Рустам Ибрагимбеков

СТРУКТУРА МОМЕНТА

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав.

И опять приснилось, что на каком-то многолюдном сборище— толи в театре, то ли где-то на торжественном вечере — я оказался без брюк и все на меня уставились. Взгляды женщин смущали особенно, и это злило, — какая разница, кто над тобой смеется, мужчина или женщина? Что это меняет?

Пряча голые ноги за нечто, одновременно похожее на обыкновенный стол с ниспадающей до пола белой скатертью, и на мраморную плиту, я подумал о том, что в эту нелепую ситуацию попадаю уже не в первый раз. И удивился тому, что продолжая мучиться под взглядами людей, понимаю, что все происходящее со мной — сон. Это подействовало успокаивающе, брюки каким-то образом вновь оказались на мне, и насмешливое внимание окружающих отвлеклось...

Проснувшись, я пошарил рукой по полу, нащупал рядом с тахтой ручные часы (старинный, голубого мрамора будильник на шкафу стоял боком, и разглядеть на нем цифры было трудно). Пока тянулся за часами, одеяло сбилось в сторону, и обнаружилось, что сплю в брюках; все остальное — рубашка, майка, носки, туфли—валялось на полу, а брюки почему-то были на мне...

Поморщившись, я сердитым рывком поставил себя на ноги, переступил через гитару, гриф которой торчал из-под стола, открыл окно, несколькими взмахами рук обозначил утреннюю зарядку и быстро оделся...

Грязное постельное белье было сложено в стенном шкафу; одежда, приготовленная для чистки, — два костюма и домашние вельветовые брюки — висела там же на вешалке. За рубашками пришлось идти в ванную, они лежали в эмалированном тазу под раковиной.

Мягкий матерчатый чемодан в клетку набит до отказа. Один из пиджаков в него не поместился, пришлось набросить на плечи. Смахнув на ходу пыль с зеркала в прихожей, я спустился во Двор.

Мотор завелся сразу — одно из многих преимуществ весенне-летнего сезона, особенно ценное еще и потому, что за четырнадцать лет жизни в Москве мне так и не удалось привыкнуть к холоду.

В прачечную я опоздал, начался обеденный перерыв. Когда это произошло, установить трудно, но однажды я что-то не успел, пропустил, прозевал и с тех , пор будто спал из налаженного кем-то другим жизненного ритма. И все происходит не в такт, то раньше, чем надо, то с опозданием... Иногда всего на несколько секунд. Девушка в черном сатиновом халатике, туго затянутом в талии, захлопнула дверь перед самым носом, пропустив какую-то толстую тетку, успевшую сунуться на мгновение раньше.

Появилась необходимость куда-то деть этот неожиданно образовавшийся лишний час. Есть не хотелось, но рано или поздно все равно пришлось бы этим заняться, а в ресторане можно было прихватить что-нибудь вкусненькое для стариков; судки, по обыкновению, лежали рядом, на переднем сиденье.

У входа в «Баку» толпились люди; с возвращением после ремонта на улицу Горького ресторан восстановил былую популярность.

Пробившись к двери, уткнулся в небольшую продолговатую табличку вызывающе желтого цвета; текст на ней гласил, что сегодня (именно сегодня, в субботу, когда я решил заглянуть сюда!) ресторан начинает работать с двух часов дня вместо обычных двенадцати...

До открытия оставался еще целый час {тот самый неожиданно образовавшийся); целесообразней всего было пересидеть его в машине, причем не здесь, у ресторана, а у дверей прачечной, чтобы успеть сдать белье даже в том случае, если девушке в черном халате вздумается открыть их всего на несколько минут...

Судки, жалобно звякнув, вернулись на свое место на переднем сиденье. Следом полетел было и пиджак, все еще висевший на плечах, но тут я услышал свое имя, кто-то выкрикнул его подряд несколько раз с такой истошной радостью, что сразу стало г-сно—кому-то я очень нужен. Окликни меня кто-нибудь так на озере или на реке, я бы ничуть не удивился, — наглотавшись воды и погружаясь на дно, и громче завопишь, увидев знакомого. Но здесь, в центре Москвы, средь бела дня этот крик ничего приятного не сулил. Насторожило и то, что имя прозвучало не в его обычном московском варианте — Эдик, а в том, старом, почти забытом, отцовско-материнском:

— Этем!.. Этем!…

Алика я узнал сразу — сухое до твердости и все такое же легкое тело друга детства ударилось о грудь с почти деревянным стуком.

— Твоя? — объятия, наконец разомкнулись.

Конечно же Алик не сомневался в ответе и спросил только для того, чтобы сделать мне приятное: из всех возможных жизненных побед для моих соотечественников одна из самых главных— приобретение автомобиля, жизни кладутся для ее достижения, что же говорить о бедном Алике, с восемнадцати лет сидящем за баранкой государственного грузовика?

— Да, моя

— Молодец! — В радостном, как и следовало, голосе друга детства проскользнул еле уловимый грустный упрек, как же могло случиться, что о столь важном событии в моей жизни друзья ничего не знают?!

Именно смысл, конечно, что-то придумать в свое оправдание, но не хотелось осложнять разговор. Еще теплилась надежда, что, может быть, удастся закончить его здесь же, на ходу.

— Как поживаешь? Как ребята?

— Спасибо. Все хорошо. Тебя часто вспоминаем. — В этих словах Алика тоже легко улавливалась мягкая, стеснительная, но довольно настойчивая укоризна; велика же была обида на меня, если даже добрейшее существо Алик решился сразу ее высказать!

— Ты давно в Москве? — Я дал понять, что упреки принимаю, но предпочел бы поговорить о чем-нибудь другом.

— Сегодня приехал.

— Где остановился?

Невозможно было не задать этот вопрос, даже понимая всю его неосторожность.

— Пока нигде, — последовал ответ.

— А где твои вещи?

Алик замялся, его обветренное, смуглое до синевы лицо потемнело еще больше.

— Я с грузом приехал. Своим ходом. Вещи в машине. — В чем-то ему было трудно признаться, но, видимо, очень хотелось.

— Где машина?

— Задержали.

— ГАИ?

—Да.

—— А что ты здесь делаешь?

Щеки его достигли цвета зрелого баклажана — черного с сизоватым отливом. Конечно же не обедать он сюда приехал: до

еды ли, когда права отняты вместе с грузом, перевезенным через всю страну?!

— А куда мне пойти?! Кого я здесь знаю? Думал, земляка какого-нибудь встречу... — Отчаяние прорвалось, наконец сквозь оболочку стеснительности; Алик горестно мотнул головой в сторону люден, толпящихся у входа в ресторан. — А тут одни иностранцы...

О том, что никого в Москве не знает, Алик сказал не специально, не желая меня обидеть, конечно, но все равно прозвучало это малоприятно.

—Как некуда пойти? — Удивление мое получилось довольно искренним. — А я? Где тебя задержали?

— На Красной площади.

— Где?

— На Красной площади, — повторил Алик. — Там, где эта церковь с разноцветными куполами, чуть ниже...

— А как ты туда попал?!

— Хотел Царь-пушку посмотреть. Помнишь, в школе проходили?

— И что?

— Оставил там машину и пошел в Кремль. Выхожу — уже лейтенант меня ждет.

— А что за груз у тебя?

— Помидоры.

— Документы в порядке?

—Да

— Поехали

Лейтенант, молоденький, с не облетевшим серебристым пушком на щеках, сопротивлялся отчаянно:

— А почему машина приписана к Комитету по физической культуре и спорту, а везет помидоры?

— А какой груз указан в путевом листе? — Главное, во что бы то ни стало сохранить уверенный и чуть иронический тон.

— Помидоры.

— А маршрут какой?

— Сангачаур Азербайджанской ССР — Ростов-на-Дону — Москва.

— Что же вам еще надо? Все, как написано, — и груз, и маршрут.

— А почему машина стоит в неположенном месте?

— Вот это другое дело, — небольшие уступки противнику расслабляют его, — тут вы совершенно правы. — А вежливая и чуть снисходительная усмешка вселяет в него сомнение в собственных возможностях. — Но это уже другой вопрос. А нам надо закончить с первым. Значит, документы у товарища в порядке — путевой лист, накладная и т. д.?

— Вроде так... — лейтенант, уже в который раз уставился в стершиеся на сгибах бумаги Алика и неуверенно зашевелил губами.

— А что машина приписана к Спорткомитету, пусть вас не смущает. В Сангачауре находится гребная база.

— Так он же не грибы везет.

— Не грибная база, а гребная. От слова «гребля>. И в начале лета машины этой базы, как и других учреждений города, мобилизуются на перевозку овощей. И товарищ приехал в Москву, чтобы ваша семья в июне месяце имела к столу свежие помидоры. Вам что, это не нравится? Вы против свежих помидоров?

Лейтенант оторвался от своих бумаг и перевел взгляд на лацкан пиджака, все еще накинутого на мои плечи.

— Это что за медаль? — спросил он уже почти дружелюбно, давая понять, что официальная часть беседы близится к концу.

— Какая? — Тут только я заметил медаль, прицепленную к пиджаку. — Черт... забыл снять... — От мысли, что мог сдать пиджак в чистку, не сняв медали, прошиб пот.

— Извините. — Лейтенант протянул руку и, перевернув двумя пальцами круглую позолоченную медаль, зашевелил губами.— Государственная премия СССР. — Последние четыре буквы он произнес громко и невольно подтянулся.

— Штрафовать будем или дырку колоть? — обратился он к Алику уже совсем по-свойски.

Сошлись на штрафе; лейтенант долго выписывал квитанцию, от которой Алик тщетно пытался отказаться...

Разумней всего было, конечно, пристроить его в гостиницу или Дом колхозника, — в общем, туда, где остановились его попутчики, не один же он приехал в Москву с грузом... Посидеть, поговорить с ним очень хотелось, но жить он вполне мог бы со своими ребятами.

— Ну, а теперь едем ко мне — решительно сказал я. Моё предложение обрадовало его больше, чем возвращенные «права», он даже лицом посветлел.

— А удобно?!

— Что ты городишь?! Конечно, удобно! — Я укоризненно покачал головой.

— Я с удовольствием... Спасибо... Но надо же груз отвезти. Ребята беспокоиться будут.

— А сколько вас?

— Четверо.

Друзья его наверняка уже устроились в гостиницу, и, по всем соображениям, с ними ему было бы неплохо.

— И учти, жить ты будешь у меня. — Тон мой отвергал всякие возражения.

— Ну что ты, что ты?! — испуганно замахал он руками.

— Никаких разговоров! Этого еще не хватало! Огромная квартира пустует, а ты по гостиницам будешь шляться?!

Он просиял, как двоечник, которого вместо школы вдруг повели на цирковое представление... Но вот что с ним делать вечером? Странновато будет, если я потащу его с собой, странновато и никак не объяснимо...

Пока я переодевался, он, ошарашенный и небесно-голубой «Волгой», и разговором с милиционером, и медалью, и размерами квартиры, и стенами ее, обитыми темными дубовыми панелями, и книжными шкафами с бесчисленным количеством книг, делился жизненными планами:

— Больше откладывать нельзя. В конце концов, уже сорок скоро. Неудобно даже... У всех дети...

— А она тебе нравится?

Похоже, что Алик задумался об этом впервые.

—Хорошая девушка. Двадцать пять лет, с высшим образованием. Во Дворце у нас работает. А твоя где?

— Отдыхать уехали.

— Без тебя?

— Они здесь, недалеко. На даче.

— Старшему уже сколько? Девять?

— Восемь.

— А младшему?

— Шесть.

— Скоро в школу пойдет. Ты молодец. Профессор уже, наверное?

— Доктор наук.

— Мне говорили... У нас все об этом знают... Ребята тоже хорошо устроились, но ты... — Алик не нашел слов, чтобы выразить одобрение. — А премию давно получил?!

— Года два. Тема закрытая была, поэтому в газетах не писали.

— У тебя голова всегда отлично работала. — Не поняв, что означает «закрытая тема», Алик огорченно вздохнул, но переспросить постеснялся.

— Ты чего?

— Нет, ничего... Я говорю, неудобно как-то... Может, мне не ходить с тобой?.. Погуляю где-нибудь, пока ты освободишься.

— Опять начинаешь? — Если бы встреча с Ниной была попозже, то я успел бы пообедать с ним и на сегодня распрощаться, но бросить его так, сразу, буквально через несколько минут, после того, как вошли в дом, было невозможно. — Она мой лучший друг, и все прекрасно поймет. Это Москва, дорогой мой. Здесь люди проще, прямее, без наших восточных сложностей и хитростей...

— Не боишься, что жена узнает?

— О чем?

— Ну... про вашу... дружбу?

— А что в этом плохого? Когда-то я был влюблен в нее. Очень давно... еще до женитьбы... И она меня очень любила... Потом вышла замуж за другого, а я женился... И теперь мы друзья... Ты не смущайся. Посидим вместе, поужинаем, побеседуем. Она нам не помешает. Должен же ты посмотреть, как москвичи живут...

Надо было еще успеть заехать в аптеку за лекарствами для Азиза и посидеть у старика хотя бы минут десять. До встречи с Ниной оставалось меньше часа, но машин на улицах было меньше обычного, и при удобном стечении обстоятельств, пожалуй, можно было все успеть.

— Слева — это СЭВ. Совет Экономической Взаимопомощи, а еще левее — новое здание Совета Министров РСФСР.

Алик добросовестно вертел головой, стараясь увидеть все, что мелькало за окнами машины.

— Я сейчас заскочу в одно место. Очень важный разговор. Минут на десять. Подождешь в машине?

— Конечно.

— А как ребята живут? Что ты ничего не рассказываешь?

— Октай вернулся.

— Вернулся все же? С Нелей?

—Да.

— И где живут?

— У отца.

— Все по-прежнему?

— Да... только ругаются часто.

— Понятно... Я поставлю машину здесь...

Аптека осталась за углом; от нее дворами можно пройти к дому Азиза. Удобней было, конечно, остановиться прямо у входа в аптеку, но не хотелось, чтобы Алик узнал об Азизе, его болезни и появившемся после шестидесяти лет жизни в столице желании быть похороненным на родине. Хоть они и не были знакомы, история жизни Азиза могла огорчить Алика, а главное, навести на грустные мысли, прямо противоположные всему тому, что я собирался внушить ему о себе и своей жизни в Москве...

В очереди стояли всего три человека, лекарства были готовы, так что уже через несколько минут Азиз, морщась и кряхтя, проглотил первую ложку мутно-серой микстуры.

На низеньком столике перед кроватью лежала закупоренная банка с вареньем и два лимона: видимо, кто-то уже навестил старика сегодня.

— С работы были, — тихо, одними губами, произнес Азиз и попытался улыбнуться. Мышцы лица не очень слушались его, пергаментно-желтая кожа несколько раз слабо дернулась, приоткрыв на мгновение длинный, черный от старости клык.

Под лимонами лежала выписка из приказа по шашлычной «Кавказ» — за безупречную многолетнюю работу гардеробщик шашлычной Исламов Азиз Агаевич награждался премией в размере месячного оклада.

— Как вы себя чувствуете?

Азиз сделал еще одну попытку улыбнуться.

— Во сколько будет врач?

— В четыре.

—А что он вчера сказал?

— Все то же самое.

— Но выглядите вы значительно лучше... — Еще недавно круглое, налитое лицо старика спало, обмякло, как спущенный мяч; под вялыми складками кожи проступали неровности черепа, сильно углубились глазные впадины. — Вы ели?

Послышался странный шум, в комнату заглянула соседка, взбивающая в тарелке что-то кремово-желтое.

— Не ел он ничего.

— Что же не накормили его?

— Три раза заходила, просила, уговаривала, не слушает. Как ребенок... Вон все лежит на столе. Может, у вас получится?..

Азиз готовился к каждому глотку, как к поднятию тяжести: тело напрягалось, на запавших висках проступали еле заметные мелкие капельки пота.

Через тридцать пять минут надо было быть у «Фрунзенского метро; Нина никогда не опаздывала, и хотя бы сегодня следовало приехать вовремя. Но нельзя же было оставить его голодным...

С площади Восстания до начала Комсомольского проспекта удалось доехать за четыре минуты.

Еще через три минуты были на месте, с опозданием больше чем на полчаса. Нина улыбалась, эффектный полосатый костюм в обтяжку выделял ее даже в нарядной вечерней толпе, снующей у входа в метро.

— Ну, слава богу. Я уже думала, что-то случилось... Кто это с тобой? - Она увидела в машине Алика.

Объяснить так сразу, кто такой Алик, было не просто, еще сложней было сказать о том, что он проведет с нами весь вечер. Поэтому я начал с другого:

— Извини, ради бога. Пришлось заехать в одно место — буквально вопрос жизни или смерти... И не успел купить цветы.

— И опоздал на полчаса.

— На полчаса?!

Я знал, что опоздал на тридцать шесть минут, но огорчился так натурально, что Нина принялась меня успокаивать.

— А кто это в машине? — переспросила она.

— Ужас! — замотал я в отчаянии головой. — Просто не знаю, что делать!

Стало ясно, что произошло нечто чрезвычайное.

— Что случилось?

— Кошмар! Безвыходная ситуация... Он только прилетел...

— Откуда?

— Мы учились в одном классе.

— И что случилось?

— Большие неприятности.

— У тебя?

— У него.

Нина чуть успокоилась.

— Он славный малый, — воспользовавшись моментом, я повел ее к машине, — тихий как мышь. Нина остановилась.

— Он что, будет с нами весь вечер?

— Не мог же я его бросить одного в таком положении! Он будет молчать. Я обещаю. Слово пикнет —прогоним. Нина наконец все поняла.

— Да пусть говорит. Но как хотелось сегодня побыть вдвоем.

— А мне? — Для большей выразительности я остановился.

— Ты меня любишь? — быстро спросила Нина.

— Очень.

—Так же, как прежде? — Она внимательно следила за выражением моего лица.

— Еще сильней!

— И ничего не изменилось?

— Ничего.

— Ни капельки?

— Ни капельки.

Она осталась довольна моими ответами, и необходимость провести вечер в обществе малознакомого Алика, выскочившего из машины и провинциально почтительно пожавшего протянутую ему руку, уже не казалась ей столь тягостной.

— Алекпер, — торжественно представился Алик; по сравнению с высокой, плотной Ниной он был трогательно мал.

— Ты о семье моей старайся не говорить, — шепнул я ему, закрыв за Ниной переднюю дверцу. Он вполне мог со свойственной ему наивностью спросить, как учится мой старший сын или живы ли родители жены, предложить тост за семью и огорчить Нину, справедливо убежденную в том, что я холостяк,

В ресторан Дома кино, обычно самый легкодоступный из всех расположенных в центре, нас долго не пускали из-за юбилея Батановского...

Через весь зал действительно тянулся громадный П-образный стол, в этом мы убедились позже, когда удалось-таки преодолеть заслон из двух швейцаров и гардеробщицы. Батановский имел полное право занять весь ресторан: он был знаменитым киноартистом, и не будь с нами Алика, мы с Ниной, смирившись с неудачей, пошли бы пытать счастья где-нибудь еще. Но присутствие Алика, не сомневающегося в том, что мне в Москве все доступно, заставило меня действовать!..

Оставив их внизу, я поднялся на третий этаж и нашел главного администратора. Замотанный приготовлениями к предстоящему банкету, он долго меня не понимал.

— От какого Азиза? — Не глядя на меня, он заполнял какие-то счета.

— Кеманчиста.

— Что? — Оторвавшись на мгновение от бумаг, он с недоумением посмотрел на меня поверх очков.

— Кеманча. Инструмент такой... Вы в «Арагви» работали?

Давно...

Администратору на вид было лет пятьдесят, и непонятно, как он мог работать с Азизом в «Арагви» в послевоенные годы... Сколько же лет ему было тогда? Видимо, совсем мальчишкой начал он свою ресторанную деятельность. Или же Азиз, любящий похвалиться, успехами своих бывших сослуживцев — один из них даже стал генералом, — что-то напутал...

— Вас Володей зовут?

—Да.

— В «Арагви» работали?

— Работал. Азиз... Музыкант, что ли? -Да.

— А он жив еще?

— Болеет очень.

Моложавый Володя сочувственно вздохнул, продолжая коситься на счета.

— Так что тебе надо?

— Племянник его приехал из Баку. Азиз очень просил столик устроить.

— Сколько вас?

— Трое.

— Банкет у меня, — расстроено сказал Володя, — сто пятьдесят человек... Юбилей Батановского.

— Я знаю.

— Приказано никого не пускать, даже кинематографистов. — Володя поморщился как от боли, вспомнив о приказе, и все же чувство коллегиальности взяло верх. — Ладно... Поднимайтесь Я сейчас позвоню вниз... — Азизу привет...

Нам поставили "столик у окна, и мы были единственными посетителями, не имеющими отношения к юбилею Батановского, на который собрался весь цвет советского кино.

Алик был вне себя от счастья, он знал всех поименно, перечислял роли и даже был посвящен в довольно интимные подробности жизни многих присутствующих.

— Зотова! Зотова! — Он возбужденно направлял наше внимание в нужном направлении. — В «Горячем цехе» снималась, Мухина первая жена, в прошлом году развелись...

Нину его поведение поначалу веселило, потом ей захотелось поговорить о нас, и пришлось дать ему понять, что пора умерить свои восторги.

— Я хочу выпить за тебя, мой дорогой, — сказала Нина с ласковой, чуть грустноватой нежностью. — Рыцарь ты мой! Какое все же счастье, что ты есть! Суметь, несмотря ни на что, сохранить, сберечь свое чувство — это такая редкость в наше время. Я так благодарна тебе! Четырнадцать лет! Поверить трудно, что такое возможно! За тебя, чудо мое!

Ее нисколько не смущало присутствие Алика, который, правда, слушал ее краем уха; внимание его было отвлечено банкетом, набиравшим силу, как морской прибой после полуночи. И все же сама способность Нины говорить так свободно в присутствии малознакомого человека не могла не смутить его. А когда она сказала, что моя преданность ей приводит в восхищение всех, включая ее супруга Олега, он, порывшись для вида в карманах, встал и, извинившись, отправился в буфет якобы за спичками... Нина была в ударе, на нее в очередной раз напало желание (в этот день в общем-то оправданное) высказать все, что накопилось в ее благодарном сердце за многие годы нашего знакомства...

— Ты даже не представляешь, какая ты прелесть! И что ты значишь для меня! Каждый раз, когда мне трудно, когда становится невыносимо, я думаю: а у меня есть его любовь! И я вновь обретаю опору в жизни. Честное слово! И еще думаю: какое счастье, что судьба нас свела! Ни у кого такого нет! Ни у кого! Правда?

— Правда.

Когда вернулся Алик, я произнес тост за него, за нашу дружбу, а он присовокупил к сказанному несколько слов, адресованных Нине, но, как водится, обращенных ко мне.

— Вы, я вижу, тоже очень дружите, — движением поднятого бокала он соединил нас, — и я вижу, что это чистая дружба, поэтому я хочу выпить и за Нину, как твоего друга, и чтобы она знала, что может на нас, твоих друзей, всегда рассчитывать и в хорошую, и в самую трудную минуту своей жизни.

Нину очень тронули слова Алика, и она предложила мне привести его к ним послезавтра на ужни.

Это предложение, несомненно, было лишним, учитывая публику, которая должна была в этот день у них собраться, но отклонить его при Алике было не очень удобно, он мог решить, что я стесняюсь своих друзей. Хотя робкую попытку я все же

сделал:

— А это удобно?

— Конечно, — удивилась Нина. — Попоешь немного. Гитару

только не забудь.

— А кто будет?

—— Я же тебе говорила.

— Вот почему я и считаю, что не очень удобно, если мы придем...

— Ерунда. Они очень неплохие ребята, я их всех хорошо знаю, будет весело. — Она повернулась к Алику:—Муж получил новую кафедру и решил собрать сотрудников по этому поводу. Отличные ребята...

— Я ничего против не имею, но поскольку мы с Аликом никого не знаем... — сделал я еще одну попытку.

— Все равно ты обречен на знакомство с ними, — перебила меня Нина с улыбкой, — и чем раньше это произойдет, тем

лучше...

Алик был так благодарен за приглашение, что я не стал больше возражать...

Вечер закончился тем, что Алик, подойдя к Батановскому, провозгласил тост от имени многотысячной армии почитателей его таланта в Азербайджане; они поцеловались и продолжали целоваться до самого закрытия ресторана.

Алику было постелено в кабинете, но, получив возможность побыть со мной вдвоем (Нину завезли по дороге домой), он никак не хотел ложиться спать — еще очень долго продолжалось хождение по комнатам и обмен впечатлениями о прекрасно проведенном вечере.

— Я сперва глазам не поверил. — Огромные трусы болтались на худых ногах Алика, как два черных пиратских флага в безветренную погоду. — Неужели сам Батановский! Даже потом не верил, когда ты подтвердил. Пока не поцеловались! Вот мужчина! Душа нараспашку!

Он был счастлив, и я радовался за него, зная, что он запомнит этот вечер на всю жизнь. Хорошо, что я все же решился потащить его с нами. Нина в конце концов все поняла, зато он получил столько впечатлений.

— Не думал, что артисты такие свойские ребята! — продолжал восторгаться Алик.

— В этом-то и главная разница! Мне почему нравится здесь жить? — Я попытался довести его наблюдения до уровня обобщения.— У нас, если человек чего-нибудь добьется в жизни, то сразу начинает важничать. А здесь, кто бы он ни был, академик, министр, народный артист, если ты с ним дружишь, то на равных. Никогда не укажет тебе на твое место. Другая атмосфера... Ты сам убедился сегодня... Все просто... И люди интересные... Я очень доволен своей жизнью...

— Еще бы! — Алик невольно окинул взглядом кабинет, заставленный шкафами с книгами.

— Так и передай ребятам.

— Они знают. Весь город знает.

— И пусть не обижаются. Я обязательно приеду. Вы даже не представляете, как я соскучился по всем вам. Но пока не получается. Загружен страшно...

— Хорошая женщина, — как бы в ответ на собственные мысли вдруг сказал Алик.

— Кто? Нина?

— Да. Красивая очень!

Сам бы я о ней не заговорил, но раз уж она ему так понравилась, то я не удержался:

— Я не хотел говорить... Но ты близкий мне человек. Не буду от тебя скрывать... Мы любим друг друга. Уже много лет...

— Я понял сразу. — Алик чуть засмущался.

— Четырнадцать лет уже. Сегодня как раз годовщина... не можем друг без друга...

— А семья?

— Семья? — Я усмехнулся.- А что семья?.. Все нормально...

— У нее тоже?

—Да...

Пора было кончать этот разговор; он и так узнал достаточно, чтобы не заснуть до утра. Чувствовалось, что он хочет что-то еще спросить, но я не дал ему такой возможности.

— Все! Пора спать! — Я направился в спальню. — Завтра у меня с утра уйма дел. Придется встать очень рано. Он послушно, как ребенок, поднялся со стула.

— Видимо, я буду занят весь день, до самого вечера.

— Ничего... Я с ребятами погуляю... Кремль хочу посмотреть...

— А послезавтра пойдем в гости к Нине...

— Да... Подарок надо какой-нибудь купить.

— Купим, не беспокойся.

Уже когда я засыпал, за дверью послышались неуверенные шаги. Потоптавшись у порога в спальню, Алик все же решился выяснить, насколько крепко я уснул.

— Ты, почему не спишь? — спросил я вежливо, но с неодобрением.

— Извини, я забыл... — Дверь приоткрылась. Алик, не заходя в спальню, протянул мне что-то формой и размерами похожее на фотокарточку. — Это тебе...

— Что это?

— Пригласительный билет на свадьбу.

— Спасибо. Что ты беспокоишься? Утром дал бы...

Я приподнялся на локте и, мысленно выругав себя, все же предложил Алику войти: что поделаешь, так уж я, видимо, воспитан...

Алик вошел в спальню, присел в кресло и дал мне возможность налюбоваться пригласительным билетом, отпечатанным на глянцевой цветной фотобумаге.

— На заказ сделал.

— Красивый.

Собравшись с духом, Алик приступил, наконец к делу, из-за которого не мог уснуть.

— Я прошу тебя... Очень прошу, — сказал он проникновенно, с чувством, и глаза его красиво увлажнились. — Ты должен приехать на свадьбу. Ради всего. Хоть на один день... Это судьба, что я тебя встретил... Возьми жену, детей и приезжай!..

Что можно было сказать в ответ? Какие привести доводы, чтобы отказаться от поездки? И опять не нашлось ничего более убедительного, чем ссылка на занятость, на невозможность бросить работу даже на несколько дней. Конечно, хорошо бы махнуть туда ненадолго, увидеть всех и попытаться что-то сделать, чтобы не остаться в их памяти зазнавшимся выскочкой. Но ведь и вправду не было никакой возможности, не мог я туда поехать в моем нынешнем положении. И по мере того как я приводил довод за доводом, Алик все ниже опускал свою баклажанную голову, чтобы случайно не встретиться со мной взглядом.

— Я сам очень хочу, Алик... давно мечтаю... Думаешь, я не понимаю, но никак не получается... То одно, то другое... А на твою свадьбу тем более. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Но по срокам — никак... Заграничная командировка... Международный конгресс. Понимаешь?

Алик молча кивнул.

— От меня ничего не зависит. Я постараюсь, конечно... Всякое бывает... Вдруг перенесут конгресс... или какие-нибудь международные осложнения... Мало ли что может быть!

Алик исчез как-то тихо и незаметно, не произнеся больше ни слова...

Ночью приснился тот же сон. Опять все таращили на меня глаза, потому что брюки исчезли с меня именно в тот момент, когда я оказался в самом людном и ярко освещенном месте...

Утром пришлось подняться рано, чтобы успеть перед работой покормить Азиза. Соседка сварила рисовую кашу, но старик не стал ее есть и ограничился стаканом чая.

— Придется отправить вас в больницу, — припугнул я, чтобы он хоть немного поел; две недели его все уговаривали — и врач, и соседи, и я — лечь в больницу, но он наотрез отказывался: какой-то мистический страх у него был перед больницей, может быть, потому, что за всю жизнь он ни разу в нее не попадал.

— Если возьмут в больницу, значит, надежда еще есть, — прикрыв глаза, вдруг сказал старик. — Безнадежных они не

берут...

— Перестаньте говорить глупости. Через месяц вы бегать будете.

Он промолчал.

— Только есть надо побольше...

Несколько ложек каши все же удалось впихнуть. Проглотив ее, он принял окончательное решение:

— Пусть меня отвезут в больницу. Я согласен

— Я сам вас отвезу после работы.

— Только дай слово, если я... — он не решился произнести это слово, — если что-то со мной случится, переправишь меня в

Баку.

— Опять начинается?! — Я сделал вид, что рассердился. — У вас обыкновенная язва. Небольшое обострение. В больнице, конечно, вас давно бы поставили на ноги.