Сулейман Рагимов МЕХМАН Copyright – Азербайджанское издательство детской и юношеской литературы. Баку, 1956 Перевод с азербайджанского – Юфит Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав. 1 Заведующая учебной частью Мелике-ханум протянула Мехману свидетельство об окончании школы, пожала ему руку и вдруг крепко обняла. Седые, будто припорошенные снегом, волосы учительницы прикоснулись к черным кудрям Мехмана. - Сынок, - сказала она взволнованно, - ты учился в нашей школе десять лет. Десять лет назад ты пришел сюда маленьким мальчиком, а теперь, вот, уходишь взрослым... Я учила тебя родному языку. Часто за эти годы я ставила тебя в пример другим. А сегодня я провожаю тебя... - Мелике-ханум отступила на шаг, чтобы лучше видеть Мехмана. Она внимательно посмотрела ему в глаза. - И вот что я тебе скажу на прощанье... Мелике-ханум слегка подняла вверх свою руку с синими, вздутыми венами. Голос ее звучал твердо. - Профессию выбирай себе по душе. Но я хочу подсказать тебе, может быть, самое главное, самое, важное... Где бы ты ни работал, пусть душа и совесть твои будут кристально чистыми. Не совершай дурных поступков, даже если о них никто не узнает. Живи и работай так, чтобы не запятнать свое сердце даже малейшим, пусть самым незначительным, пятном. Даже таким, которое легко смывается. Мелике-ханум погладила руку Мехмана, словно испугалась - не обидела ли его: - Говорю это тебе, мальчик, по праву матери. Мать родила и вскормила тебя, и ты должен всегда чтить и уважать ее. Но разве не мать тебе и та, что учила и воспитала тебя... И я предостерегаю тебя... - Обещаю вам, как матери, - сказал Мехман и низко наклонил голову. - Обещаю... - Когда душа и совесть чисты - это великая гордость для человека! Человек тогда бывает смелым, мужественным, взгляд у него открытый. Душевная чистота придает людям несокрушимую силу, - их все уважают: родина, народ. Что может быть тяжелее на свете, чем прозябать с нечистой совестью? Ты молод, жизнь наша богата мудрым и глубоким содержанием. Будь достоин нашей новой жизни... Учительница еще раз обняла Мехмана, и еще раз ее седая голова коснулась черных волос юноши. - Немало учеников прошло через мои руки. Но ты... В тебе я всегда находила близкие, дорогие черты... как будто ты на самом деле мой родной сын... Мехман с глубоким уважением поцеловал руку учительницы и бережно спрятал свидетельство. Когда он был уже у двери, Мелике-ханум настойчиво повторила: - Пятно на совести - скверная вещь. Пятно делает человека робким, несмелым. Даже если никто о нем не подозревает, оно потихоньку душит человека, отнимает у него покой и сон... Может, эти слова неуместны сейчас, в этот праздничный день, но я говорю их от души, сын мой... Смотри, не забудь!.. 2 Длинный коридор был забит учениками. Девятиклассникам и восьмиклассникам нечего было делать в этот день в школе, они давно уже сдали последние экзамены, но и им интересно было узнать, с какими оценками окончили школу старшие товарищи. Шеренгами, взявшись об руки, прохаживались девушки. С шумом сновали взад и вперед подростки. Некоторые сидели на подоконниках. Выпускники, сбившись в кучку, громко разговаривали, показывая друг другу свои свидетельства. Лица у всех были оживленные. Мало кто выходил сегодня из учебной части грустный, с опущенной головой. Но если и были такие, то, стыдясь попасться на глаза товарищам, они немедленно покидали здание школы. Перед дверью кабинета заведующей учебной частью толпилось несколько юношей. Они с нетерпением ожидали, когда же, наконец, выйдет Мехман. Многие любили его и с искренним интересом хотели взглянуть на его отметки. Но были и завистники. Они говорили о Мехмане с подчеркнутым пренебрежением: - Как знать, сможет ли Мехман в вузе хорошо учиться? Ведь он робкий, как девочка! - заявил один из них. - Нет уж, милый, - поддержал другой. - В высшей школе не так-то легко стать любимчиком преподавателей. Там нужны твердые знания. - Разве у Мехмана не хватает знаний? - Хотел бы я знать, как это на самом деле он сумел все годы учиться только на отлично? Неужели у него никогда не было затруднений ни по одному предмету? Ни по геометрии, ни по физике... - Просто ему везло, счастливчик! - сказал другой выпускник с досадой. - Его все любят, а на меня, например, косятся, будто я сию минуту перебил камнями все стекла в окнах. - Ну, положим, Мехман был отличником только благодаря своему трудолюбию и усердию, - вмешался рослый, немного угрюмый парень. - Но не зря есть такая поговорка: пеший лопнет от зависти, если не посмеется над всадником. - Это что же - он всадник, а мы пешие, да? - Да, тот, кто не учится по-серьезному, так и останется пешим... факт... - Это еще неизвестно... Подумаешь... Дверь открылась, и юноши, позабыв о споре, устремили глаза на Мехмана и провожавшую его Мелике-ханум... Она задержалась на мгновение у двери, заметив, с каким нетерпением товарищи просят Мехмана показать свидетельство. А друзья шумели вокруг Мехмана. Они все-таки заставили его показать свои оценки. Зулейха, стройная полная девушка с длинными черными косами, гулявшая с тремя подружками, потянула за собой девушек. - Можно и мне взглянуть? - обратилась она к Мехману, но тут же смутилась и покраснела. - Обыкновенное свидетельство, как и у всех, - ответил Мехман. - Не бойтесь, мы не съедим его, - осмелела Зулейха и взяла бумагу из рук Мехмана. - Мы, - она обвела взглядом подруг, - мы просто хотим посмотреть, каковы ваши успехи. Правда, девочки? И все вчетвером со смехом, с громкими возгласами стали разглядывать свидетельство. - Ух, ты! Смотри, как миленькие, одна в одну... - Отлично! Отлично! Вот это, девочки, отметки! Мехман от смущения покраснел так густо, что товарищи стали смеяться над ним. - Поздравляем, - крикнула Зулейха. - Браво! Мехман не мог ничего ответить. Он хотел только одного - поскорее незаметно уйти. Наконец ему удалось вырваться из плотного круга. Зулейха с подругами снова начала прогуливаться по коридору. - Послушай, Зулейха, интересно: кем будет Мехман? - Я лично буду врачом, - ответила Зулейха. - А он пускай будет кем хочет. Мне-то какое дело? - Как это какое тебе дело? Ты четыре тетрадки стихов посвятила ему, а теперь - какое мне дело? Разве можно так быстро забыть свои чувства?.. Сделай и его врачом!.. - Ну что за профессия - врач? Одно только слышишь - стоны, вопли, охи да вздохи больных. Ох, доктор, больно, ах, доктор, спасите меня! - Лучше уж стать инженером, - вмешалась другая девушка. - Техника - дух нашего времени. Врачевание было известно тысячи лет назад, уже тогда знахари лечили людей травами... - Но, девочки, для того, чтобы стать инженером, надо знать математику. А Зулейхе приходится подвергать себя джебру, когда надо учить джебр...1 - Не так уж страшно! Летом мама возьмет репетитора, я подготовлюсь. Заговорила еще одна ученица: - Ну, что такое инженер, подумайте? Вечно он в мазуте, среди машин, среди железных обломков, всегда в пыли, в грязи, в извести... Придешь к отцу на работу, не разберешь: кто там рабочий, кто инженер. Я лучше буду учителем, это самая чистая профессия. Несколько часов в день занимайся с учениками, а все лето - целых три месяца - проводи где хочешь. Хоть на курорте! - Тоже, нашла что хвалить, - возразила подруга. - Учителю приходится очень много говорить. Так можно привыкнуть, что даже во сне челюсть сама собой будет двигаться. - А кем ты будешь, милая? - Я? Конечно, артисткой... Пока буду играть в нашем драмкружке, а в будущем году запишусь в студию драматического театра. Я только об одном мечтаю: сцена, аплодисменты... Я выхожу на сцену в шелковом платье, в гриме, зал дрожит от рукоплесканий. Ой, девочки! - Подумаешь - грим! Боже упаси. Разрисовывать себе лицо, надевать на голову противный парик! Гадость... То будешь замуж выходить на сцене, то умирать, то на свадьбе плясать. Хороша профессия! Однажды при моей маме зашла речь о сцене, так она чуть не побила нас всех... Я даже пожалела, что заговорила... Тоненькая ученица с острым носиком, самая веселая я резвая, напомнила со смехом: - Девушки, девушки, опомнитесь. Нам еще, ой, как далеко до окончания десятого класса. Еще учиться и учиться. О чем вы спорите? Все нужны - и инженеры, и врачи, и хорошие артисты. Но... мы еще посмотрим, что будет с нами... Посмотрим, кто вернется со свидания с незатронутым сердцем, а кто не вернется и выйдет замуж... - Кто же, например, не вернется? Интересно. Все повернулись и посмотрели на Зулейху. Девушка с острым носиком поклонилась и пропела: - «я жизнь отдам тебе, девушка! Я мехманом2 буду твоим»... - Аи-аи, какой талант пропадает! Почему же ты не поешь по радио, перед микрофоном? - Как раз я собираюсь для всего мира спеть по радио песнь о Мехмане и Зулейхе... - Не болтай глупости... Девушки, имейте совесть - Зулейха покраснела и, растолкав подруг, отошла в сторону. Но они все шутили: - Ах, Мехман больше не придет в школу... Никогда... - Мы не увидим его больше. - Девушки, это Зулейха готова отдать жизнь за Мехмана и петь для него, а он даже во сне не глядит на нее! - А как же письма «Мехману от Зулейхи», которые летят к нему, как птицы? - Они остаются без ответа... Летят, машут крыльями, но никто не видит, на какую ветку они садятся... Зулейха издали сердито крикнула: - Нечего вам лезть в чужую жизнь... Не ваше дело! 3 Старая Хатун заждалась своего сына. То и дело подходила к дверям взглянуть, не идет ли ее Мехман. Услышав, наконец, его шаги, она широко распахнула дверь. - Входи, родной мой... Получил свой документ?.. Мехман достал свидетельство, отдал матери. Хатун благоговейно поцеловала край бумаги и, простерев рука к небу, сказала: - Слава тебе, господи, прошли десять лет учения! Хатун всегда интересовалась успехами своего сына и внимательно разглядывала его отметки. Она сразу заметила, что это свидетельство отличается от прежних: лист был большой, плотный, и надпись на нем какая-то особенно торжественная, позолоченная. Мать крепко обняла Мехмана. - Я вижу, сынок, я вижу, что здесь все высоко. Сыночек мой, очень и очень высоко!.. Я понимаю. На следующий вечер Хатун по случаю окончания сыном школы приготовила хороший плов, а Мехман пригласил к себе товарищей. Они с наслаждением ели плов, а Хатун, раскрасневшаяся, с большой ложкой в руке, любовалась ими. Окинув взором свою маленькую, бедно обставленную комнату, она вдруг сказала с сожалением: - Сыночек, если бы у нас была лучшая комната, мы бы пригласили сюда твою вторую мать - твою седоволосую учительницу. - Мы обязательно пригласим ее, мама, - согласился Мехман. - Как только мы отремонтируем и приведем все в полный порядок... - Да, наша Мелике-ханум, действительно, прекрасный человек, а для тебя, Мехман, она всегда была словно мать, - вмешался один из друзей Мехмана - Салман. - Она такая добрая и благородная... Немало сделала она для нас. - Она редкий, большой души человек, - подтвердил Масум. - Всю жизнь она посвятила воспитанию хороших детей... Мы многим ей обязаны. - Имя Мелике-ханум никогда не сходило с уст нашего Мехмана, - сказала Хатун, окинув любовным взглядом сына и собравшуюся за столом молодежь. - Имя хорошего человека всегда произносят с добрым чувством... Весь вечер друзья говорили о Мелике-ханум. Рассказывали, как впервые от нее услышали про Пушкина, вспоминали, как она поймала одного из них с папироской, как отчитала Салмана за подсказки, как помогала отстающим ученикам, ободряла, поддерживала дух. «А помните, ребята, когда я не смог ответить, она...» - «А помните, когда у Али убили брата, Мелике-ханум...» - «А помните наш спектакль? Мелике-ханум радовалась...» Когда гости разошлись, Хатун под впечатлением этих разговоров сказала Мехману: - Ведь я правду говорю, сынок, - когда ты окончишь высшие науки, начнешь зарабатывать, мы сможем украсить нашу комнату, купим ковер, и тогда мы пригласим твою любимую учительницу. Ведь это такая почетная гостья. С самого твоего детства она любила тебя, всегда меня при встрече утешала, ободряла: «Не бойтесь, Хатун, - говорила она мне. - Мехман хороший, чуткий мальчик. Он, когда вырастет, так будет ухаживать за вами, что вы забудете всю горечь своей тяжелой жизни!» Я плакала, а она все говорила, очень хорошо говорила... Ведь она знала, что я вдова, простая работница. - Хатун задумалась, потом вдруг повернулась к Мехману: - Сказала ли она тебе что-нибудь на прощание? Не может быть, чтобы она без благословения отпустила тебя, она знает, что у тебя нет отца... - Мелике-ханум сказала: «Сынок, береги свою душу, пусть будет она чистой, смотри, не запачкай, не запятнай ее». - Это значит, пусть имя твое будет честным, не так ли, сынок? Хатун опять задумалась. И глаза ее стали влажными: - И я, сыночек, хоть я и неграмотная, тоже так говорю тебе... Чистое имя, чистое сердце дороже золота, дороже любой драгоценности! 4 Время шло стремительно. Многие из ребят, окончивших школу, уже подали заявления в институт, в университет, стали готовиться к приемным испытаниям, а Мехман все еще колебался, продолжать ли ему учебу или пойти на работу. Он и решил посоветоваться с матерью. - Скажи, мама, не пора ли мне начать работать и помогать тебе? - А как сам думаешь? - Хатун испытующе посмотрела в лицо сыну, - Пока я дышу, пока мои руки еще крепки, ты учись, сыночек, а я буду работать. В школе ты первым был, почему тебе не быть таким же и сейчас, когда начнешь изучать еще более трудные науки? - Видишь ли, теперь передо мной много разных путей, - начал объяснять матери Мехман, - а надо выбрать единственную дорогу. Один становится учителем, другой - инженером, третий - агрономом, четвертый - врачом, пятый - юристом... И все профессии очень нужны для нашей Родины. - А что тебе по душе, сыночек, по какой дороге тебе лучше идти? - Хатун улыбнулась, по ее морщинистым щекам катились слезы. Но это были слезы радости. - Какая дорога лучше? - Я хочу знать твое мнение, мама! - Если ты хочешь посчитаться с моим мнением, будь врачом. А знаешь, почему? Медицина - это хорошее дело, врач всем и всегда нужен. И другим и тебе, и добро будешь делать, и ходить всегда в чистом, белом как снег халате. Мехман опустил глаза: - А я, мама, хотел изучать совсем другие науки. - Какие, сынок? - Я хочу быть юристом. - А что это такое, сынок? Ты уже говорил это слово - юрист, но я не поняла... - Юрист - это человек, мама, который стоит на страже закона, на страже права... - Закона... права... Но как называется дело, которым он занимается? В чем состоит его служба? - Служба? Он может быть народным судьей, прокурором... - Нет, нет, сыночек, нет, - с внезапной решительностью возразила Хатун. - Иметь дело с преступниками, судить людей... Ни за что... Зачем тебе лезть в грязь? Обо всех этих строгих прокурорах разные толки идут. Не спорь! Ты не знаешь... а я знаю, что случилось с сыном Гюльсум. Он был совсем не виноват, а его засудили. Может быть, тот прокурор даже взятку взял... Вот в тот день, когда были ребята, ты говорил о чистоте, о том, что надо беречь свое имя. А теперь... Нет, нет, нельзя!.. Подальше от такой службы, разве мало других наук, которые дадут тебе верный кусок хлеба? Пусть лучше все будут тобой довольны - и учительница твоя, и все отцы, матери... А то нашел себе дело: суди, приговаривай... Нет! Мехман стал настаивать: - Нет, мама, я много думал об этом. Я хочу быть юристом, мама. Честным юристом, образованным. Я хочу отстаивать нашу законность, защищать нашу общественную собственность, права граждан... Мехман говорил долго, стараясь объяснить матери, как интересна и почетна будет его работа, и, кажется, наконец, убедил ее. - Ну, что мне спорить, сынок? Говорят: «Красиво то, что по душе человеку». - Хатун развела руками и вздохнула: - Ты все равно пойдешь по пути, который выбрал. Но я буду с тревогой следить за тобой, я буду думать о, господи, ты сам помоги моему мальчику, ты сам убереги его от недобрых дел и недобрых мыслей... Мехман засмеялся: - Мама, мне еще четыре года учиться. А ты уже торопишься схватить бога за полы и просишь о помощи. Не утруждай его преждевременно, беднягу... Хатун не понравилась шутка сына: - Сердце мое неспокойно, сынок. Я надеялась, что ты будешь лечить людей, спасать их от смерти, а получилось так, что ты будешь судить да наказывать... 5 Мехман поступил на юридический факультет. Профессор Меликзаде - декан факультета, делая доклад о приеме нынешнего года на общем собрании преподавателей и студентов, с гордостью говорил: - Положение с приемом изменилось. Раньше лучшие выпускники средних школ шли только в медицинский институт, в индустриальный и в другие высшие школы. К нам приходили чаще те, кто терпел там неудачу. Теперь этого никто не может сказать... тяга на наш факультет большая... В числе студентов нового приема есть замечательная молодежь, отлично учившаяся в средней школе. Вот к примеру... - Профессор порылся в лежащей перед ним стопке личных дел и вытащил одно из них: - Мехман Мурад оглы Атамогланов. Вот его отметки: отлично, отлично, отлично!.. - В зале начали аплодировать. Мехман весь съежился, не зная, куда деваться. Ему казалось, что все на него смотрят. Профессор поднял руку. Зал затих. - Ну что ж, - сказал Меликзаде, - пожелаем молодым студентам и впредь оставаться отличниками... - И он продолжал свой доклад. Так получилось, что уже с первых дней имя Мехмана Атамогланова стало известным на факультете. А тут еще в газете опубликовали большую статью профессора об итогах нового приема. Среди первокурсников упоминался и Мехман. На учебу Мехман набросился с жадностью. Хатун говорила ему: «Не изнуряй себя, мальчик. Нельзя все ночи сидеть над книгами. Молодость не вечно длится. Пойди пройдись по бульвару, подыши свежим воздухом». - Он отвечал задумчиво: «Нет, мама, я не моту... Мне столько нужно еще прочесть, и если бы ты знала, как интересно узнавать новое...» Не удовлетворяясь одними учебниками и конспектами лекций, он часами просиживал в библиотеке, рылся в документах, в рукописях, стремясь прочесть все, что было когда-либо написано великими законоведами разных времен и народов. Об энергии и неутомимости Мехмана товарищи отзывались с уважением. Особенно восхищались его ораторскими способностями. Однажды в кабинет декана профессора Меликзаде явилась седая Мелике-ханум: - Можно к вам? - вежливо спросила учительница. Профессор поднял голову. - Пожалуйста, входите, - ответил он и пошел на встречу посетительнице. - У вас учится один из моих сыновей. Зашла узнать о нем... Профессор попросил ее сесть. - Кто ваш сын? - Мехман Атамогланов! - О, замечательный молодой человек, - произнес профессор. - Прекрасное чувство логики, сила доказательства. - Профессор посмотрел на свои ручные часы. Он нажал кнопку звонка, вошла высокая, немолодая уже, подкрашенная и завитая женщина. - Через десять минут будет перерыв. Прошу вас вызвать ко мне студента первого курса Атамогланова. Секретарша вышла не сразу. Не торопясь, она зажгла папироску, выкурила, пристально разглядывая седую Мелике-ханум. «Может быть, дочь этой женщины имеет какое-нибудь отношение к Мехману? Зачем она пришла? - беспокойно подумала секретарша. - Надо разузнать, в чем дело, и сегодня же рассказать сестре. Пусть Шехла-ханум передаст бедняжке Зулейхе... Ишь, как профессор беседует с этой старухой. Как он расхваливает Мехмана. Кто же она такая?» Но ей ничего не удалось разузнать. Раздался звонок, и секретарше пришлось уйти выполнять поручение. Вскоре быстрыми шагами вошел Мехман. Увидев учительницу, он широко улыбнулся и, почтительно склонившись, поцеловал ей руку. Мелике-ханум обняла юношу и поцеловала в высокий выпуклый лоб. Профессор удивился. - А разве вы не вместе с сыном живете? - спросил он. - Я почему-то думал, вы бакинка... - Я не мать ему, а его учительница, - призналась Мелике-ханум. - Но я считаю себя его матерью... Профессор кивнул головой: - Прекрасно, очень хорошо, прекрасно! Я и сам нередко испытывал отцовские чувства к своим ученикам... Мехман почему-то не приходит к нам, вот я и зашла сама... Хочу узнать, как он поживает, как учится? Высоко ли держит знамя нашей школы? - Можно с уверенностью сказать, что он очень высоко держит это знамя! - Мы все дорожим честью своей школы. Перерыв между лекциями окончился, снова раздался звонок. Мехман попрощался и ушел, а профессор долго еще не отпускал учительницу, расхваливая юридический факультет: - Да, Мелике-ханум, юриспруденция - интересная, я бы сказал, великая наука. Сам Владимир Ильич по образованию был юристом. Этот гениальный человек всю жизнь посвятил борьбе за права трудящегося человека, то есть за истинную справедливость, за истинное правосудие! - Это верно, но все же моя ребята не очень стремятся на юридический факультет, - заметила Мелике-ханум. - Им кажется, что профессия эта в будущем отомрёт... - Нет, уважаемая Мелике-ханум, теперь положение изменилось, к нам идут очень охотно, - возразил профессор. - И вот вам живой пример - ваш воспитанник, Мехман. Одно то, что он поступил к нам, уже доказывает, что среди мыслящей молодежи пробудился большой интерес к юридическим наукам. В хороших юристах страна нуждается не менее, чем во врачах, агрономах, инженерах, учителях... «Почему?» - спросите вы.- Потому что ведь юристы наши стоят на страже законов, а наши законы охраняют интересы государства и подлинных хозяев Советского государства - миллионов трудовых людей. И нам особенно нужны люди с чистой совестью! Нечего греха таить, дорогая Мелике-ханум, среди юристов иной раз стараются найти себе пристанище темные типы, эти живые осколки прошлого - никому не нужные посредники, берущиеся «похлопотать и написать заявление», маклеры-одиночки. Немалый вред наносят они нам... - Профессор заволновался и стал говорить громче. - Они скрываются в глухих углах, эти пронырливые ходатаи, заботящиеся о личной наживе, а не об интересах своих подзащитных, ищут, как бы обойти законы. Они бросают тень на доброе имя наших работников. Надо вести беспощадную борьбу против этих хамелеонов. Ведь они... они как мухи, попавшие в чистое молоко. Они вызывают чувство тошноты и омерзения... - Да, да, вы правы, профессор. В правом деле не обойтись без борьбы. А мой Мехман! Уж он-то от правды не отступится и борьбы не убоится. Только... - Мелике-ханум вдруг задумалась: - Доверчив он очень. Вот что меня беспокоит. - Это - свойство молодости, - заметил профессор и добавил: - Я на Мехмана возлагаю большие надежды. Они тепло простились, старая учительница и профессор, попечению которого она вверила своего любимого ученика. Шел четвертый год учебы. Минула преддипломная практика, о которой Мехман отчитывался на факультете. Отчет его порадовал профессора и всех, кто его слушал, силой аргументации, наблюдательностью, глубиной, с которой Мехмаи проанализировал несколько судебных дел, разбиравшихся во время его практики в районе. Вдумчивый отчет Мехмана дал профессору Меликзаде повод вновь поделиться с присутствующими своими мыслями, которые он неизменно отстаивал горячо и убежденно. - Поймите, - говорил Меликзаде, - нашему народу нужны, очень нужны общественные деятели из юристов-теоретиков... Пора уже всесторонне исследовать нашу юриспруденцию, и «е поверхностно, а на научной основе, начав изучение с самых древних времен. История и государственное существование каждого народа находят свое отражение прежде всего в законодательстве. Надо создать многотомные труды по истории нашего права. По плечу ли нам такая задача? Безусловно. Молодое вино вливается в старые мехи. У нас вырастает новое, смелое и сильное пополнение. - И профессор взглядом и жестом указал на Мехмана. Тот густо покраснел. - Я хочу, - продолжал профессор, - чтобы у нас были не только юристы с высшим образованием, но и юристы-ученые, юристы-академики. Именно это будет способствовать укреплению нашего государственного строя. Мы должны создать научно-исследовательский юридический институт. И для этого мы имеем все возможности... Мехман с уважением слушал декана. Он целиком соглашался с тем, что теоретическая работа в области юриспруденции необычайно важна, что она таит в себе много привлекательного. Но если бы его спросили, что влечет его больше - научная деятельность на кафедре института или практическая работа в любом районном суде, Мехман не смог бы сейчас ответить на этот вопрос. 6 В острых шутках школьных подруг было много правды. Зулейха была, действительно, влюблена в Мехмана. И все эти годы она напоминала ему о себе, слала ему письма, в которых то язвительно насмехалась над Мехманом, то горько сетовала на бессонные ночи, на его безжалостное молчание, писала о днях, полных тоски, ожидания... Мехман внимательно прочитывал эти письма, не раз брался за карандаш, чтобы написать ей всю правду, сказать, что напрасно все это, что он не любит ее, но невольно останавливался и отодвигал бумагу в сторону... Может, это не каприз взбалмошной девочки, ни в чем в жизни еще не знавшей отказа, а действительно серьезное чувство? Он боялся ранить обидой девичье сердце, Мехман откладывал ответ на завтра, потом - на день, а потом погружался в занятия и забывал о Зулейхе... Но через месяц-другой девушка вновь напоминала о себе. В последнее время Зулейха стала посещать все студенческие вечера в институте, где учился Мехман. Пригласительные билеты ей доставала тетя - секретарша декана. Правда, сам Мехман не всегда бывал на этих вечерах, и Зулейха подчас тщетно искала его в толпе молодежи. А если и бывал, то никогда не подходил к девушке, только здоровался издали и сразу же отводил глаза. Несмотря на это, Зулейха снова приходила. Студенты толпились около хорошенькой девушки, охотно приглашали ее танцевать. Но Мехмана не было среди них, а Зулейха искала встречи именно с ним. И мать, и тетя-секретарша не знали, как ей помочь. Однажды тетя достала два билета на премьеру в драматическом театре и отдала один из них Зулейхе, а другой Мехману. Конечно, хитрая женщина и не подумала предупредить, кто будет сидеть рядом с ним. Мехман чувствовал себя неловко, а Зулейха ничуть не смутилась и откровенно обрадовалась этому случаю. В театре оказалось много друзей и знакомых однокурсников Мехмана. Увидев его с красивой девушкой, они многозначительно подмигивали Мехману и украдкой поздравляли выразительными жестами... Мехман не знал, куда деваться. В антрактах он выходил в фойе один, оставляя Зулейху. Ему хотелось уйти домой еще до окончания спектакля, но интересная пьеса, прекрасная игра актеров, бурные рукоплескания, от которых дрожал весь зрительный зал, надежда на то, что к концу представления на сцену вызовут автора и он его увидит, увлекли Мехмана. Весь зал, как один человек, молодые и старые были захвачены спектаклем. Последние антракты уже тяготили людей, всем хотелось поскорее узнать, как развернутся события, происходящие на сцене. Мехман больше не сердился на Зулейху. Ее присутствие стало ему даже приятным. То, что они вместе видели и переживали в этом зале, сближало. От черных шелковистых кос Зулейхи исходил нежный запах духов, круглое плечо девушки коснулось несколько раз его плеча, а мягкая ладонь - его сильной руки... Чуть затуманившиеся глаза девушки казались такими привлекательными, такими красивыми, и тени от густых ресниц так красиво падали на розовые щеки. И когда спектакль закончился и занавес опустился, они, не сговариваясь, вышли из театра вместе... Луна на минуту выглядывала в просвете туч и вновь скрывалась за ними. Молодые люди шли и молчали. Зулейха ждала с нетерпением, когда спутник заговорит, но он не находил слов. Они оставили позади уже много улиц, пока, наконец, Зулейха не произнесла недовольно: - Я должна торопиться. Мама, наверное, уже волнуется. Мехман ничего не ответил. И снова они пошли молча. - У нас такой узкий переулок. Темный... - добавила девушка. - Я вас провожу. Не бойтесь... - заговорил Мехман. - Ну, стоит ли вам беспокоиться... - Нельзя же отпускать вас одну... - Я не боюсь. Я просто так сказала... Большое вам спасибо, но я могу и одна пойти. Зулейха прибавила шаг, но Мехман догнал ее и, сам не зная, как получилось, взял девушку под руку. - Нет, я не оставлю вас одну, - сказал он. Зулейха доверчиво прижалась к нему, и они пошли дальше попрежнему молча. Впервые в своей жизни Мехман вел девушку под руку. Казалось, ее локоть излучал электрические искры, и искры эти обжигали его. Он словно опьянел, ощущая на своей щеке ее дыхание. Он не чувствовал своих шагов, летел, а не шел. И все-таки он делал усилия, чтобы не поддаться обаянию, не изменить своему обычному суховатому тону. - Далеко ли вы живете? - Нет, не далеко. Но, право, я не хочу вас беспокоить. - Уверяю вас, меня это совсем не затрудняет... Зулейха сказала печально: - Вам, наверно, скучно со мной... - Скучно ли, весело ли, но не годится девушке ходить ночью одной, да еще по такому глухому переулку. Вас могут напугать. - А вам это разве не все равно? - Нет, не все равно. Мой долг - доставить вас живой и невредимой домой. - Долг? И только? - А что же еще? Зулейха как будто не расслышала. Она посмотрела на луну, всплывшую над облаками и осветившую узкую кривую улицу, обсаженную деревьями. - Любите ли вы природу так же сильно, как свои книги? - попыталась она изменить тему разговора. - Да, я люблю природу. Я всю вселенную люблю... - А разве сама природа не есть большая книга? - Вы правы, это живая книга, умная, глубокая... - Природа плачет, природа смеется. Посмотрите, Мехман, чего только не происходит в природе: раскрываются бесчисленные цветы, а соловьи поют им свои песни, выражая свое горе. Словом, природа живет... - Но без книг нельзя познать природу. - Может быть, напротив, книги нельзя познать без природы? - О, вы, оказывается, знакомы с философией, Зулейха-ханум. - Разве философия не для того возникла, чтобы объяснить явления природы? Мехман посмотрел на девушку с удивлением и любопытством. Он спросил уважительно: - Значит, вы не бросили свое образование, вы продолжаете учиться? А мне казалось... Зулейха сконфузилась. - Нет, врачи отсоветовали мне учиться в этом году, - робко стала она объяснять. - Находят, будто я слаба здоровьем... Мехман слегка потряс руку Зулейхи. - Врачи, пожалуй, немного ошибаются... - У меня учащенный пульс. Говорят, будто тяжелые переживания отразилась на моем сердце. - Ну что вы, Зулейха! Надо избегать пустых и лишних страданий. Так, беседуя полунамеками, они подошли к подъезду того дома, где жила Зулейха. Девушка остановилась. - Ваша мать тоже, наверное, беспокоится, что вас так поздно нет? - спросила она. - Моя? - улыбнулся Мехман. - Нет, о сыновьях матери так не беспокоятся. - Мехман уже осмелел и чувствовал себя с Зулейхой более уверенно. Он даже мог шутить. И вдруг девушка огорошила его. Повернув к нему лицо, бледное от лунного света, она спросила прямо: - Почему вы не отвечали на мои письма? Мехман промолчал, как будто не понял. - Не только на письма, но вы не отвечаете на мой вопрос... - Это очень сложный вопрос, Зулейха. Очень сложный. - Но именно этот, - Зулейха сделала ударение на слове «этот», - «вопрос» надорвал мое сердце, оторвал меня от учебы... Я стала такой рассеянной... такой нервной... - Откуда нервозность у молодой, здоровой девушки? Не верьте врачам. Вам надо себя взять в руки... - У вас каменное сердце, Мехман. - Каменное? Почему вы так думаете? - По всему... по вашей жестокости... По тому, как вы оставляли безответными мои письма. Ведь я так страдала... По вашей холодной философии. - Вовсе не холодной. Разве обман лучше? Отношения между людьми должны быть правдивыми, ясными... - Будь они не так ясны, мне не пришлось бы страдать... - Я не хотел вас обидеть, Зулейха. Я имел в виду... - Вы любите только свои книги, Мехман. Больше ничего... - Я готовлюсь для жизни, для борьбы. А в книгах я черпаю для этого необходимые знания. - Ах, Мехман, - перебила его Зулейха, - даже разговор, простой разговор вы превращаете в научную лекцию. - Лекции - дело полезное, - пытался отшутиться Мехман. - Какой вы сухой, Мехман! - Я только хотел сказать, что надо стремиться к знаниям. - Нравоучения, одни нравоучения! Сухие наставления из учебников... Вот если бы у вас в груди билось настоящее сердце!.. Тогда... Только подушка моя знает, как я мучаюсь, страдаю... Днем я скрываю слезы. Но вам этого не понять, вам не понять, в какую страшную бурю я попала! - Если все это искренне. Если это правда... то я... то мне жаль... Мехман был охвачен смятением. Жизнь развернула перед ним новую страницу, полную заманчивого, загадочного, непонятного содержания. Зулейха щелкнула замочком сумки, вынула белый платочек и вытерла мокрые ресницы. - Пусть это унизительно для девушки, но я не могу молчать. Чувство сильнее меня... Я раскрыла вам свое сердце... не смейтесь надо мной... Мехман растерялся вконец. Они постояли еще в каком-то неопределенном молчании, потом тихо, почти без слов, взволнованные, разошлись. Обратно Мехман шел, как слепой. Он ничего не видел перед собой, все заслонил образ плачущей девушки. Удастся ли ему забыть все это, оторвать, оттолкнуть от себя эти мягкие, нежные руки, удастся ли ему жить так, как он жил вчера и еще сегодня днем? Удастся ли? Он не знал этого... 7 В ярком свете ламп струились и переливались складки бархата. Просторная сцена утопала в цветах. Актовый зал был празднично разукрашен. Около пятисот принаряженных, аккуратно причесанных студентов, студенток и преподавателей собрались здесь... На выпускной вечер пришли и родственники, и знакомые. И, конечно, тетя Зулейхи, секретарша, с сестрой и племянницей находились среди самых почетных гостей в первом ряду. Зулейха не сводила глаз с Мехмана, сидевшего на сцене в президиуме. И опять, как и пять лет назад, профессор Меликзаде, заканчивая свое выступление, назвал имена выпускников, сдавших экзамены на отлично. Тут же в торжественной обстановке он вручил им дипломы. Первый диплом, который Меликзаде достал из папки, принадлежал Мехману. - Все пять лет этот студент учился только на отлично, - заметил декан и приветливо помахал рукой. - Мехман. Прошу вас подойти. Раздались дружные аплодисменты. Мехман неловко протиснулся между тесно поставленными стульями, вышел вперед и взял свой диплом. Профессор обнял Мехмана, потом крепко пожал ему руку. Снова в зале вспыхнули аплодисменты. И дольше всех хлопала в ладоши Зулейха. Опомнившись, она оглянулась и увидела, что аплодирует одна. Девушка смутилась и низко наклонила голову. Мехман уже вернулся на свое место, В этот момент он с болью в сердце вспомнил свою старую учительницу, гроб которой четыре месяца назад он вместе с товарищами нес на своих плечах. Как будто седая Мелике-ханум была здесь, на этом торжестве, как будто она опять с материнской лаской разговаривала с Мехманом, наставляла его: «Сын мой, помни, чистая совесть... незапятнанное сердце...» Мехман посмотрел в зал, ему очень хотелось увидеть в этом многолюдном зале свою мать. Но Хатун не пришла, хоть он и пригласил ее. Постеснялась. Взгляд Мехмана остановился на секретарше, скользнул по Зулейхе. Какая она эффектная сегодня. Ее красное платье пламенеет, как букет роз. Задумчивый Мехман спустился в зал. Официальная часть закончилась. Начался концерт. В антракте секретарша подошла к Мехману, познакомила его со своей сестрой Шехла-ханум. - Это мать нашей Зулейхи, дорогой Мехман, - сказала она многозначительно. Полная женщина средних лет, казалось, вся сверкала - черный блестящий шелк платья, черные блестящие огненные глаза, чуть навыкате, с длинными подкрашенными ресницами. - Поздравляю вас, Мехман, - сказала она с улыбкой. - Я от души рада вашему успеху. Я пришла сюда сегодня только ради вас... Секретарша не отпустила Мехмана, усадила его между собой и Зулейхой, и так до конца они все вместе слушали концерт. Мехмана страшно тяготило, что они расположились здесь на глазах у всех, все вместе, как одна семья, - притихшая Зулейха, тетка, которая так фамильярно обращается с ним - то берет у него из рук программу, то теребит его за рукав, то угощает конфеткой. И мать Зулейхи, с ее покровительственной, все понимающей улыбкой... Но как уйти, не оскорбив девушку? Она-то ведь ни в чем не виновата... И Мехман сидел и терзался. Концерт окончился, и Мехман облегченно вздохнул. Публика двинулась к выходу, Мехман хотел попрощаться и уйти, но в такой тесноте нельзя было протолкаться вперед, и он пошел вместе с женщинами. Так они вышли на улицу. Тетя-секретарша болтала без умолку, не давая никому и слова сказать. Дойдя до угла, она свернула к себе домой, даже не сомневаясь, что молодой человек проводит сестру с дочерью. Шехла-ханум, Зулейха и Мехман шли молча, только изредка перебрасываясь короткими замечаниями. Шехла-ханум, много видавшая на своем веку, следила за каждым словом и движением Мехмана. Его тяжелое и сдержанное молчание, вызванное не робостью, а какими-то другими чувствами, выражение какой-то внутренней гордости на лице не ускользнули от ее внимания. Но пожилая женщина только самонадеянно усмехнулась. Как только они подошли к дому Шехла-ханум, Мехман остановился. - Ну, я пойду, - сказал он. - Спокойной ночи... - Неужели вы так рано захотели спать? - удивленно спросила Шехла-ханум. - Нет, но я... я пойду... Шехла-ханум засмеялась и взяла Мехмана за руку. - До сих пор, молодой человек, вы останавливались у этого подъезда, а теперь я открываю вам дорогу выше, - решительным тоном сказала она. - И потом, я хочу угостить вас сладостями, которые я приготовила в честь успешного окончания вами института... Вас ожидает еще плов с шафраном... - Спасибо большое, но мама одна дома, и она ждет меня. Зулейха посмотрела на свои золотые часики, усыпанные драгоценными камнями. - Даже детям еще рано ложиться спать, - сказала она и с нежной веселостью взглянула на Мехмана: - Куда вы так торопитесь? - На самом деле, слишком рано еще ложиться спать, - сказала Шехла-ханум и, подхватив Мехмана за руку, потянула его наверх. Они поднялись по каменной лестнице на второй этаж. Шехла-хаиум позвонила, домработница открыла дверь, они вошли. Мехмана попросили сесть, он сел и, озираясь по сторонам, смущенно оглядывал роскошные ковры, вазы, вышивки, безделушки. Шехла-ханум сама заварила чай, налила в стаканы, расставила их на блестящем подносе и подала к столу, покрытому белоснежной скатертью. С шумом и грохотом она раскрыла дверцы буфета, перебрала банки, полные разных варений, наконец, остановила свой выбор на пяти сортах. Потом она обратила внимание гостя на печенье шекер-бура, липкое от масла и сахара, ресхваливая себя и свое искусство. Шехла-ханум говорила и громко хохотала. Стараясь подзадорить Зулейху и Мехмана, она стала высказывать свои суждения о молодежи. - Молодость - это золотая пора, услада жизни. Но она проходит. И жизнь становится кислой, как зеленая алыча. - Шехла-ханум высоко подняла крашеные брови. - Покойный отец Зулейхи был таким вот, как вы, молодым человеком, когда я с ним познакомилась. Каждое мгновение в те дни можно приравнять не только к месяцу, но даже к целому году счастливой жизни... - Шехла-ханум явно кокетничала, щурилась и поправляла волосы, стараясь показать розовый маникюр на толстых пальцах. - Однажды он, бедный, опоздал на свидание. Мне чуть не стало дурно от волнения. Я была такая чувствительная. Когда он пришел, я отвернулась от него, обиделась. А он достал из кармана эти часы, надел на мое запястье. - Шехла-ханум указала на драгоценные часы, сверкавшие на руке дочери. - Он сказал: «Вот причина моего опоздания. Ты не должна обижаться». Я была не согласна с этим. Я сказала: это правда, что большинство женщин можно купить за золото, но я даже за сотни кусков этого желтого металла не отдам свою свободу. Властвовать буду я, а не золото... Хотя, конечно, это были очень дорогие часы... - Мама не может не напомнить, что это ее часы, - сказала недовольно Зулейха. - Это совсем неуместно..... - Нет, я не о том. Даже речи быть не может: часы твои! Для чего они мне на старости лет?.. Подарок отца, конечно, должен быть передан дочери. На память. - Ничего подобного. Память о первой любви - неприкосновенна, - сказала Зулейха и вдруг решительна сняла с руки часы. - Ничего, придет время и мы наденем свои... желанные... При этих словах Зулейха исподлобья посмотрела ка Мехмана. Мехман в замешательстве стал накладывать себе в розетку кизиловое варенье. Янтарная ягодка упала на скатерть. Шехла-ханум окинула критическим взглядом покрасневшего Мехмана и помогла ему поднять упавшую ягоду. Словно стараясь убрать все преграды, все препоны, отделявшие Мехмана и Зулейху друг от друга, она перешла - в открытую атаку: - Сколько лет уже ваше имя не сходит с уст нашей Зулейхи. В этом доме мы постоянно слышим: «Мехман, Мехман! Он такой интересный, такой умный...». Она меня силой потащила на ваш вечер. Правда, и сестра моя не устает вас хвалить, - она тоже твердила: пойдем, пойдем, убедишься сама. И я вижу, что стоило пойти на вечер ради вас. Такой молодой и такой способный! Не удивляйтесь, что я говорю вам это в глаза, - у нас особые, открытые сердца, - такими уж мы созданы... Что на уме, то и на языке. В этом отношении Зулейха - моя копия, она вся пошла в маму... Вообще, в нашем роду девушки все смелые, мужественные. Честное слово, пусть это вам не покажется смешным, я сама сосватала себе моего бедного Мамая. - Шехла-ханум повернулась и показала на портрет толстого мужчины с закрученными усами, с черным бантиком вместо галстука, в коричневой папахе на голове - Это папа Зулейхи - Мамай. Он был такой молчаливый. Но потом. Потом он так полюбил, стал таким чутким, что, выезжая по своим торговым делам в другие города, без конца подавал телеграммы, тревожился обо мне. Вечно стучались к нам почтальоны, звонили, покоя не было. Стоило мне хоть раз не ответить ему, как он дважды подряд телеграфировал: «Беспокоюсь». Даже не верилось, что этому самому человеку мне пришлось первой объясниться в любви. Таковы наши сердца! И мама моя была тоже такая. Она тоже жила сердцем, а не умом. Скажем откровенно: все женщины из моей семьи были пленницами своей любви, своих чувств... То есть наши руки уж ни за что не отпустят то, что нам по душе... - Мама!.. Мама!.. - Это истина, дочурка, и не стоит этого скрывать... И все же кое-кто меня превзошел... Не я, а кто-то другой бросил книги и тетради. Не я ревела: «Мама, ничего не лезет в голову». Не у меня были истерики и сердцебиение, не ко мне приходили врач за врачом... - Мама! Что ты..... - А я все скажу, пусть наш молчаливый Мехман все знает... - Он все равно не поверит. Он считает, что это слишком сложно... - Сложно или не сложно - это меня мало интересует. Мне надоели твои печальные песни. Сколько лет можно страдать... В страшном, действительно, сложном положении очутился Мехман. Зачем он пришел сюда? Разве он не мог решительно отказаться и не подниматься наверх? Чем он связан, что, какая сила привела его сюда? Почему он не может встать, повернуться я раз навсегда покинуть этот дом, уйти. Ведь каждая минута, проведенная здесь, причиняет ему душевную боль. «Что ты за слабохарактерный, нерешительный человек?» - мысленно упрекнул он себя в, не допив свой чай, резко отодвинул стакан, Жалобно звякнула ложечка. - Ну, мне пора, - сказал он. - Я пойду... - Нет, я ни за что не соглашусь! - весело сказала Шехла-ханум, как будто не замечая, что Мехман уклоняется от поднятого ею разговора и ничем не показывает, как он относится к влюбленной в него Зулейхе: - Я уже сказала, что мы будем пировать в честь окончания вами института. Это, - она кивнула на чай и печенье, - как говорится на вашем новом языке, всего лишь маленькое предисловие. Увер... - она чуть запнулась, - ...тюра. - Спасибо, но я и так доставил вам столько труда... вот печенье сами пекли... Мне просто неловко больше вас утруждать... - Всякая мать охотно трудится ради своего сына. - Разрешите мне, Шехла-ханум, уйти. Прошу вас... - Нет, вы останетесь! - Шехла-ханум смело взяла гостя за руку. - Останетесь во что бы то ни стало. Моя откровенные разговоры не должны пугать вас... Я просто излила свою душу. А рано или поздно это все равно раскрылось бы, моя вина или заслуга лишь в том, что я ускорила это дело. Но я откровенный человек - вместо того чтобы долго бормотать «мс-мс», я сразу сказала «Мустафа». - Я очень благодарен вам. Но моя мать до утра будет стоять у двери, ждать меня. Она не сомкнет глаз... - Пусть ваша мама раз навсегда поймет, что ей уже нечего ждать сына. Сын - взрослый мужчина... Зулейху сильно встревожило настойчивое желание Мехмана уйти. Она боялась, что слишком откровенная болтовня Шехла-ханум может навсегда разлучить их. Девушка подняла на Мехмана полные слез глаза: - А ведь вы говорили, что матери беспокоятся только о дочерях... - Матери безразлично - сын или дочь, она одинаково беспокоится. Шехла-ханум подтвердила: - Это верно. Сердце матери болит за всех... - Спасибо за внимание. Извините. Но я пошел... Шехла-ханум открыла дверь в соседнюю комнату, щелкнула выключателем. Зажглась люстра и ярко осветила нарядную комнату с широкой тахтой. - Вот здесь вы будете ночевать. Вам будет очень удобно. - Но я никогда не спал в чужом доме. - Надо быть самостоятельнее, пора вам уже вырваться из-под материнской опеки. - Разрешите мне лучше уйти. - Я не разрешаю вам никуда уходить, - вдруг сердито сказала Зулейха и, зардевшись, повисла на руке Мехмана. - Там, где приказывает девушка, кавалер молчит... - Не стесняйтесь меня, Мехман, - сказала Шехла-ханум, приходя на помощь дочери. - Не таитесь от меня. Я ведь и сама любила когда-то... - И Шехла-ханум уже принесла подушки и стала приготовлять постель. - Как приятно думать, что под нашим кровом проведет ночь молодой человек... До сих пор у меня была дочь, теперь я буду думать, что у меня есть и сын... Зулейха вмешалась: - Но его ждет мама... Он не может побыть с нами... В голосе девушки звучало страдание. И она на самом деле страдала. Вытирая слезы, Зулейха думала: «Так много подруги говорили о нас, так они крепко связали мое имя с Мехманом. Они засмеют меня». Волнение все сильнее охватывало Зулейху, и она не хотела, не могла повернуть с дороги. Будь, что будет!.. Все равно... Она не могла не считаться с тем, что обычно парни стараются отличиться, показать себя с наилучшей стороны, проявить свои таланты, а девушки выжидают, берегут свою честь. Ведь с самого начала их знакомства, еще в школе, она поступала вопреки всем обычаям, не сдерживала себя. Оиа вся отдалась бурному чувству. Сколько лет мучается она, уязвленная его холодностью. Что же будет с ней, если Мехман вырвется, уйдет навсегда? Она не переживет этого. А что если Мехман соединит свою жизнь с другой девушкой?.. Мысли путались в голове Зулейхи... Значит, все оборачивается вот как, все разрушается?! Она отвернулась к стене, плечи ее вздрагивали. В комнате стояла напряженная тишина. Слезы девушки трогали Мехмана, возбуждали в нем жалость и еще что-то неясное, похожее на нежность. Но Шехла-ханум? Ведь он никогда не сможет примириться с развязностью этой элегантной дамы в крепдешиновом платье... А как решит Зулейха, если ей придется выбирать между Мехманом и Шехла-ханум? Все эти противоречивые вопросы сейчас путались в голове Мехмана... А время, между тем, шло. Было уже около двух часов ночи. Мехман не стал больше противиться. Он прошел в соседнюю комнату, разделся, лег на мягкую постель. Непонятное волнение терзало его, ему казалось, что от белой постели пышет обжигающим пламенем. - Можно к вам? - услышал он тихий голосок. Мехман съежился под одеялом. Вошла Зулейха. - Вы еще не спите, Мехман? - Нет. Зулейха зажгла свет и невесело улыбнулась. - Мне тоже не спится. И я решила заняться самообразованием. Вот, читаю Физули... - А вы хорошо знаете его стихи? - Как будто неплохо. - Тогда слушайте, - сказала Зулейха и, раскрыв книгу, с дрожью в голосе прочла: О бог, дай познать мне отраду страданий любви И даже на миг не лишай меня кратких страданий любви. Пусть буду я пленником этого сладкого горя, Яви милосердие - больше пошли мне страданий любви. Девушка встряхнула головой, как бы отгоняя от себя очарование поэзии, оторвала взгляд от книги, спросила чуть насмешливо: - Не привлечет ли уголовный кодекс бедного Физули к ответственности за такое стихотворение? - Наша юрисдикция против всякого насилия и всякой несправедливости. - А разве несправедливость не относительное понятие? - сказала Зулейха и, не выпуская книги из рук, села в мягкое кресло. Лицо ее приняло капризное, заносчивое выражение. - С чьей же это точки зрения? - С чьей? Допустим, один преследует, а другой убегает, ну, и оба зовут на помощь аллаха. Кто же прав и кто нет? - Надо раньше всего выяснить причину - почему убегали, почему преследовали? А потом уже определить, кто прав и кто неправ. - А если причина очень сложная, тайная? - Нет на свете такого явлении, которое невозможно было бы объяснить и понять. - Объяснить? Чем? При помощи юридической науки? Или философии? - Конечно, и юридическая наука, и философия могут помочь. - А Физули? - И Физули может научить пониманию жизни. - А по какой статье уголовного кодекса привлекается к ответственности человек, игнорирующий кодекс любви Физули? Мехман уклонился от прямого ответа на вопрос: - Я оказал уже, что закон должен одинаково беспристрастно относиться и к одной, и к другой стороне. - А если одна сторона, к несчастью своему, живое пламя, а другая, на свое счастье, холодна, как лед? - Ваша философия слишком заумна. - Да? Философия, старея, становится мудрее, но человек, старея, лишь приближается к смерти. - В ваши годы слишком рано говорить о смерти. - Не считаете ли вы, что для того, чья книга о любви брошена нераскрытой, смерть - лучший выход? - Я серьезно наказывал бы людей, покушающихся на свою жизнь. - А тех, кто толкает к этому? - Они тоже заслуживают наказания. Из столовой раздался голос Шехла-ханум: - Зулейха, иди сюда, пусть мальчик спит. Да и мне спать хочется... Зулейха шепнула Мехману: - И без того человек больше спит, чем бодрствует. Горе тому, кто живет в полусне. Не так ли, Мехман? Он не ответил. Девушка снова опросила: - Предусмотрена ли юридической наукой такая статья? - Юридическая наука занимается более серьезными вопросами! - Может ли быть более серьезный вопрос, чем вопрос о жизни? - Послушай, Зулейха, иди сюда, дай гостю уснуть, - уже более настойчиво позвала Шехла-ханум. - Мама, пусть студент-отличник сдаст еще один экзамен, - крикнула Зулейха. «Но ты же ведь не экзаменационная комиссия!» - ответила мать. Девушка нервничала. В голосе ее дрожали слезы. - Нет, я - комиссия, - настойчиво твердила она. - Комиссия... Но кодекс, которым я руководствуюсь, - лирика Физули. Пусть Мехман выдержит последнее испытание... Шехла-ханум вошла и, взяв Зулеиху за руку, вывела за дверь. - Дашь ли ты, наконец, спать мальчику? Через неплотно закрытую дверь Мехман услышал, как Зулейха разрыдалась. - Почему ты не даешь мне уколоть его побольнее?.. Его ничем не проймешь... О, как я несчастна! Шехла-ханум сердито проговорила: - Подумать только: дочь Шехла-ханум, красавица, одетая по последней моде, сходит с ума по мальчишке с каменным сердцем! Ты еще пожалеешь о своем выборе... До самого утра Мехман ворочался в постели. Едва забрезжил свет, как он встал, оделся и на цыпочках вышел. Солнце подымалось над морем, и золотые его лучи озаряли город. Мехман шел быстро и, наконец, добрался до своего тупика. Вот и дом. Сердце его больно сжалось. Мать, всю ночь ожидавшая сына, вздремнула у порога, положив седую голову на колени. Лицо у нее было бледное-бледное... 8 В большой библиотеке юридического факультета сновали библиотекарши в синих халатах, доставая с полок и подавая студентам, преподавателям и научным работникам нужные им книги. В читальном зале было тихо, лишь изредка поскрипывало чье-то торопливое перо да шелестела бумага... Мехман сидел за маленьким столом, в углу. Он изрядно поработал сегодня. Перед ним уже лежала стопка узеньких листиков, на которых он делал выписки. Здесь Мехман проводил все дни своего отпуска. Он долго обдумывал, взвешивал, пока не решил работать над темой «Из истории права Кызыл Арслана». Эта тема интересовала его уже давно. Уже давно он подбирал литературу, искал документы, но пока что мало обнаружил нужного, полезного. Мехман сидел, задумавшись, и не сразу заметил, что к нему подошел декан. - Как дела, друг мой? Мехман в огорчении развел руками. - Слишком мало материала... Профессор усмехнулся. Положив старческую руку на плечо Мехману, он повел его в книгохранилище. - У нас библиотека богатая, - сказал профессор, - целый клад!.. Здесь можно найти литературу на любом языке. - Профессор широким движением руки обвел полки, уставленные толстыми томами. - Больше всего на земном шаре создано книг о праве. - Профессор улыбнулся и спросил у Мехмана: - Вы знаете, почему? - и сам же ответил: - Потому что до нашей революции в мире господствовали только насилие, только несправедливость. А в ученых трактатах чаще говорилось о справедливости и добре. На то, вы уже знаете, Мехман, были глубокие социально-политические причины. Их нужно понимать, их нужно уметь вскрывать. Анализ явлений, раскрытие фактов - вот главное. Это вы должны показать в вашей научной работе, в труде вашем. Без глубокого, всестороннего изучения действительности невозможно создать истинно научное произведение. А для этого нужен труд, нужны бессонные ночи... Мехман вздохнул. - Профессор, очень уж мало материалов по истории нашего государственного права. - Не отчаивайтесь, по каплям наберется море. - Вам понравилась моя тема? Вы ее одобряете? - Одобряю. Вполне. Тема крайне нужная, хотя и очень трудная. - Я подумал так: зачем мне писать о праве при французском короле таком-то или разрабатывать какие-либо юридические вопросы при рабовладельческом строе в древнем Риме, когда история права нашей страны еще не исследована как следует. Чтобы не получилось так, как в народной поговорке: «Для себя и теста замесить не может, а для других уже режет лапшу». Для чего нам знать, какие правовые нормы были при Людовике XIV или суверенные права в... Профессор перебил его: - И это надо знать, сын мой. И это нужно, чтобы изучить эпоху Кызыл Арслана или другие периоды нашей истории. Потому что наука любит простор, она не мирится с узкими рамками. Но нельзя отрываться и от своей истории. Это основа всего. Я очень радуюсь тому, что наша молодежь это осознала. Нельзя возвеличить народ, только крича все время: «Великий, великий!». Стихийно народ не может стать великим. Духовное величие народа измеряется этими вот неисчислимыми, томами ценных книг... Вот, например, каких мудрецов - историков, ученых, философов - создал греческий народ. А ведь он не велик по своей численности. Разговаривая, профессор доставал с полки то одну, то другую книгу, листал ее, любовно гладил корешки и снова ставил обратно. Он долго смотрел на полки, как бы что-то припоминая, потом приставил лесенку, взобрался на самую верхнюю ступеньку и достал два старинных фолианта. - Примета хорошая, - раз мы подымаемся по лестнице вверх, значит мы возвысимся! - Меликзаде засмеялся от души, задрожали его седые усы и серебристая бородка. - Я рад, очень рад, что вы, Мехман, идете по пути науки, подымаетесь вот по этой лестнице. Она ведет к знаниям. У вас есть вкус к теории. Поработаете при кафедре и - я уверен - станете настоящим правоведом-теоретиком. - Профессор, но я хотел бы поработать несколько лет где-нибудь в гуще жизни, чтобы связать научные исследования с практикой... - Что вы хотите этим оказать? - Хочу ехать в район. На периферию... - В район? Нет, друг мой, я не могу согласиться с этим. - Профессор Меликзаде вдруг рассердился. Густые брови его насупились. - Никак не могу согласиться. Практическая работа необходима - спору нет. Но у вас ярко выраженное призвание к исследованию, к научной деятельности. Удалиться от факультета, оторваться от науки! Нет, ни в коем случае!.. Науке нужен мозг, работающий систематически. Нельзя отходить от письменного стола ни днем, ни ночью. Наука требует умной и крепкой головы... Нет, нельзя создать научный труд, бегая туда-сюда, занимаясь одновременно десятками дел. Человек, посвятивший себя науке, должен, быть терпеливым, усидчивым, тяжелым, как свинец. - Но, профессор, вы ведь сами утверждали, что без движения нет развития, - пряча улыбку, заметил Мехман. - Двигаться можно двояко: можно работать ногами, играть в футбол, например, это тоже движение, - горячился декан, - и можно шевелить мозгами. Нет, нет! - Профессор внезапно перешел на «ты» и сказал ласково: - Оставайся, Мехман, оставайся здесь. Поработай в этой библиотеке. Я верю - ты будешь настоящим ученым. Я уже свыкся с мыслью, что ты будешь работать со мной. И вдруг... - Профессор резкими движениями стал смахивать с колен пыль, налетевшую с книг. - Неужели вас так огорчает мое решение? - с грустью спросил Мехман. - Огорчает? Возмущает, я бы сказал... - Возмущает? - переспросил Мехман. - Но, простите, профессор, разве можно замыкаться только в стенах этой библиотеки? Разве для этого создан наш юридический факультет? - А я - то думал, что вы изберете путь науки! - сказал профессор гневно и ушел. - Путь науки! Но разве можно оторвать науку от жизни? Нет! Задумчивый, Мехман вернулся в читальный зал и сел на свое место. «Нужна и практика, и теория, - продолжал размышлять Мехман. - Надо знать и науку, и жизнь... Наш уважаемый профессор заблуждается. Он забывает, что наука не самоцель, что книги существуют для жизни, для людей...» Мехман раскрыл один из фолиантов, переданных ему профессором, и начал его перелистывать. Но ему трудно было сосредоточиться на чтении. Разговор с Меликзаде взволновал юношу, взбудоражил его. «Он замечательный человек, - думал Мехман, - и все же он не прав. Теория должна быть связана с жизнью, должна служить ей каждый день, каждый час». Он вновь попытался погрузиться в чтение, но это ему не удавалось. Снова и снова думал он о профессоре. Впервые он - мальчишка - осмелился возразить Меликзаде. Вдруг он почувствовал на своем плече прикосновение чьей-то руки. Мехман обернулся. Это была секретарша. - Вас просят, - сказала она. - Кто? Профессор? - встрепенулся Мехман. – Он у себя в кабинете? - Нет. - А кто же меня зовет? - Ваша теща, - тетя-секретарша улыбнулась. Рот ее был полон золотых зубов. - Моя сестра Шехла зовет вас. - Для чего? - Не хотите даже подойти к телефону? - А что случилось? - Может, лучше сказать, что вас здесь нет? - Зачем же говорить неправду. - Но если вы не хотите. - Ладно... Мехман подошел к телефону, взял трубку. Тетя-секретарша бесцеремонно прислушивалась, стараясь уловить по его тону, как налаживается беседа. Но Мехман говорил очень сдержанно: - Я слушаю... Да, здравствуйте, Зулейха. Большое спасибо. Хорошо... Очень занят... Нет, не могу обещать... Потому что очень важное дело. Нет. Если понадобится, я попрошу извинения у самого Физули. Ну надо же и нам оставить по себе хоть какую-либо память, хоть сотую долю той, что оставил великий поэт. Нет... Нет... Прошу извинить меня, Шехла-ханум... Хотя к телефону Мехмана вызвала мать, но, по-видимому, она передала трубку дочери. Почувствовав в голосе Мехмана холодок, получив неопределенный ответ на свое приглашение прийти, девушка растерялась. Но мать пришла ей на помощь и взяла трубку сама. - Говорит Шехла. В семь часов вечера я жду вас у себя. Все! - сказала она повелительно. Мехман не успел даже ответить. Окинув молодого человека лукавым взглядом, тетя-секретарша сказала: - Ничего, люди крепнут в борьбе. Что случилось, Мехман? - Ничего особенного. Мехман вернулся в читальню. Снова он перелистывал книги, брал в руку перо и клал обратно, но так ничего и не записал. Работа не спорилась. Сложив книги и конспекты, Мехман вышел из читального зала. 9 Звеня и грохоча, неслись по улицам яркокрасные вагоны трамвая. Бесконечные потоки людей в светлых летних нарядах шли к берегу Каспия. Обуреваемый смутными мыслями, Мехман тоже направился туда. На бульваре играл восточный оркестр. На пристани около разукрашенных моторных лодок толпилась молодежь. Долго Мехман ходил по берегу, смотрел на море. Волна обгоняла волку, вода струилась и мерцала, с шумом ударялась о песок. Веселые, беззаботные пары обгоняли медленно бредущего Мехмана, пары попадались ему навстречу - влюбленные юноши и девушки. Морская даль как будто манила их, как будто им недостаточно простора было на земле. Легкие лодочки отчаливали от берега. Наконец, Мехман и сам купил билет и сел в моторку. Однако морской ветер ничуть не освежил его. Он даже не почувствовал, как стремительно неслась лодка, рассекая пенистые волны. Он мучился, колебался: «Пойти мне или нет? Неудобно, некрасиво, надо пойти... Но я приду и твердо скажу: милые, дорогие, оставьте меня в покое. Я не тот, за кого вы меня принимаете». Сердце его сильно билось в груди, словно хотело вырваться на волю. Трудные минуты переживал он, решая, как лучше поступить. Мехман до сих пор ни слова не сказал матери о Зулейхе. Долгие годы он мечтал получить высшее образование, начать работать. Он хотел отплатить матери за все ее лишения, ласки и тревоги, дать возможность старухе отдохнуть, хорошо пожить. «Вот, мама, мамочка, это моя зарплата, а это пенсия, которую выдают за заслуги отца... Вот, смотри, разве этого мало? Теперь ты можешь отдохнуть. Мой долг ухаживать за тобой, предугадывать твои желания, ответить на твою заботу, хотя я знаю, что это будет лишь капля по сравнению с океаном...» А теперь?.. Какое же чувство теперь хочет осилить, подавить в нем это благородное стремление? Почему Мехман молчит, не раскрывает матери свою тайну? Какая сила хочет затемнить, затуманить разум Мехмана, покорить его? Ведь до последних месяцев Мехман всегда смотрел на девушку только как на товарища, никогда до сих пор он даже не думал о любви. Но странные разговоры с Зулейхой в тот лунный вечер, ночь, проведенная по настоянию Шехла-ханум у них дома, стихи Физули, страдания Зулейхи, которые казались такими неподдельно искренними... Как ни сопротивлялся Мехман, все это оставило след в его душе. Чем больше размышлял он, тем больше волновался, ощущая, как невидимый огонь охватывает его, как какое-то непонятное чувство овладевает всем его существо!.. Мехман метался среди этих могучих волн чувства, неиссякаемая страсть молодости побеждала его рассудок... Он вернулся на пристань и, не замечая дороги, ничего не слыша, кроме гула собственного сердца, пошел к дому Шехла-ханум. Мехман долго еще ходил по переулкам, стараясь обуздать таинственную силу, что вела его сюда, но все же после колебаний и блужданий он очутился в увешанной коврами комнате Шехла-ханум. Хозяйка встретила его очень приветливо, взяла за руку и, показав на стенные часы, с лукавой улыбкой спросила: - О чем они говорят? - Вы меня извините, я... - Нет, не извиняться нужно, а понести наказание. Зулейха, нарядно одетая, в каком-то необычайно красивом воздушном пестром платье, стояла, отвернувшись от Мехмана, и глядела через окно на улицу. Всем своим видом она показывала, что давно уже стоит здесь, давно поджидает и опечалена, оскорблена его запозданием... Проворная Шехла-ханум подала чай, расставила на столе вазы с вареньем. Мехман рассеянно поблагодарил, но ни к чему не притронулся. Он чувствовал себя виноватым перед Зулейхой. Лучше бы она рассердилась, отругала его, а она молчит... Становилось темно. На улице зажглись фонари, засветились многочисленные окна. Город засиял яркими огнями. Шехла-ханум сказала: - Вы думаете, у меня других забот нет, как примирять обиженных? Я перехожу к делу - сестра принесла нам два билета в парк. Я хотела сама идти с дочерью, но потом увидела, что не подхожу к этой барышне-аристократке. И решила, что лучше вам пойти с ней, Мехман. Зулейха очень обрадовалась, но ты, Мехман, пришел с таким опозданием... - Я был занят, я не мог... - сказал Мехман, не зная, как загладить свою вину. В замешательстве водя носком ботинка по узору ковра, он смущенно объяснил: - Откровенно говоря, я пришел только потому, что вы меня позвали, Шехла-ханум... Я решил зайти... чтобы поговорить открыто... чтобы все стало ясно... Но Шехла-ханум не дала ему договорить: - Как вы можете говорить открыто и ясно, когда еще даже не помирились? - Она взяла за руку Зулейху и Мехмана, полушутя, полусерьезно подвела их к двери и вытолкала на лестничную площадку. - Я не судья вам. Ступайте, сами решите... Волей-неволей спустились они вниз, вышли на улицу и подошли к трамвайной остановке. Пропустив несколько трамваев, они сели в сравнительно свободный вагон. Мехман рад был, что можно молчать. Так же молча вышли возле парка. Зулейха предъявила билеты, они вошли в узорчатые ворота и пошли по аллее, не произнеся ни слова. Парк был полон музыки, звонкого смеха, шума голосов. На площадке крутилась карусель, плавно взлетали качели. Под тенистыми деревьями за столиками сидели люди, ели мороженое, пили лимонад. От музыки, смеха, всего этого круговорота Мехмаяу становилось еще грустнее. Как обиделась на него Зулейха! Как печальна она, как молчалива! С каждой минутой Мехман сильнее жалел ее, хотел успокоить, утешить. Девушка нервно теребила кромку платочка. И у Мехмана в груди поднималось какое-то теплое чувство, радовавшее и пугавшее его одновременно. Под тенистыми кустами можжевельника стояла деревянная скамья на гнутых железных ножках. Они сели. Молчание становилось все более тяжелым, более мучительным. Вдруг Зулейха глухо заплакала: - Я не могу так больше жить... я ужасно устала... Лучше мне умереть... Мехман прижал голову Зулейхи к своей груди. Его дрожащие губы коснулись надушенных, благоухающих волос девушки. Блуждая губами в этих тонких, как паутина, шелковистых волосах, он прошептал строку из Физули: - Сердцем ответить страдающему сердцу... 10 Отпуск, предоставленный выпускникам юридического факультета, окончился, и в назначенный день все они снова собрались вместе. Вчерашние студенты получали направления на работу в районные и республиканские учреждения. По одному входили они в кабинет, где заседала комиссия. И выходили оттуда взволнованные, кто со счастливым, кто с задумчивым, а кто и с недовольным выражением лица. Дошла очередь и до Мехмана. Он вошел. Прокурор республики, председатель комиссии, попросил его сесть. - Профессор Меликзаде много говорил о вас, - сказал он, просматривая список. - Комиссия не возражает против его предложения об оставлении вас при кафедре для научной и преподавательской работы. Раздумье отразилось на лице Мехмана. Прокурор, заметив это, спросил испытующе: - О чем вы задумались? Вас не устраивает это предложение? Но вас характеризуют как человека с большими способностями и склонностью к научной деятельности. А в нашей республике большая нужда в правоведах-теоретиках. - Я не достоин столь высокой оценки, - сказал смущенный Мехман. - На нашем факультете имеются отличники получше меня... А я... Я чувствую себя должником перед Родиной. Я не погасил свой долг... Зазвонил телефон. Мехман не договорил. Прокурор республики взял трубку. - Да, - ответил он, - Да, Мехман здесь... Как раз мы об этом беседуем... - Прокурор усмехнулся. - Другие ищут разных знакомых, ходатайствуют, чтобы остаться в городе, здесь, в аппарате. А этот... Но не беспокойтесь, профессор, мы не оторвем вашего любимого студента от научной работы... Прокурор положил трубку и, обращаясь к Мехману, сказал: - Это Меликзаде. Беспокоится о вас. Он уже несколько дней назад звонил мне. Мы разыскивали вас, но не нашли. Пока не догадались, наконец, что молодой человек после трудных лет учебы имеет право подышать немного морским воздухом, отдохнуть. - Прокурор засмеялся и переглянулся с членами комиссии - А что, на самом деле? Можно и отдохнуть! Молодость - весна жизни, чудесное время, Ведь это полный расцвет сил, - надо трудиться, творить, надо красиво и честно жить... Я желаю вам успеха - Не сомневаюсь, что, если мы из каждого выпуска будем оставлять на кафедре для научно-теоретической работы по нескольку человек, это будет очень полезно, очень полезно. И, думаете, только для теории, для студентов? Нет, для нас - практиков. Ведь наука, как светоч, озаряет практику. Итак, - обратился он к членам комиссии, - оставляем его при институте? Возражений не будет? - Но я хотел иначе построить свою жизнь, - возразил Мехман. - Как же это иначе? - спросил прокурор. - Вас не устраивает наше решение? - Пожалуйста, поймите меня правильно, - горячо сказал Мехман. - Я считаю, что нельзя, чтобы человек всю жизнь проводил в четырех стенах. Я хочу выйти на простор, поработать среди масс, простых людей. Хочу испытать на собственном опыте, что такое применение юридической науки на практике. А через несколько лет, если вы разрешите, я вернусь сюда, в Баку. В район я возьму с собой литературу и буду продолжать работу над ней. Поверьте, я долго думал, прежде чем решиться на это. - Значит, вы своею собственной рукою закрываете двери, которые наука, так сказать, гостеприимно распахнула перед вами? - Я хочу испытать себя, проверить силы, товарищ прокурор республики. - Через сколько лет вы думаете вернуться? - спросил прокурор и в задумчивости потрогал свои короткие усики. - Не пропадет ли потом охота к научной работе, не будет ли поздно? - Я бы хотел вернуться через два-три года. - Это не малый срок. Но профессор Меликзаде очень настаивает на вашей кандидатуре. Он очень уважает вас... - Я постараюсь оправдать это уважение. Я буду работать так, чтобы не стыдно было ни перед вами, ни перед ним. - Да, это очень важно, это первое условие - безупречно жить и работать, - сказал прокурор, оглядывая Мехмана. - Особенно в нашей работе. - Разговаривая, прокурор республики пробегал глазами длинный список свободных должностей в судебных учреждениях республики. - Может, все-таки подумаете, молодой человек? - Я уже подумал, мое слово твердо. - Тогда, молодой человек, я направляю вас в хороший близкий район. Не стоит очень удалять вас от Баку, от профессора, чтобы вы не теряли интереса к научной работе. - Мне безразлично - далеко ли я буду от Баку или близко, - ответил Мехман. - Но я хотел бы поехать в район, где обнаружены нарушения законности... - Вот как? Прокурор республики позвонил профессору. Они долго разговаривали. Мехман расслышал гневный выкрик профессора: «Ну, пусть поступает, как хочет!» Прокурор снова просмотрел список районов. - Раз уж вы упорствуете, я советую вам ехать вот сюда. - Он поставил карандашом на списке районов жирную точку. - Скажу вам откровенно, мы измучились с этим районом. Там без конца пачкают наши кадры... Услышав эти слова, Мехман на мгновенье задумался. Хоть прокурор говорил намеками, но слово «пачкать» произнес с такой выразительной интонацией, как будто хотел предупредить Мехмана об ожидающих его трудностях. И перед глазами Мехмана снова встал образ старенькой учительницы Мелике-ханум. - О чем вы задумались? - Простите... - Вы очень молоды, и поэтому я вынужден предупредить вас о сложности обстановки в этом районе. - Ничего, я хочу поехать именно туда. Испытать себя, свои знания... 11 Мать Мехмана, раскрасневшаяся, озабоченная, собирала вещи сына, а молодая невестка причесывалась перед зеркалом, стоящим в углу. И вдруг она сказала: - Я тоже поеду с ним... - Куда, деточка? Пусть Мехман поедет один, устроится, найдет квартиру, а потом напишет, стоит нам ехать или нет. В это время вошел Мехман, лицо которого выражало одновременно утомление и радость человека, добившегося своей цели. - Ну, со всеми делами покончил, - сказал он, ликуя. - Завтра я выезжаю. Он помог матери закрыть чемодан, поправил чехол. - Мехман, я тоже поеду. - Куда, Зулейха? - С тобой. - Пока не надо, Зулейха. Не стоит... - Это будет своего рода свадебное путешествие. Если нам не понравится, мы вернемся. - Это несерьезно... - Я обязательно поеду, Мехман. Мехмана трогало и радовало, что Зулейха не хочет с ним разлучаться. Но он беспокоился, что на первых порах может возникнуть на новом месте много неудобств, и поэтому решил сначала выехать один. - А может быть, там условия совсем для тебя не подходящие? - продолжал он уговаривать Зулейху. - Как бы там ни было, я поеду!.. Хатун поняла, что беспокоит ее сына, и вмешалась в разговор: - Я не могу отпустить вас одних. Тогда и я поеду. - Нет, мама, вы пека оставайтесь, - настаивала Зулейха. - Если там все будет в порядке, то я приеду и заберу вас. - Нет, нет, дочурка. Раз дело обстоит так, тогда и я поеду. Нельзя вас оставлять одних... Когда Зулейха ушла к матери, Хатун взяла сына за руку. - Я не могу, понимаешь, оставить вас одних, - сказала она. - Вы оба еще плохо знаете жизнь. Молоды. И потом, дай бог, чтобы все было хорошо. Не знаю, почему ты так поторопился, сынок, со свадьбой? Я ничего не говорю, Зулейха неплохая девушка, только вот мать ее Шехла-ханум... Слишком уж она гордая... Мехман пропустил это мимо ушей и только попросил мать не беспокоиться. Хатун настойчиво говорила: «Не могу я оставить вас одних. Ни за что...» Старуха храбрилась, уверяя, что поездка ее нисколько не страшит - к завтрашнему дню все будет у нее готово. Время шло незаметно. Зулейха бегала по магазинам, делала последние покупки. Мехман запаковывал нужные книги. Пришел час отъезда. Билеты уже были приготовлены, чемоданы уложены. Они вынесли вещи на улицу, заперли дверь. Хатун еще раз проверила замки, попрощалась с соседями. Поручая свой дом дворнику Нуру, она дрожащим от волнения голосом сказала: - Нуру-кардаш, ради аллаха, берегите наш дом, чтобы нечестная рука ни до чего не дотронулась... - Будьте спокойны, Хатун-баджи, - затараторила Нурие, жена дворника, опередив своего медлительного мужа... - Пусть там будет полно золота, все равно никто не дотронется. - Какое там золото, Нурие-баджи? Золота у нас нет. Но не хочется, чтобы грязными руками шарили по вещам, нажитым честным трудом, - Будем следить, как за своим собственным домом, - пообещала Нурие, обняв Хатун. - Счастливого пути. И обе женщины заплакали. Дворник тоже утер глаза. Хатун сказала: - Мне кажется, я прощаюсь с вами навеки. - Нам тоже трудно расстаться с вами, - ответил Нуру, покашливая от волнения. - Но, как говорится, надо... - И, как назло, Наримана нашего нет дома, - с досадой проговорила Нурие. - Хоть помог бы вам донести вещи до вокзала. Нуру сам взялся за чемоданы. - А я что - не мужчина, что ли? Я сам провожу нашу сестру и дорогого мальчика... Когда они пришли на вокзал, там уже поджидали их Шехла-ханум и тетя-секретарша с большим букетом цветов. Подали состав. Шумно запыхтел паровоз. Мать Мехмана впервые выезжала из города. Шум и сутолока на вокзале пугали ее. Она побледнела и старалась стоять ближе к сыну. Но Шехла-ханум и тетя-секретарша оттеснили ее, всецело завладев Мехманом. - Мехман, дорогой, не забудь, что Зулейха немного избалована. Я ничего для нее не жалела. Смотри, чтобы она не заболела. А тетя-секретарша прерывала сестру и, то трогая пуговицы на белом пиджаке Мехмана, то дергая его за рукав, говорила: - Я попрошу разрешения у профессора - он мне не откажет – и в августе приеду к вам погостить на недельку. Хочется полюбоваться на ваше счастье, на ваши поцелуи. Но если что-нибудь случится, дай мне знать, я прилечу, как птица Зумруд. И потом, не унывай, Мехман, если по работе у тебя будут неприятности. Вы с Зулейхой мне самые родные. Если даже у вас будет ко мне просьба, большая, как гора, я все равно ее выполню. Слава аллаху, я имею влияние в аппарате. Вы ведь знаете, Мехман, дорогой мой, что заместитель Абдулкадыр наш человек, он зять моей двоюродной сестры. Зулейха чуть насмешливо улыбнулась и сказала тетке: - Большое спасибо. Но я надеюсь, нам не придется беспокоить вас. Мы ведь не маленькие. И потом, наша мать с нами. Шехла-ханум посмотрела на Хатун, стоящую с растерянным видом около вещей. Громкий голос возвестил по радио, что посадка начинается. Бедная Хатун вздрогнула. Люди двинулись к вагонам. Шехла-ханум поцеловала сперва Зулейху, потом Мехмана, наконец, повернулась к Хатун: - Послушай, бабушка, раз уж ты вздумала ехать, то хотя бы береги детей, следи за ними как следует... Я потому так говорю, что ты немного рассеянна... Хатун повернулась, сурово посмотрела на разнаряженную Шехла-ханум и, видимо, хотела ей резко ответить, но сдержалась. - Я говорю, береги детей, ты слышишь? Хатун опять промолчала. - Мама! - умоляюще произнесла Зулейха, заметив, как насупился Мехман. Но Шехла-ханум не смутилась. Приняв надменную позу, она повторила: - Зулейха совсем дитя, а Мехман будет много работать. Кто-то должен следить за его отдыхом. Вот о чем я говорю, бабушка. Вошли в вагон. Тетя-секретарша бросилась целовать Зулейху в Мехмана, Зулейха сердито отстранила ее: - Ну что вы, тетя. Не в Москву же мы едем, в конце концов... 12 В районе никто не ждал приезда Мехмана. Председатель райисполкома Кямилов не раз советовал следователю Муртузову переселиться в квартиру бывшего прокурора. Но осторожный Муртузов оставался в своей старой квартире на окраине села. - Послушай, Муртуз Муртузов, уйдешь ли ты, наконец, из своей развалины в благоустроенный дом? - удивлялся Кямилов. - Благодарю вас, товарищ исполком, но я переселюсь только после того, как пришлют мое утверждение... Оставлю я старое гнездо, перееду, а тут вдруг пришлют нового прокурора, и он попросит меня назад. - И Муртузов уныло спросил: - Что тогда? - Такие вопросы решаются на местах, - горделиво ответил Кямилов. - Послушай, Муртузов, в конце концов, мы не маленькие люди, кое-что весим, а вот говорим тебе, уже не первый раз объясняем, можно сказать, весь коран тебе прочитали, а ты только глазами моргаешь... Да разве так можно, Муртузов? Разве можно быть таким скептиком, таким мнительным?.. Такое дело решается здесь, в местных организациях. Как могут кого-нибудь прислать оттуда, из центра, если мы местная власть - решили по-другому? Ведь недаром говорят: «Власть на местах!» Да я сам, когда еду в какое-нибудь село, прежде всего заглядываю к председателю сельсовета. Почему, спрашивается? Потому, что он - основа основ, он - фундамент. Сколько лет уже ты работаешь следователем, а все топчешься на одном месте. Должен ты когда-нибудь пойти вперед или не должен? - Я очень признателен, клянусь вам. Я сегодня товарищу райкому уже говорил, как я благодарен вам, прямо готов поклониться от неба и до земли, так благодарен, - пролепетал Муртузов. - Ты благодарил в райкоме? - возмутился Кямилов. - Послушай, будь, наконец, человеком, имей совесть! Ведь это я лично выдвинул твою кандидатуру. Ну да, поднял этот вопрос на бюро, сказал о тебе секретарю Вахидову. Да, да, я ему так и сказал: этот Муртузов кристально чистый, он работает честно, на совесть, должен он идти вперед или должен повернуть вспять? Только после того, как я этот вопрос поставил и ответил кое-кому на кое-какие возражения, мне удалось доказать, что этот человек должен пойти вперед. Конечно, ты должен двинуться вперед. - Вы знаете, товарищ Кямилов, ваши слова для меня выше вот этих снежных гор, что видны из окна. Так я их ценю. Кто-кто, а вы-то знаете, что вся работа прокуратуры целиком зависит от следователя... Я заверяю вас, что до последней капли крови буду бороться со всякими негодяями, со всяким охвостьем. Я уничтожу все остатки кулаков - мулаков! - Вот это верно! Надо раз навсегда покончить с ними, вырвать их с корнем, сложить костер и сжечь, чтобы больше никогда не росли. - Честное слово, товарищ Кямилов, с тех пор как я стал советоваться с вами, я правильно веду дела. Ни разу не было, чтоб наверху, в Верховном Суде, отменяли наши решения и придирались хоть к чему-нибудь. - Недаром говорят: чем больше советуешься, когда шьешь платье, тем просторнее оно сшито и лучше сидит, - сказал Кямилов и важно прошелся по комнате. - Хотя я не юрист, но посоветовать всегда могу. Кое-что и мы понимаем. Правда, я не учился в специальной школе, но практика наша - могучая вещь, книги - ничто по сравнению с практикой. - Это бесспорно, это несомненно, товарищ председатель, - Муртузов прямо-таки из кожи вон лез, стараясь выслужиться перед Кямиловым. - Практика - это все! Но нужно откровенно сказать, что, кроме практики, нужна еще ваша светлая голова. Десять лет молодые учатся в школе, зубрят учебники, кончают разные курсы и техникумы, возвращаются, а смотришь - не могут даже найти вора, укравшего курицу. Кямилов снисходительно подтвердил: - Да, насчет головы ты прав. Без головы не то что курицу, но и петуха не найдешь, друг мой... Конечно, юрист должен разбираться и в яйцах. А то подумай: откуда вылезет курица, если не будет яйца? Юрист должен знать, что раньше появилось на свете: курица или яйцо? Муртузов даже рот разинул от удивления. С большим интересом он спросил: - Товарищ председатель, вы, наверное, знаете: что было раньше - курица или яйцо? На днях в столовой поднялся из-за этого спор. Но никто не мог конкретно и ясно ответить на этот вопрос. - Курица вышла из яйца, яйцо вышло из курицы. Что же тут непонятного? - спокойно и уверенно ответил Кямилов. - Все-таки, что раньше, что позже? Как тут разобраться, уж вы-то, конечно, знаете, товарищ Кямилов. - Одновременно! Оба раньше и оба позже. Понятно или нет? Тут диалектика! Дошло это до тебя?.. И что ты ко мне пристал с этой курицей и с яйцом? Мы говорим о юристах, а ты, невежда, сын невежды, вдруг завел спор. Даже такой пустяк тебе непонятен... - Понятен, клянусь!... Теперь мне все совершенно ясно. - Еще бы, тупая черепаха, и та знает, что такое курица и что такое яйцо. Кому нужна пустая, бессмысленная болтовня? - Верно, верно. Вы целиком и полностью правы, товарищ Кямилов. - Чем спорить попусту со мной, учи теперь других, объясни им, внушай, пусть и они растут... Пусть становятся культурнее... - Э, по совести говоря... - Ну? Что по совести говоря? - По совести говоря, я никогда не прячу свои знания от других. Но люди такие неблагодарные... - Причем тут благодарность? Ты дай людям знания, пусть кто может - усвоит. Мудрому достаточно намека, а дурака хоть дубиной бей - не втолкнешь. Что ж, пусть обижаются тогда сами на себя. - Но не у всех же такая мудрая голова, как у вас, товарищ Кямилов. Как будто вы сами, собственной рукой, сотворили этот мир - все знаете, клянусь! - Ладно уж, ладно, не слишком раздувай мои заслуги... Председатель райисполкома лениво возразил Муртузову, но вид у него был при этом такой, словно он проглотил кусочек сливочного масла. Даже глаза заблестели. - Так я тебе советую, - сказал Кямилов на прощание, - переезжай в квартиру прокурора. Не будь трусом... Все же Муртузов колебался. - Квартира не уйдет от меня, - думал он. - Все равно она будет моей. Не к чему торопиться. Хотя Муртузов и скрывал своя мысли, не говорил об этом открыто, но он был совершенно уверен в том, что получит назначение на должность районного прокурора. Эта мечта преследовала его день и ночь. Он даже расписался для пробы несколько раз на листе чистой бумага: «Районный прокурор Муртузов», но все же, полюбовавшись на свои закорючки, бумагу сжег. И вдруг приехал новый прокурор и сразу же приступил в работе. Приезд Мехмана подействовал на Муртузова, как выстрел в спину. «Эх, если не везет человеку - так не везет! - с горечью думал Муртузов, - Но ведь Абдулкадыр мне обещал... Впрочем, что может сделать Абдулкадыр, если он только заместитель прокурора республики, а прокурор его не любит? Ну и время настало! Он должен, бедняга, отчитываться в каждом своем шаге...» У Муртузова душа болела не столько за Абдулкадыра, сколько за себя. «Что он, бедный, может сделать? Важно не то, сколько раз ты кидаешь сеть - в море, важно - попадается ли рыба... Кямилов здесь, Абдулкадыр там - оба старались, а сеть все пуста! Другим попадаются золотые лососи, а в мою сеть даже серые миноги не идут. Нету мне счастья, не попадается такой улов, чтобы я посмотрел и вздрогнул от удивления... Нет, я как огромный камень - всегда на одном месте. Недаром люди говорят: «Стоит упасть камню, как он всей тяжестью прирастает к месту». Но на сколько лет, на сколько зим? Ведь у камня нет души, нет желаний, а я живой человек... Значит, нужно убрать с моего пути этого приезжего кудрявого парня. Но как? Надо затаиться, подобно змее, обвить его и ужалить... Завоевать его уважение, заручиться его доверием и тайком, исподтишка ввести в его тело смертельный яд так, чтобы поразить в самое сердце. Не могу же я все время - от Адама и до крушения мира - смиренно ждать! Я тоже хочу жить...» Но Мехман, разумеется, и не догадывался, о чем думал следователь, встретивший его столь угодливо и радостно: - После бывшего прокурора Залова квартира стояла все время запертой. Видите, даже обои отсырели, висят кусками... Да и что это за квартира для бакинца... Одна комната и кухня. - У меня семья маленькая, нам хватит, - беспечно ответил Мехман. - К роскоши я не привык. - Ну да, ну да, - задумчиво произнес Муртузов, наблюдая, как Зулейха тщетно старается хоть как-нибудь украсить свое неприглядное жилье. Он позвал курьера прокуратуры, странного человека в калошах, и сказал неопределенно: - Слушай, Калош. Надо помочь. Люди на новом месте, никого и ничего не знают... Понял? Калош был достаточно хитер, чтобы надуть самого Муртузова, не то что такого птенца, как новый прокурор. Он и без намека все хорошо понял. - Если старой хозяйке или молодой что-нибудь понадобится, пусть только крикнут: «Калош», я всегда здесь, во дворе, - сказал он. И подмигнул Муртузову, давая понять, что следователю не о чем беспокоиться. Калош скоро разберется, что это за люди приехали и с чем их едят... 13 Хоть Мехман и устал с дороги, но встал рано. Он выглянул в окно. Человек в калошах подметал двор прокуратуры, собирал бумажные клочки, папиросные окурки. Он всячески старался втереться в доверие приезжих, показать себя душевным другом семьи. - Дочь моя, ты не смущайся, - просил он Зулейху, - все, что нужно тебе, хоть птичье молоко, скажи мне, я достану! - Спасибо, дядька, - отвечала Зулейха, едва сдерживая себя, чтобы не смеяться. - Мы всем довольны. Не жалея сил, человек в калошах помогал им вчера устраиваться на новом месте, приводил в порядок квартиру, носил воду, вколачивал гвозди. И сегодня добрая Хатун сказала: - Смотрите, этот человек, наверное, не ложился. Уже принес нам воду из родника и разжег уголь, чтобы вскипятить чай, а теперь метет двор... - Надо поблагодарить его, - сказал Мехман. - Накорми его, мама, получше, пусть останется довольным. Он беспомощный какой-то, оборванный, очевидно, родных у него нет... Зулейха тоже взглянула в окно. Она не могла удержаться от смеха при виде этого человека в старых калошах, привязанных к ногам веревкой, в узких брюках галифе с заплатками на коленях, в старой, поблекшей на солнце и такой же помятой, как его морщинистое лицо, кепке. - Ой, Мехман, этот курьер не сможет даже поднять твои своды законов, - кокетливо говорила она, заливаясь смехом. - Какой-то весь пестрый, разноцветный. - Нельзя смеяться над стариком, - серьезно сказал Мехман. - Правда, очень странный старик, ну что-то вроде орангутанга... - Нехорошо, Зулейха. - Я ведь шучу, Мехман. - Можно шутить, не оскорбляя достоинства человека. - Ой, ты даже дома не забываешь, что ты прокурор... Мехман улыбнулся Зулейхе и с шутливой беспомощностью развел руками: «Ничего, мол, не поделаешь». Зулейхе хотелось поболтать немного с мужем. Но Мехман торопился. Он наспех выпил стакан чаю и пошел в прокуратуру. Человек в калошах прервал свою работу, вытер пот со лба и сказал: - Добро пожаловать, сынок, все тут твое и контора, и земля эта, и двор - все для тебя. Мехман поблагодарил старика за доброе пожелание. - Жизни не пожалею за тебя, - бросил ему вслед человек в калошах: - Ты - сын моей сестры. В прокуратуре Мехмана уже поджидал почтительный Муртузов. - Пожалуйста, товарищ прокурор, пожалуйста, - провожая Мехмана в кабинет, приговаривал он. - Сколько месяцев уже я вас жду. Несколько раз мне предлагали переселиться в вашу комнату, то есть туда, где вы сейчас живете. Я категорически отказывался, говорил, может быть, новый прокурор завтра-послезавтра приедет, где же он тогда поместится? Между нами, товарищ прокурор, скоро вы сами убедитесь, здесь для юристов не создано никаких условий. Мехман уселся за свой стол. - Юристы должны сами создавать себе условия. Муртузов прищурился: - Легко сказать, а если не помогают? - он пожал плечами. - Я, например, считаюсь плохим человеком в этом районе только потому, что слежу за законностью. Вы, товарищ молодой прокурор, скоро сами увидите, как здесь все самоуправничают. Телефонистки, и те выдумывают свои правила... - Ну, этому мы положим конец. Извращать закон не позволим, - сказал Мехман с юношеской запальчивостью и деловитым тоном попросил: «Дайте мне, пожалуйста, дела...» Несколько озадаченный тем, что новый прокурор не расспрашивает о районном начальстве, а сразу приступает к работе, Муртузов открыл шкаф и начал доставать оттуда груды папок. - Все эти дела возбуждены местными организациями. - В первую очередь дайте те, где мерой пресечения избрана изоляция... Мехман начал читать. Зазвонил телефон. Мехман взял трубку. - Да, я - районный прокурор. - Говорят с почты. Это монтер, - раздался голос в трубке. - Начальник поручил мне особо проверить ваш телефон. Хорошо ли он работает? Мы как раз получили новые трубки. Какие трубки? Телефонные. Сейчас приду, заменю... - Благодарю вас... Муртузов с усмешкой заметил: - Начальник почты проявляет усердие: как только придет новый ответственный работник, сейчас же меняет телефонную трубку. Мехман не ответил. Он снова принялся читать дела, испещряя поля своими замечаниями и пометками. - В ближайшие дни эти дела должны быть тщательно проверены, - вдруг резко сказал он. - Мне кое-что не нравится... Ни в коем случае нельзя допускать какого-либо произвола по отношению к советским гражданам - Мы поставлены сюда для того, чтобы прежде всего следить за правильным осуществлением закона. Следователь Муртузов глубоко вздохнул: - Эх, поработаете, сами увидите... Убедитесь... Хорошо, что вы приехали... Все увидите, все... Не раз я говорил бывшему прокурору Залову, что нельзя подчинять закон воле разных лиц. Не послушался он меня, и что получилось? Дела запутал и сам запутался. Мехман исподлобья посмотрел на следователя. - Вы, по-моему, были его заместителем? - спросил он. - Да, конечно, был заместителем. И сейчас я заместитель. Но не все считаются с моим мнением... - Съежившись под испытующим взглядом Мехмана, он льстиво сказал: - Честное слово, с первой минуты, как вы появились здесь, я почувствовал к вам симпатию... Даже ночью мне снились, ей-богу... Извините, утром жене Явер рассказывал, что моим начальником будет очень способный молодой человек... И вот сейчас я смотрю, вы на самом деле хотите работать самостоятельно, ни с кем не считаясь... Мехман все еще перелистывал дела. - Ведь вы сами ведете следствие? А почему неясно зафиксировано? Не все можно понять... - А разве дают зафиксировать все ясно? - Надо писать возможно понятнее. Ведь это не просто листы бумаги. - Мехман похлопал рукой по делам. - Каждая строчка этих протоколов - судьба человека, а может быть, - и целой семьи! Следователь не может обвинять голословно. Надо добиться признания вины, глубоко мотивировать, а потом уже наказывать. Снимать с работы невиновного человека, изолировать его - кому это нужно? - Мехман поднял голову и посмотрел следователю прямо в лицо. - Нельзя играть шутки с невинным человеком, никак нельзя, товарищ следователь. Муртузов вздрогнул, как будто по комнате пронесся холодный ветер. - Как можно? Еще бы! - Да кто же поверит в правосудие, если виновный будет ходить на свободе, а невинный сядет в тюрьму, - продолжал сурово Мехман. - Я только прошу вас, товарищ прокурор, поставить с самого начала в известность исполком о ваших планах. Не подумайте, что я хочу свалить всю вину за беспорядки в прокуратуре на других, посеять раздор между вами и районными организациями. Упаси бог... Я был здесь одинок, беспомощен, на меня оказывали большое давление... может быть, я тоже кое в чем повинен... - Голос у Муртузова задрожал: - Может быть, и я предстану перед вами как обвиняемый за злоупотребление своей властью, своим служебным положением. Мехман молча продолжал заниматься своей работой. Муртузов постоял немного молча и вышел. Спустя некоторое время снова зазвонил телефон. Мехман услышал утомленный, хриплый голос: - Это ты, Муртузов? - Нет, говорит районный прокурор. - Слушай, дорогой, передай, пожалуйста, трубку Муртузову. - Он у себя в кабинете. Позвоните к нему. - Слушай, дорогой. Это из райисполкома говорят. Неужели ты не можешь встать и позвать его? - Позвоните к нему в кабинет. Он там. Тот же голос сердито сказал: - Скажи ему, чтобы позвонил лучше ко мне, в кабинет Кямилову. - Товарищ Кямилов. Я собираюсь сегодня зайти к вам, - начал было Мехман, но ответа не последовало. На другом конце провода положили трубку. Мехман не придал этому значения и в конце дня пошел в райисполком. Он хотел уже войти в дверь кабинета председателя, как ему преградил путь Саррафзаде - секретарь. Прекрасно зная нового прокурора в лицо - райцентр был не настолько велик, чтобы можно было не заметить нового человека, - он все же спросил: - Вы кто будете? - Я новый прокурор. Хочу видеть председателя. Я немного ознакомился с делами, и теперь... - Товарищ председатель очень занят, - сказал Саррафзаде, сморщив женоподобное лицо с дряблыми щеками. - Будьте добры, присядьте. - Он показал Мехману на стул с перекошенными ножками, стоявший у окна. Мехман сел, стул зашатался под ним. Он встал и начал прохаживаться по приемной. Из кабинета слышались шум и крики. Мехмая узнал хриплый сердитый голос Кямилова. Саррафзаде вошел в кабинет и тотчас же вернулся. - Товарищ Кямилов велел сказать, что он вас сам вызовет, когда надо будет... Мехман, ни слова не говоря, ушел. Дома он старался скрыть плохое настроение от матери и жены. Но чуткая Хатун сразу заметила, что сын не в духе. - Что случилось, сыночек? - Ничего, мама. Просто устал... Дайте что-нибудь покушать. - А что она тебе подаст? - начала недовольно Зуяейха. - Ничего в этом проклятом месте не найдешь. Бедная мама ходила-ходила по базару и вернулась с пустыми руками. Хорошо, что этот твой курьер в калошах достал немного кислого молока. - Ну и что же, что может быть полезнее мацони? - Мацони и хлеб! Прекрасный обед для прокурора. Остается поздравить тебя с твоим назначением, Мехман! - Зулейха покачала головой. - Я напишу маме, что мы тут нуждаемся, пусть она пошлет нам из города продукты. - Ничего с нами не случится, если немножко меньше поедим, - начала успокаивать ее Хатун. - Это тоже благодать, то, что мы имеем, дочь моя, надо ценить все. Мы здесь еще новые люди и с базаром еще не знакомы, к здешним порядкам не привыкли. Придет время, все уладится, все будет хорошо. Зато вся семья вместе... - А как будем жить? Чем питаться? Пускай таким добром, как мацони с хлебом на обед, аллах наградит моих врагов. Подумаешь, благо! - Зулейха бросилась на кровать. Взвизгнули пружины матраца. - И это называется - прокурор! Ни Мехман, ни мать ей не ответили. 14 Муртузов проявил большое усердие и даже, кажется, волновался. Дожидаясь прихода прокурора, он просматривал и приводил в порядок дела. Солнечный свет освещал его желтую лысую голову, склоненную над бумагами. - Сейчас прокурор явится, придется давать объяснения. Нет, надо его отвлечь... - бормотал он, подыскивая для разговора тему поинтереснее. - Надо завоевать доверие! Иначе можно здорово проиграть... При виде Мехмана, появившегося в дверях, он проворно вскочил с места и приветствовал его, шумно изъявляя свою радость. Они стали вместе просматривать папки. Найдя удобный момент, Муртузов сказал, слегка вздохнув: - Э, что и говорить. Случается, товарищ прокурор, что мы подчиняем закон кампаниям... - Например? - Например? Допустим, срывается план весеннего сева. Исполком выносит решение: прокурору привлечь к ответственности за халатность несколько человек и обеспечить тем самым успешное проведение весеннего сева! Мехман не понял: - А как же? Вполне правильно. Людей, халатно относящихся к такой важной кампании, как сев, надо привлекать к ответственности. - Я сам тоже так думаю и хорошо понимаю все это. Но не на каждого виновного удается оформить дело. А тем более не всегда можно виновного обнаружить. Но хочешь не хочешь, ты должен найти одного-двух халатных работников, иначе окажешься сам виновным. Вот мало-помалу и начинается ужасная путаница в делах, все подгоняешь к кампании... - Но это же грубое искажение закона! Это нельзя делать, - возмутился Мехман. - Так нарушаются права честных граждан. Муртузов вытащил из кипы тоненькую папку. - Вот как раз такое «кампанейское» дело, - разъяснил он. Видите, оно возбуждено на основании резолюции Кямилова. - Как же может прокуратура возбуждать дела, если нет состава преступления? Да пусть райисполком хоть три решения вынесет, я не подчинился бы... - Верно, - стал громко восхищаться Муртузов. - С первых же секунд встречи с вами я понял, что вы за человек. Ей-богу, немного неудобно говорить вам в глаза, но все это я увидел тогда же во сне, все, как на ладони. Я, знаете, не подхалим, не люблю льстить. Очень не люблю. Но я вам скажу, весь район уже понимает, все уже знают, что приехал настоящий блюститель закона, хозяин, высший надзор над всеми. - Ладно, - прервал Мехман излияния Муртузова и показал ему какой-то лист дела. - Что это за свидетель? Откуда он взялся? Муртузов вытянул шею и внимательно, скосив глаз, посмотрел: - Скажу вам правду, ей-богу, мы это просто организовали. - Он глухо засмеялся, жилы на его сверкающей лысине зарделись и вздулись. - Как то есть «организовали»? Как это понять, товарищ следователь? Муртузов нагнулся над столом и так и застыл с поникшей головой. - Надо ж было выполнить решение исполкома. Но вы не беспокойтесь, все это чисто сделано, все в рамках закона. - Все равно решение-то ведь неправильное? Как же мы можем трепать нервы честным людям на основе вот таких поддельных документов! - Но это же в интересах дела. Прокурор внимательно прочел показания свидетелей - и вдруг его охватил гнев: - Надо же понимать, Муртузов, что социалистическая революция совершена ради великих прав трудящихся людей. И лишить граждан этих прав при помощи таких подделок - это значит втаптывать в грязь блага, данные народу революцией. Муртузов тут же достал записную книжку и стал записывать: - Как вы сказали: «Социалистическая революция совершена ради великих прав трудящихся людей». - Он шумно вздохнул. - Хорошо сказано, очень хорошо. Но попробуйте-ка объяснить все это нашему Кямилову. Чуть что, он начинает кричать, так стучит по столу кулаком, что стекла трескаются. «Я тут власть или ты? Где, по-твоему, власть - на местах или на небе?» Не отстанет, пока не согласишься с ним, что простокваша не белая, а черная. Прямо в безвыходное положение ставит. Волей-неволей соглашаешься: да, так, точно так. Попробуй ему только противоречить... - А почему нельзя? Что это за самодурство? Муртузов не ответил на вопрос, снова взялся за карандаш. - Как это вы сказали про закон? - Я говорю, что закон надо крепко соблюдать. - «Крепко соблюдай закон»! - Следователь торопливо записал и закрыл книжку. - Если бы кто-нибудь вдолбил все это Кямилову! Эх, жаль, товарищ прокурор, жаль, ей-богу, жаль, что некому на этом свете проучить его... Я во всех кружках самый активный член, нигде не отстаю. Не пропускаю мимо ушей ни одного указания, записываю каждое мудрое изречение... На занятия кружка прихожу раньше всех, ухожу позже всех, и потому все знают, что настоящий актив - это я. А между прочим, этого Кямилова я ни разу не встретил на занятиях. Не будем уж говорить о кружке, даже книгу этот человек не раскроет, не прочтет подряд и пяти строк... Мир не видел такого болтуна, товарищ прокурор. Сам я, ей-богу, не люблю болтовни. Всего пару слов я только и признаю: «да» или «нет». Говорю конкретно. К чему эти долгие разговоры, лишние слова? А Кямилов вызывает, к примеру, и заводит, - говорит, говорит, тянет... Ему кажется, что из его рта сыплются драгоценные камни, а мы, простые смертные, этого не понимаем и не подбираем с земли высокие дары его речи, его премудрости... потому он повторяет и повторяет... Мехману начинало казаться, что в комнату влетел овод и жужжит и жужжит без конца. Болтовня Муртузова начинала ему надоедать. Он раздраженно махнул рукой: - А зачем вы слушаете пустые разговоры, товарищ Муртузов? - Попробуй не выслушать хоть одно слово из длинной речи Кямилова. Он сразу объявит тебя кровным врагом. Это Кямилов думает, что весь мир создан его руками. Как поется: «Халиф я - владыка этих мест, и лишь в Багдаде такой еще есть». Он думает, без него само солнце погаснет, мир погрузится во мрак... Мехман засмеялся: - Повидимому, этот Кямилов очень оригинальный, забавный тип. Муртузов даже растерялся. На лице его изобразилось недоумение. Назвать Кямилова «забавным типом»! «Ну, не очень-то тебе будет весело, душа моя, когда будешь уезжать опозоренный из нашего района, - подумал он. - Кямилов, как пить дать, тебя проглотит...» - Да, он очень странный, Кямилов, - все же подхватил Муртузов. - Он ничуть не отстает от этих «взбесившихся вельмож», которых показывают на нашей клубной сцене, - тип вельможи с пеной у рта! Мехман улыбнулся, перелистывая страницы дела, и что-то отметил карандашом. Муртузов громко захохотал и хлопнул себя по бокам. Улыбка Мехмана как бы ободрила его, и он с еще большей энергией стал обливать грязью своего «покровителя». - Таков наш Кямилов. В один прекрасный день сам Кямилов сядет в зрительном зале клуба, его образ будет двигаться по сцене, и он сам, вы представляете, он сам будет рукоплескать себе, не подозревая об этом, и хохотать. Да, товарищ прокурор, наш Кямилов такой человек, такой тип. Самодурству его нет границ. Законно-беззаконно, ему все равно - выполняй. Невозможно, товарищ прокурор, больше терпеть эти выходки, совесть мучает. Так и хочется встать, крикнуть: «Кямилов, послушай, ведь твои грубые выходки никак не соответствуют закону!..» Но невозможно, никак невозможно это сказать... Разве он признает самокритику? Он готов разрушить весь мир, он будет кричать: «Какой закон? Какое имеет отношение закон ко мне? Что, я не знаю закона?» - Значит. Муртузов, - перебил его Мехман, - вы говорите, это дело возбуждено на основании резолюции Кямилова? Следователь выпрямился и без особого удовольствия признал: - Так точно. По его резолюции... - Другие основания какие-нибудь имеются? Муртузов покачал головой. - Никаких. Никаких других оснований. Мехман задумался, а Муртузов продолжал говорить, но с гораздо меньшим пылом. Он уже испугался, что, желая настроить Мехмана против Кямилова, слишком далеко зашел. - Да, Кямилов такой человек. Когда он сидит за столом с важным видом, то со стороны кажется, что в голове этого человека вмещается весь мир, вся мудрость света. - В таком случае надо на него смотреть тогда, когда он отходит от стола. - Это мудро сказано, - заметил Муртузов, покачивая головой. - Да, государственным постом нельзя прикрывать беззаконие и самодурство отдельных людей. - Очень верно сказано, золотые слова, товарищ прокурор. Но... - Муртузов развел руками. - Ей-богу, перед Кямиловым я всего-навсего жалкий цыпленок с подбитыми крыльями. У него большая власть. Он как огромный слон, а я, я крохотный воробей, ей-богу. - Пускай он слон... все равно. Надо протестовать против его самодурства. - У меня, открыто скажу, товарищ прокурор, двое детей, которых я кормлю только со своего оклада. Мехман похлопал ладонью по папке. - А этот человек, невинно привлеченный к ответственности, детей не имеет? - Имеет. Мехман захлопнул папку и встал. - Я сам заново проведу следствие. Надо освободить этого колхозного бригадира Саламатова. Видимо, дело это вообще придется прекратить производством. - А Кямилов? Мехман сердито посмотрел на следователя: - Все подчиняются закону, все равны перед законом - и Кямилов и Саламатов. - И он написал на деле свою резолюцию. Следователь даже заморгал глазами от страха. - И помните, - добавил прокурор. - Я предупреждаю вас с самого начала... Муртузов даже не дал ему закончить фразу: - Я подчиняюсь вашему приказу, товарищ прокурор. Моя совесть тоже голосует за справедливость... Он собрал груду папок и удалился, пятясь к двери спиной. Когда он был уже на пороге, раздался телефонный звонок. Мехман поднял трубку. «Здравствуйте, товарищ Вахидов, - сказал он. - К вам? Хорошо...» Муртузов приоткрыл рот от удивления. Это звонил секретарь райкома. Муртузов осторожно прикрыл за собой дверь, спрятал дела и поспешно направился в райисполком. 15 Кямилов был один. Заложив руки за затылок, он раскачивался в кресле и тихонько насвистывал. - Ну как, следователь? - спросил он, не меняя позы. И зевнул: - Что нового? - Пока живем, товарищ Кямилов, - ответил Муртузов, почтительно кланяясь. - Желаем вам полного благополучия. - Видишь, как игнорируют нас наверху, посылают к нам своих людей? - Огромная туша Кямилова едва помещалась в мягком большом кресле. - Выходит так, что мы здесь пыхтим и потеем, а труды наши ничего не стоят... - Лишь бы вы сами были здоровы, - сказал Муртузов и сел. - Какая разница? Разве не все равно, кто будет прокурором, я или этот приезжий... - Разница в том, что власть должна быть на местах, а не на небе... - Кямилов высвободил руки и выпрямился. - Разница большая, очень большая, товарищ Муртуз Муртузов. - Это верно, но ваше здоровье ценнее всего, стоит ли вам так расстраиваться? - Муртузов постарался выдавить улыбку на бледном лице. Кямилов снова зевнул. - Нет, я напишу об этом, - сказал он, постукивая ногой об пол, - Так тоже не годится. Мы тут из кожи вон лезем, строим колхозы, создаем фермы, укрепляем район, жизни не жалеем. А они игнорируют нас и наши решения. - Кямилов взял из большого серебряного портсигара папиросу и закурил. - Ну, что там мудрит новый прокурор? - Он пока больше философствует, чем работает. Сегодня с самого утра только тем и занимался, что критиковал ваши резолюции. - Почему, интересно, он начинает с нападок на решения местной власти, а воров и кулацкое отродье оставляет в покое? А? - Сам не понимаю, ей-богу. Он говорит: борьба против всякого беззакония - это есть борьба против воров и грабителей. - А ты бы сказал: иди, ради бога, к черту, поищи себе бездельников. У них, может, есть время слушать такие глупости. Сказал или нет? - Как не сказал, конечно, сказал. - Не успел приехать, уже напал на наши решения! - Кямилов опустил кулак на стол. - Сейчас я его вызову, на глазах у всех опозорю. Он же молокосос! Или вот что, доведи это сам до его сведения. Так и передай ему: товарищ Кямилов говорит, что в течение двадцати четырех часов уберет его из района. Я сейчас же дам молнию в центр! - Кямилов растопырил пятерню, одним пальцем нажал кнопку звонка и долго звонил, но секретарь не появился. Вместо него прибежал курьер с опухшими сонными глазами. - Эй, где этот пес Саррафзаде? - Он куда-то вышел, товарищ Кямилов. - Разыщи его сейчас же, достань с неба, из-под земли, прямо из этих твоих сонных глаз выколупай, слышишь? Вот часы, я слежу: срок три минуты! Найди этого щенка, понял? Я жду ровно три минуты - дошло это до тебя? - Кямилов посмотрел на ручные часы, величиной с блюдечко для варенья. Он любил все большое, массивное, бросающееся в глаза... - Я считаю минуты, быстро. Беги! Курьер выбежал. Кямилов зажег потухшую папиросу, затянулся и тут же бросил окурок в пепельницу. Разбушевавшийся Кямилов обрушился на следователя. - Ты же не мужчина, а мертвец, труп! Поэтому тебя и не утвердили в центре. И очень правильно сделали, так тебе и надо. - Кямилов без всякого стеснения говорил совершенно противоположное тому, что высказывал несколько минут тому назад. - Одно только и умеешь - тихо, как червяк, копошиться и, заикаясь, спрашивать: «Гражданин, как ваше отчество?» Пишешь, спрашиваешь, пишешь, без конца зачеркиваешь, а пользы никакой. - Товарищ Кямилов, я перед вами чист... Кямилов ударил кулаком о стол с такой силой, что чуть не разбил стекло. - Молчал бы! Ты если и заслужил что, так только гнилой гроб. Муртузов испуганно замигал. - Да, ты это заслужил, повторил Кямилов, довольный своим остроумием. - Что можно возразить против этого изречения?.. Гнилой гроб... Муртузов пытался что-то сказать в свое оправдание, но Кямилов закричал: - Это золотое изречение. Цыпленок, только вчера вылупившийся из яйца, явился сюда и пытается замарать решение исполкома. А что такое исполком? Разве он не существует тут с первого дня революции? Разве ты не знаешь, сколько лет здесь Кямилов председателем? А ты молчишь и сюсюкаешь... - Кямилов стал прохаживаться по кабинету. Пол заскрипел под его тяжелыми шагами. - Следователь плакался: нет лошади. Мы выделили, дали. Попросил овес для коня. Достали. Заявил: нет седла. Подарили. Подковы, и те прибили для Муртуза Муртузова. Стремя поддержали, чтобы Муртуз Муртузов сел на коня... И нате, извольте, этот бездушный Муртузов не может своим языком даже мацони разрезать в знак благодарности нам за целый океан добра. А раз так, такого, как ты, не прокурором надо назначать, а выгнать, вышибить, как негодного следователя!.. Надо зубы иметь, дорогой мой, крепкие зубы... - Вы меня еще не знаете, товарищ Кямилов, у меня есть зубы... - Знаю, знаю, прекрасно знаю. Облысеть-то ты облысел, голова желтая, как тыква, а зубы, видите ли, у него сохранились. Не слишком ли они у тебя прочные, господин Муртузов? - Ей-богу, из-за этого вашего предписания об аресте Саламатова я с ним столько спорил, что легче, как говорится, было бы коня на скалу взогнать. - Какого это коня? На какую скалу? - насторожился Кямилов. И внезапно решил: - Завтра же верни лошадь! Мы не можем незаконно расходовать государственные средства, чтобы ты скакал на коне. Завтра же верни коня, и все. Безоговорочно. Вассалам. Кямилов искоса посмотрел на Муртузова. Тот, как беззащитный птенец, ищущий спасения от налетевшего ястреба, не находил места, чтобы укрыться. Ему казалось, что вся комната дрожит от раскатов председательского голоса и топота его шагов. - Коня вернешь!.. - Имеете право... Как вам угодно, - тихо согласился Муртузов. - Имеете право?! Вернешь коня, и все. - Слушаюсь, баш усте. Пусть будет у вас не одна лошадь, а тысячи! - И седло верни, и уздечку, все. Даже сломанный кнут. - Баш усте, товарищ Кямилов. - Баш усте, товарищ Кямилов, - передразнил председатель и поклонился, показывая, как угодливо кланяется Муртузов. - Имеете право смеяться надо мной, я это заслужил. - Потирая дрожащие руки, следователь напомнил: - Прокурор распорядился освободить этого бригадира Саламатова, выпустить его на поруки. Но я категорически возражал... Засунув руки в карманы галифе, Кямилов стал грозно наступать на следователя. - На поруки того, кто посажен по моему указанию? А ты не сказал прокурору, что товарищ Кямилов его... - Кямилов прикусил губы. - Вот тебе и помощь. Хм! Нет, так нельзя, с самого начала надо поставить центр в известность. Надоело мне всю жизнь бороться с этими прокурорами. В этой борьбе уже голова стала белой, как вата, выпали зубы. Пришлось золотые коронки надеть... Сейчас я поговорю с райкомом. Кямилов потянулся к трубке, но следователь помешал ему: - Он сейчас у него, - шепнул он - Кто? - Новый прокурор, Мехман. - Как он туда попал? - Вахидов его сам вызвал... - Когда это они успели подружиться?... Хотя что удивляться, видно и он, и Вахидов знают, где лежит жирный кусок... Сам позвонил или вызвали от его имени? - Сам позвонил... - Собственными ушами слышал? - Да, клянусь вам. Кямилов бросил трубку на рычаг: - Теперь он всем нам на голову сядет, этот Мехман. 16 Мехман закрыл ящики стола и шкаф, захватил две папки с делами, окликнул следователя, чтобы вместе с ним идти в райком партии. В приемной прокуратуры никого не было, только человек в калошах, спал в уголке, положив голову на стол. Он встрепенулся и стал протирать глаза. - Товарищ прокурор, Муртузов ушел куда-то... уже давно его нет... Мехман подошел ближе. - Почему же ты не пошел спать домой? - спросил он. - Ведь ты дежурил ночью... - Родненький мой, вдруг я нужен буду, поручение какое-нибудь выполнить, сбегать куда-нибудь... - Нет, нет, дедушка, тебе нужно пойти отдохнуть. Если понадобишься, я тебя позову. Мехман запер свою дверь на ключ. Но человек в калошах не отстал от Мехмана, вышел вслед за ним во двор, проводив его до райкома партии, остался ждать у двери кабинета Вахидова. Такая заботливость старика тронула отзывчивое сердце Мехмана. Когда молодой прокурор вошел в кабинет, Вахидов встал из-за стола ему навстречу и окинул его внимательным, изучающим взглядом. Они пожали друг другу руку и сели. Вахидов показал на стопку исписанной бумаги и сказал: - Только вечером я вернулся из района и стал знакомиться с этими материалами. Грязная история. Расхитили промтовары, полученные для учителей. Две недели наша комиссия днем и ночью работала. И вот заключение. Прочитаешь - просто в жар бросает. Прошу вас, займитесь этим делом лично сами, товарищ прокурор. Нельзя терпеть такое возмутительное отношение к народным учителям. Всякое отребье пролезло в торговые организации, и они делают все, что могут, стараясь побольше навредить. И в колхозах тоже не все благополучно. Там тоже притаился кто-то из пролезших в свое время кулаков. Там, где притупляется бдительность, враг находит лазейку. Вахидов вручил акт молодому прокурору и проговорил с усмешкой: - Вы бы, пожалуй, не доверили нам такой документ без расписки, а? Сказали бы: э, будьте добры все оформить... А мы доверяем... Доверяем, но проверяем!.. Когда Вахидов улыбался, взгляд становился теплым, одобряющим. Мехман перелистал акт, просмотрел и спрятал в папку. Вахидов сказал: - Когда мне передали, что в район приехал новый прокурор, я подумал, не один ли это из тех прокуроров-кочевников, которые объезжают по очереди все районы республики... Но вы, повидимому, совсем недавно окончили вуз. - Да, в этом году... - Ну что ж... Молодость работе не помеха... Постарайтесь только работать так, чтобы вас не коснулись грязные сплетни. - Вахидов помолчал и снова внимательно оглядел Мехмана. - Мой сын Салман кончил десятилетку, тоже вот хочет быть юристом, как вы... Советую ему учиться на врача, - упорствует. - И он прав, - горячо сказал Мехман. - Юридической науке нужны новые кадры. Чем выше она поднимется, тем меньше будет преступлений и нарушений законности. Ваш сын прав... - Посмотрим, посмотрим, - сказал Вахидов и вернулся к главному, заговорил о непорядках во многих колхозах, о расхитителях, орудующих в сельскохозяйственных кооперативах, о грязных руках, протянутых к общественному добру. - Эх, - вздохнул Вахидов. - Много еще этих паразитов... Ведь колхозы у нас молодые, им всего 3-4 года. Надо их всемерно укреплять, надо усиливать борьбу против подрывной работы остатков классового врага, превратить революционную законность в еще более действенное острое оружие. Это уже по вашей линии, прокурор. Пока все люди не начнут жить честным трудом, вам дела хватит, молодой товарищ. - Горький говорит: «Если враг не сдаетея, его уничтожают!» - заметил Мехман. - Вот именно. Об этом нельзя забывать, прокурор» Правда, социалистическое строительство победило и вопрос: «Кто-кого?» - давно решен в нашу пользу. Но отдельные враги, отдельные противники не перестают наносить нам удары в спину - расхищают, вредят, берут взятки. Там, где нет должной бдительности, - они даже пробираются на ответственные посты, стараются хоть на миг остановить движение вперед. - Да, врагам не должно быть пощады. Но нельзя допускать также никакого беззакония. Это как будто ясно. Но вы не можете представить себе, товарищ Вахидов, сколько нарушений закона обнаружил я уже в первые дни своей работы здесь. А кто же заинтересован в том, чтобы напрасно тревожить, обижать честных советских людей? Вот я хотел показать вам дело, возбужденное по решению исполкома... Мехман вэял принесенную с собой папку и протянул ее Вахидову. Чем больше перелистывал Вахидов страницы, тем более жестким становился его взгляд. - Эге, наш Кямилов любит крутые повороты. - Вахидов спросил: - Разве вы еще не знакомы с ним? Нет? Сейчас я вас познакомлю... Услышав, что его просят зайти в районный комитет партии, Кямилов собрал документы и телеграммы, разбросанные на столе, и завернул все это в старую газету. Он снова вызвал секретаря, но старый курьер, весь вспотевший от тщетных поисков Саррафзаде, тоже куда-то исчез. Кямилов недовольно покачал головой. Нижняя губа его оттопыривалась, обнажая оскал зубов. - Видишь, следователь, - сказал он Муртузу Муртузову, который сидел в бессильной позе, будто прилип к стулу. - Видишь, какой этот Саррафзаде халатный? Муртузов с трудом поднял уныло опущенную голову, но все же подтвердил: - Точно так, вы правы. Саррафзаде ужасно халатный человек. Сколько раз, когда вы его искали, я сам повсюду ловил его, ругал, наставлял, говорил: будь, будь человеком, Саррафзаде. Ведь товарищ Кямилов ничего не жалеет для тебя, не переступай границы. Тем более, что, если вдуматься в твое прошлое, ты немного подозрительный элемент. Цени доброту своего покровителя, под тенью которого ты живешь спокойно. Души не жалей для него. Но, повидимому, что-то неладно с мозгами у этого человека, другой бы уже профессором стал, работая под вашим руководством. Да чтобы я сдох, если это неправда, самое меньшее профессором стал бы! - Ладно, ладно, хватит трубить, - отмахнулся Кямилов. - Оба вы стоите друг друга. - Я, конечно, тоже немного туповат. - Два сапога - пара. Вы как родные братья. Грохочете нардами так, что весь район из-за вас готов переселиться на новое место... - Я и сам уже несколько раз говорил: Саррафзаде, будь человеком, не стучи так, не поднимай грохот, с тобой невозможно спокойно играть - голова трещит... Но у него это как болезнь: не может играть, не стуча. - Оба вы одинаковы, - с презрением сказал Кямилов и потряс рукой, показывая два поднятых вверх пальца... - Вы как неразлучные сестры. Только один из вас смахивает на юную красавицу, а другой на сморщенную старую деву... Лицо Муртузова, и без того похожее на печеное яблоко, еще больше сморщилось. Они вместе вышли ив кабинета Кямилова. Всю дорогу Муртузов негромко охал, вздыхал, не решаясь вымолвить слова. Они уже подходили к райкому, когда Муртузов остановился и заискивающе улыбнулся: - Я должен вернуться... Но... вот о чем я хотел поговорить, - тихо и несмело произнес он. - Всего несколько слов... Кямилов остановился. - Несколько слов Муртуза Муртузова! Несколько слов! Ты и так надоел нам своей болтовней, пустоголовый нардист. Тебя надо было назначить не следователем, а бесплатным руководителем кружка нардистов. - Кямилов, довольный своей остротой, засмеялся, но Муртузову было не до шуток. - Метко, очень метко сказано, - поспешил он согласиться. - Вы недовольны мною. Но что из того? Во всех отношениях вы выше меня и имеете полное право высказать свое мнение. Но все же я прошу вас, не говорите, что я вам передал наш разговор с прокурором об этом Саламатове. Это очень важно, товарищ Кямилов, важно для будущего. Нехорошо, если с самого начала мы испортим с ним отношения. Он не должен сомневаться во мне. Его доверие нам очень нужно. Это принесет нам огромную пользу. Кямилов слегка отодвинул своей большой ладонью следователя, пытавшегося заглянуть ему в глаза в преграждавшего дорогу. - Ладно, ладно. Не учи меня азбуке, грамотей. Ступай и не забудь завтра же привести лошадь. Не то заставлю твоего отца - хитрую лисицу - встать из могилы да так пихну его на тебя, что только хвост мелькнет над землей... Муртузов сделал вид, что шуточка Кямилова ему понравилась. Заискивающая улыбка не сходила с его лица. - Ради вас, товарищ Кямилов, я жизнь готов отдать, а не то, что лошадь вернуть, - сказал он, облизывая языком мясистые губы. - Ну ладно, не путайся под ногами. - Есть, товарищ Кямилов. Как будто мы не понимаем, что существуем только вашей тенью. Вся надежда на вас... - Эх ты, лисица, сын лисицы. Ну, довольно, замолчи. - Баш усте! Я только думал, может быть... - Сдай лошадь, - категорически сказал Кямилов. - Все. Не то вынесу такое решение о твоем самоуправстве, что заплачешь... Муртузоз проворно отбежал на два шага назад, остановился, согнул шею и сделал жест, как будто рубит мечом свою голову: - Пожалей сироту, товарищ Кямилов. Кямилов грубо отстранил Муртузова. - Ладно, отвяжись. - Я хочу только сказать, что можно одним неосторожным поступком погубить все. - Не учи меня, ради аллаха. 17 Кямилов отворил дверь с таким грохотом, что инструктор, работавший за столом, и человек в калошах, дремавший в углу, вздрогнули. Человек в калошах даже вскочил на ноги. Но Кямилов не обратил на него никакого внимания. Пыхтя и сопя, изображая на лице величайшее негодование, вошел он в кабинет Вахидова, поспешно, вскользь поздоровался, схватил стул, сел бок о бок с секретарем и начал раскручивать свернутые в трубку бумаги. - Безобразие! - начал он возмущенно. - Главмаслопром не посылает тару под масло. Во что же его собирать? В мои ладони? А отправлять как? А Главмаслопром только шлет телеграммы. Сидят над ними, сами ничего не делают, только страхуют себя. Каждую те