перед сном! — уныло повторил парень.
— Если перестанешь сплетничать, то завтра забудешь о всех хворостях! — отрывисто сказал доктор и рявкнул: — Эй, кто там следующий?!..
Он хотел после ухода Аскера задать нахальной Гюлейше приличный нагоняй: вздумала раньше доктора ставить диагноз, окончательно распустилась... Но хитрая красотка шмыгнула в приемную за Аскером, пропустив в кабинет очередного больного.
Догнав парня на крыльце, Гюлейша грубо схватила его за плечо и прошипела:
— Так ты, развратник, симулянт, хотел получить лекарство от Сачлы? Будто я не вижу... Как же, новый кадр! К ней потянуло!
— Ради бога, душечка...
— Ты бога благодари, что я не раскрыла твоей симуляции! — зло сверкая подведенными глазками, сказала Гюлейша. — За такое дело и к прокурору потащить можно!.. Скорее ты увидишь без зеркала собственные уши, чем ее коснешься!
— Эх, ничего ты не понимаешь, — вздохнул юноша.
— Я понимаю, что все вы, от старика до подростка, юбочники, вероломные развратники! И тебе-то я верила, тебя, подлеца, любила, — негромко простонала Гюлейша и как бы от нестерпимой сердечной боли закрыла ладонью лицо. — И как любила!.. Ах, ветреник! Ах, бесчестный обольститель!
— Слушай, ведь кругом люди, — прошептал Аскер.
— А что мне люди? — Гюлейша горько улыбнулась. — Пусть слышат, пусть видят мой позор, мое унижение...
— Послушай, милая, в магазине бакинские духи, нежный запах, — решил изменить тактику Аскер.
— А-а-а, так, дешевкой ты от меня не отделаешься... Гони отрез крепдешина! — потребовала Гюлейша. — Иначе выцарапаю глаза этой приезжей блуднице! Будет знать, как отбивать у меня любимого!
Аскер махнул рукою.
— И отрез, и духи, только, ради всевышнего, отпусти душу на покаяние!