Рустам Ибрагимбеков

НА 9-й ХРЕБТОВОЙ

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав.

В этом южном городе наберется с полсотни человек, известных всем его жителям, и, как в любом городе, здесь есть свой сумасшедший — Мишоппа.

Город крутым амфитеатром спускается к морю, и если набережная — первый ряд этого амфитеатра, то 9-ю Хребтовую улицу, на которой живет Мишоппа, следует искать где-то в последних рядах. Еще каких-нибудь десять лет назад это была окраина. Теперь выше 9-й Хребтовой построено много ровных улиц с одинаковыми пятиэтажными домами и различными звучными названиями, поэтому сейчас ее уже перестали считать окраиной, Но от этого не стала она ровнее, а дома ее выше и не приблизилась она к морю. Все так же резко меняется ее направление от квартала к кварталу, и по-прежнему правый ее тротуар выше левого. А по вечерам, когда спадает зной, жители 9-й Хребтовой, следуя привычке, перешедшей к ним от отцов, выходят на улицу, охлаждают тротуары водой и, усевшись на ковриках, невысоких скамейках, каменных ступенях лестниц, а то и просто стоя на углу, беседуют о том о сем, играют в нарды, пьют чай из маленьких пузатых стаканов...

И даже то, что несколько лет назад 9-ю Хребтовую покрыли асфальтом, а в прошлом году переименовали в улицу 12-го Съезда Профсоюзов, не изменило ее сколько-нибудь существенно; разве только больше машин проезжает сейчас мимо отдыхающих на тротуарах людей и удобнее стало играть в футбол. Для жителей она так и осталась 9-й Хребтовой.

Близлежащие улицы — три Нагорные, семь Параллельных и остальные Хребтовые — очень похожи на 9-ю и обликом своим и образом жизни, так что события, которые не так давно произошли на 9-й Хребтовой, могли случиться на любой из этих улиц.

В тот день Мишоппа, как и обычно, торчал в ряду «Волг» на стоянке такси у вокзала. Агабалу ждали к вечеру, а вечер, по мнению Мишоппы, начинался в шесть часов, и, чтобы успеть домой вовремя, ему следовало покинуть стоянку в половине шестого, не дождавшись вечернего тбилисского поезда. В распоряжении Мишоппы еще оставалось пять минут, и он надеялся, что кто-нибудь его все-таки наймет. То справа, то слева отъезжали более удачливые товарищи, и это придавало ему уверенность. До войны Мишоппа был единственным на 9-й Хребтовой шофером и возил председателя райсовета. Но когда после сильной контузии он вернулся с фронта, врачи не позволили ему снова сесть за руль. Мишоппа довольно долго мирился с этим, ходил по городу и просил незнакомых людей пощупать его голову, чтобы они почувствовали, какая она у него мягкая под волосами. Но в тот день, когда появились в городе первые «Победы», Мишоппа отказался от пенсии и начал обивать пороги различных учреждений с просьбой позволить ему работать шофером. И сколько ему ни твердили и дома, и на улице, и в учреждениях, которые он посещал, что он свое отработал и машину ему больше никто не доверит, Мишоппа продолжал упрямствовать и надеяться.

А тем временем количество шоферов на 9-й Хребтовой росло и росло. Мальчишки, появившиеся на свет уже после того, как Мишоппа стал шофером, раздражали его теперь своими «Победами», ЗИСами, «студебеккерами», но окончательно вывела его из равновесия «Волга» Агабалы. Мишоппа мыл ее по вечерам и сигналил немного, если Агабала бывал в настроении. А если сестре его, Соне, жене Агабалы, нужно было уговорить Мишоппу искупаться, она обещала купить ему точно такую же «Волгу», блестящую и светло-коричневую.

Так продолжалось два года. И вот однажды терпение Мишоппы лопнуло, он взревел как мотор, выжал сцепление, переключил невидимые рычаги, выскочил со двора и, громко гудя, понесся по улицам.

С тех пор у него появилось много дел. Ранним утром он мчался к вокзалу встречать московский поезд. Потом колесил по городу в поисках халтуры. А к вечеру снова занимал свое место на привокзальной стоянке такси.

Иногда Мишоппа вспоминал свой фронтовой газик и весь день ездил на нем. Вместо вокзала он отправлялся к мебельному магазину и предлагал свои услуги людям, купившим мебель. Конечно, в такие дни у него появлялись дополнительные сложности — приходилось объезжать улицы, по которым запрещено было ездить грузовому транспорту. На это уходило много времени и сил, но Мишоппа был добросовестным шофером и старался не нарушать правил уличного движения.

За эти годы никто, кроме мальчишек с 9-й Хребтовой, ни разу не воспользовался «машиной» Мишоппы. И все же он не терял надежды, а те два часа в день, которые он тратил на помощь сестре Соне, поступившей после ареста Агабалы на работу в пивной ларек Сафарали, его не покидало ощущение напрасно потерянного времени...

Ровно в половине шестого, после неудачной попытки посадить на себя супружескую пару с ребенком, Мишоппа включил зажигание и, выжав с места третью скорость, понесся к своему дому. Привокзальная площадь была полна людей, снующих между автобусами, такси и всевозможными киосками, и Мишоппе, пока он ехал по площади, пришлось беспрерывно гудеть, чтобы не задавить кого-нибудь; он был единственным шофером в городе, которому милиция еще разрешала пользоваться сигналом.

С вокзальной площади Мишоппа свернул на проспект Ленина, потом на улицу Васина и помчался вдоль трамвайной линии. Двигатель тянул хорошо, только, может быть, шумел чуть сильнее обычного, но Мишоппу это не беспокоило: на подъемах такое случалось с ним и раньше, ведь как-никак, а Мишоппе уже перевалило за сорок.

На углу проспекта Кирова его догнал трамвай. Кондуктор высунул голову из окна и предложил Мишоппе подвезти его. Соблазн был большой, но Мишоппа отказался. Трамвай некоторое время шел рядом с Мишоппой, потом медленно обогнал его. Но у Нового садика, когда регулировщик остановил движение, чтобы пропустить машины, идущие по Шемахинке, Мишоппе удалось догнать трамвай и даже проскочить вперед, потому что регулировщик, сразу же, как увидел Мишоппу, лихо отсалютовал ему жезлом и пропустил вне очереди.

От Нового садика до ларька Сафарали было рукой подать, и через несколько минут Мишоппа добрался до него.

Сафарали только что получил несколько ящиков пива и обрадовался, когда увидел Мишоппу. Он сидел на ящиках и вытирал пот с шеи и груди. Правый глаз его, обычно лежавший на прилавке в стакане с водой, сегодня был на месте и с непривычки слегка слезился. Сона сидела у двери в ларек на баллоне с газом.

— Поставь машину и помоги мне перетащить пиво, — сказал Сафарали.

Мишоппа лихо развернулся — тело его сильно накренилось вправо, потом влево, а голова откинулась назад так, что видел он только небо и верхушки домов, — и помчался домой.

— Может быть, и ты домой пойдешь? — спросил Сафарали у Соны, которая тоже наблюдала за виражами Мишоппы. На улице стояло несколько автомобилей: на 9-й Хребтовой от ларька Сафарали до керосиновой лавки, на расстоянии в сто пятьдесят метров, жило три десятка шоферов. Людей, против обыкновения, было немного, на углу, возле сапожной лавки Давуда, покуривая, беседовали Мурад, его младший брат, студент Сабир, жених их сестры Тофик и еще три-четыре человека. У своих ворот читал газету милиционер Мустафа.

— Я с тобой говорю! Иди домой! Так лучше будет, — повысил голос Сафарали.

— Кому? — спросила Сона.

— Не бойся, он не посмеет тебя тронуть... Сона промолчала.

— Добрый вечер, — ответил Сафарали на приветствие старика, вышедшего из соседнего двора. — Мне все равно: я же не заставлял тебя работать у меня — сама пришла. Все это знают. Добрый вечер...

Все, кто проходил мимо ларька, здоровались с Сафарали, и он отвечал каждому. А желающим выпить пива или воды он молча показывал на кусок картона с надписью: «Закрыто на переучет».

—Не надо его понапрасну злить. Я знаю, что говорю. Дома он тебя не тронет, — Сафарали поправил глаз. Врач, вставивший его сразу же после войны, ошибся размером, и глаз сильно натирал верхнее веко. Поэтому Сафарали пользовался им редко: по праздникам, на свадьбах, когда вызывали в горторг, во время ревизий.

Сона молча встала, вошла в ларек, сняла табличку о переучете и села за прилавок.

— Так я и не заказал себе новый глаз, — сказал Сафарали. — И чего ты этим добьешься? Еще больше разозлишь его и все. Иди.

В это время Мишоппа подъехал к своему дому, посигналил и, пока кто-то отворял ворота, отъехал назад, развернулся задом, посигналил еще раз и задним ходом въехал во двор, Сафарали привстал было, но, увидев, что из ворот вышел сын милиционера Мустафы, снова сел.

— На этих посмотри, — криво усмехнулся он в сторону стоявших на углу. — Никогда покоя от них не было, а сегодня держатся подальше. А сколько я им хорошего сделал, все должны мне. Эй, ребята! Идите пиво пить, угощаю!

— Спасибо, — крикнул один в ответ. — Немного позже.

— Сукины дети, — тихо сказал Сафарали. — Глаза б мои их не видели. — Раз не удалось отправить Сону домой, хотелось, чтобы рядом были люди, но гордость мешала ему повторить приглашение.

Когда Мишоппа вошел в комнату, Агабала уже переоделся. Белый чесучовый костюм, купленный шесть лет назад, за месяц до ареста, был теперь тесноват. Мишоппа радостно замычал, бросился к нему, и они долго жали друг другу руки. Потом Агабала полез в чемодан и вытащил пару кальсон, зажигалку и цепочку с брелками к ключу от машины — все для Мишоппы.

Пока Мишоппа радовался подаркам, Агабала прошелся по комнате, остановился у детской кроватки и долго рассматривал сложенные на спинке распашонки и чепчики. Потом положил в карман одну из многочисленных фотографий, висевших на стене, — он, Сона и Мишоппа в Кисловодске у Стеклянной струи,— вышел в коридор, постоял у газовой плиты, на которой в большой кастрюле грелся бозбаш, и снова вернулся к Мишоппа.

А на углу в это время шел такой разговор:

— Все эти пять лет у меня глаза болели, когда я смотрел на них, — кивнул на ларек Тофик. (Сафарали все еще стоял у прилавка и, энергично жестикулируя, что-то говорил сидевшей за прилавком Соне.) — Но разве мы могли что-нибудь предпринять семи? Если бы я знал, что он не против, я б, конечно, обстряпал это дело. Но он старше нас, пусть теперь сам решает.

— Хоть он и старше, — сказал Гасан, чью машину мыли два мальчугана, — мы не должны были терпеть такое на нашей улице,

— А не кажется ли вам, что он слишком долго не выходит из дома? — усмехнувшись, спросил Сабир.

— Помолчи, — оборвал Мурад младшего брата. Замолчали все. Просто стояли, прислонившись к стене, а ждали.

— Может, твой братишка и прав. Я в этих шалгамцев не верю! — сказал немного погодя Гасан.

— Разве Агабала шалгамец?

— Чистейшей воды! А я среди них ни одного мужчины не видел! Вчера опять был там...

— Эй, ребята! — снова позвал Сафарали. — Гасан, Мурад! Пиво ждет вас, идите!

— Что делать? — тихо сказал Мурад. — Человек приглашает.

— Я не пойду, — заявил Тофик и присел на корточки. — Не могу я свою честь променять на пиво. А вы как хотите!

Все понимали, как неудобно будет, если Агабала застанет их у ларька Сафарали, но и Сафарали им обидеть не хотелось — не первый год они знали его н каждый день пили у него пиво.

— Может, выпьем пару бутылок? — предложил Мурад.

— Тофик, Махмуд! — продолжал звать Сафарали. Тофик поднялся на ноги. Теперь, когда Сафарали и ему оказал уважение, он подумал, не переоценил ли свою честь.

— Сейчас идем, — крикнул Мурад. — Минутку.

— Я не пойду, — сказал Гасан.

— Посмотрите на нашего дорогого писателя! — вдруг завопил Тофик. — На него ничего не действует!

Все уставились на противоположную сторону улицы. Там, в сопровождении двух девиц, появился сын прокурора Ибрагима Джангир. (Он имел университетское образование н пишущую машинку, на которой выстукивал что-то в свободное время, н поэтому на 9-й Хребтовой считался писателем.)

— Где он только их находит? — прошептал Сабир.

— Мало ли их шатается по городу без стыда и совести,— строго сказал Мурад.

Девушки и смущенно улыбающийся Джангир под презрительными взглядами женщин, мгновенно появившихся в окнах и дверях соседних домов, перешли улицу.

— Придется с ним еще раз поговорить, — произнес Тофик. — Но какие девки! А-а!.. — И он закачался из стороны в сторону.

Девушки действительно были хороши, особенно та, у которой платье и до колен не доставало. Даже Сафарали прекратил разговор с Соной и жадно их разглядывал.

У всех, кто стоял на углу, пересохло во рту, все разом полезли за папиросами н спичками, не отводя глаз от подружек Джангира.

Они передавали девушек друг другу взглядами, Сафарали — тем, кто стоял на углу, те — старику Нури, выскочившему из машины, а выше, у своих ворот, отбросив газету, девушек уже поджидал милиционер Мустафа. Он жалел, что сразу не сообразил позвать сапожника, обедавшего во дворе, и все же в этот момент, когда девушки уже подошли к воротам, не выдержал и крикнул Давуду, не в силах один наслаждаться столь великолепным зрелищем.

Когда Джангир н девушки миновали угол и поравнялись с подъехавшей в этот момент машиной двух братьев-таксистов, Адиля и Рамиза, которые вышли из своего такси и, как часовые, застыли по обе стороны «Волги», Мурад и его друзья обрели наконец способность говорить.

— Этого я не потерплю! — сказал Гасан. — Наши матери в сестры вынуждены смотреть, как он водит к себе этих шлюх!

— Какие шлюхи? — возразил Сабир. — Просто красивые девушки.

— Все равно, он не должен этого делать!

— Но какие девочки все-таки! — застонал Тофик. Он продолжал, словно в экстазе, качаться из стороны в сторону и причмокивать. — Конфетки!

— А зачем ему две? — полюбопытствовал низенький толстый Махмуд, который уже часа два только и делал, что расчесывал свои длинные волосы, продувал гребенку и снова расчесывал.

— Джангир! — вдруг заорал Гасан, хотя тот не успел еще уйти далеко и не было нужды кричать так громко. — Джангир! Джангир остановился.

— Если найдешь время, подойди потом к нам.

— Хорошо, — ответил Джангир. — Агабала приехал?

— Приехал, — ответили с угла.

Джангир поздоровался с милиционером Мустафой, его сыном Арифом и женой Сакиной, сапожником Давудом и всеми остальными соседями по двору, успевшими выбежать из своих квартир, и, пропустив девушек вперед, начал подниматься на второй этаж. Они молча прошли по длинному, опоясывающему дом балкону, начинающемуся с уборной, которой пользовался весь второй этаж, и кончавшемуся уборной, которую прокурор Ибрагим построил специально для своей семьи. И только когда Джангир отпер дверь и они оказались в большом светлом коридоре с тремя дверьми — в комнату Джангира, спальню родителей и столовую, — девушки рассмеялись.

— Что они так таращились на нас? — отдышавшись, спросила Рена, та, что была красивей. — Женщин не видели?

— Ну и район! — сказала другая, Фарида. — Одни уборные чего стоят и весь этот двор... Как ты здесь живешь?

— Садитесь, садитесь. Дом скоро снесут и всю улицу снесут,— успокоил девушек Джангир, хлопотливо поправляя постель на диване, смахивая пыль с приемника.

— Головорезы какие-то! — сказала Рена. — Особенно тот, со шрамом на лице, с усами.

— Мы сами с усами, — улыбнулся Джангир и погладил свои усики. — И все головорезы! — Он оскалился и зарычал. — Вы голодны или можно фрукты?

— Фрукты.

Джангир вышел. Фарида устроилась на тахте с последним номером «Советского экрана» Репа осмотрелась вокруг и, обнаружив дверь на балкон, подошла к ней.

— Вот ларек, мимо которого мы шли, — сказала она. — А этих типов не видно. Они под нами, наверное, Выйти на балкон она не решилась.

— Ты вот считаешь их бандитами, — сказал Джангир, возвратившись с тарелкой, полной винограда. — А они просто чуть больше похожи на наших дедов, чем мы с тобой. Только и всего.

— Мой дед был адвокатом и окончил Петербургский университет, — возразила Рена.

— Ну, не у всех же деды имели высшее образование. Мой был крестьянин. А твой? — спросил он у Фариды.

— Не знаю, — оторвалась та от журнала. — В анкетах я пишу — «из служащих», но, кажется, он был банщиком.

— Это славные ребята, честные трудяги. Ну, может быть, чуть диковатые, но это и здорово! В наш век соблазнов и всевозможных веяний — такая цельность натур! Вы не представляете себе, какие это замечательные люди: честные, мужественные, по-своему нравственные. О таких и надо писать, если ты человек честный, а не о бородатых юнцах, выясняющих за бутылкой коньяка, есть ли любовь, стоит ли учиться и умнее ли старшие младших...

— Ну вот, опять ты оседлал своего конька...

— Не перебивай, Рена. Знаете, зачем я вас сюда привел? — Джангир встал, подошел к двери на балкон. — Сегодня здесь может произойти такое, что вы запомните на всю жизнь.

Девушки настороженно вытянули шеи и из глубины комнаты посмотрели на ларек.

— Вы слышали, я спрашивал на улице про Агабалу? Это шофер. Сидел за то, что задавил человека. А его жена Сона, сестра Мишоппы, родила в прошлом году ребенка от этого одноглазого продавца. Они думали, Агабала не скоро вернется, ему десять лет дали. А он приехал сегодня и, по-моему, сегодня же рассчитается с ними.

— Что значит «рассчитается»? — возмутилась Рена,: — А это мы посмотрим! — усмехнулся Джангир.

— Ты что, с ума сошел? Надо позвонить в милицию! Джангир расхохотался. Рена злилась на него, но тоже улыбнулась, очень уж он заразительно хохотал.

— Где у вас телефон? — спросила она.

— Ну перестань! В столовой. Над тобой же смеяться будут в милиции. Какие у вас доказательства? Может быть, бедняга и не собирается мстить. Да, в конце концов, у нас есть свой милиционер — Мустафа.

— Это ужасно, — сказала Рена.

— Ужасно?! Хм! А то, что Сафарали, имея семью, четырех детей, совратил Сону и опозорил Агабалу перед всем городом, не ужасно? Ты считаешь, это пустяки? Нет, дорогая, это тебе не Париж! У нас такие штучки не пройдут: умеешь блудить, умей и кару принять достойно.

— Ну что вы спорите понапрасну, — лениво вмешалась Фарада. — Вечно воюете. А сколько лет Соне?

— Около тридцати.

— Она красивая?

— Ничего, миловидная.

— Ну, тогда все обойдется. Сегодня, по крайней мере. Не так-то просто убить хорошенькую жену после шести лет разлуки!

— А это мы посмотрим, — повторил Джангир.

С балкона все было хорошо видно: ворота двора, в котором жил Агабала, ларек Сафарали и противоположный тротуар улицы, соединяющий их. Милиционер Мустафа все еще читал газету. Время от времени он оглядывался, не смотрит ли жена, расстегивал кобуру и отщипывал кусочек от бутерброда с сыром, который она давала ему на ночное дежурство. Несколько мальчишек окружили грузовик с поднятым капотом и о чем-то оживленно спорили, то и дело заглядывая в двигатель. Тут же рядом, в тени машины, прямо на тротуаре, подстелив под себя носовые платки, играли в нарды двое пожилых мужчин; они азартно вскрикивали после каждого сбрасывания костей и с силой ударяли шашками по доске. Сафарали у ларька не было.

Первым из ворот вышел Мишоппа. Агабала шел следом. В руках у него была свернутая в трубку газета. Как только они прошли мимо Мустафы, тот перестал читать газету, но не отложил ее — не годится мужчине откровенно проявлять любопытство. И все остальные — и те, кто находился на улице, и те, кто следил за событиями из окон и с балконов, — старались сделать это как можно незаметнее. Мальчишки продолжали крутиться около грузовика, пожилые мужчины — играть в нарды. И хотя с балкона Джангира не было видно сапожной лавки, можно было поручиться, что и те, кто стоял возле нее, не покинули своего места — вся улица продолжала заниматься своими делами, но ни один шаг Агабалы, ни одно его движение не ускользали от ее внимания.

Когда Агабале оставалось метров пять до ларька, оттуда выскочил с двумя бутылками Сафарали и побежал через улицу. Агабала бросился за ним.

— Скорей на улицу, — сказал Джангир, — отсюда мы ничего не увидим. Однако все трое остались у балконной двери, потому что Сафарали опять перебежал улицу и оказался возле грузовика и мужчин, играющих в нарды. Он тяжело дышал, живот его бурно вздымался и опускался.

— Не подходи! — рычал он. — Дети мои сиротами останутся, не подходи!

Агабала приблизился. В руках его была все та же свернутая в трубку газета.

— Куда ты бежишь? — спрашивал он почти ласково. — Люди смотрят, неудобно, — и оглядывался в подтверждение своих слов на людей, которые уже не помнила о приличиях и держались поодаль только из соображений безопасности.

— Клянусь твоей жизнью! — кричал Сафарали. — Не подходи!

— Не кричи, — упрашивал Агабала, — тише. Неудобно.

Расстояние между ними сокращалось, несмотря на то, что Сафарали довольно быстро двигался вдоль стены, прижимаясь к ней спиной, а 'Агабала с такой же примерно скоростью шел по мостовой.

— Подожди минутку, — продолжал упрашивать Агабала, — два слова тебе скажу, не больше.

Он сам, очевидно, верил сейчас, что единственно, что ему нужно, это сказать два слова — настолько искренне звучал его голос.

Наконец Сафарали не выдержал и, сильно размахнувшись, кинул в Агабалу одну из бутылок. Тот еле у спал увернуться, и бутылка, чудом не угодив в шедшего следом за Агабалой Мишоппу, со звоном разбилась об асфальт мостовой, зализ ее лимонадом.

Больше они уже не переговаривались. Сафарали, изловчившись, отбил об стенку дно у второй бутылки, и теперь у него из правой руки торчали толстые стеклянные зазубрины. Агабала, чуть пригнувшись, короткими шажками приближался к своему врагу.

Рена бросилась к телефону и торопливо набрала номер милиции. Джангир, не отрываясь, смотрел вниз.

— Незачем, — кинул он ей через плечо, когда она спросила у него адрес, чтобы сообщить дежурному. — Поздно.

— Адрес, говори адрес, — настаивала Рена. — Хоть ее спасти надо!

В этот момент Агабала прыгнул на Сафарали и, подставив под удар бутылки левую руку, мгновенно обагрившуюся кровью, с силой ударил своей газетой по голове одноглазого продавца. Сафарали выронил обломок бутылки и, замотав головой, как ослепленный буйвол, рухнул на колени. Газета еще раз опустилась на его голову. Сафарали, словно в недоумении, развел свои могучие руки и повалился на асфальт у камня, на котором милиционер Мустафа по вечерам читал газету.

И сразу набежали люди. Одни отняли у Агабалы завернутый в газету лом и принялись связывать ему руки, другие наклонились к Сафарали.

Милиционер Мустафа долго не решался сквозь плотное кольцо людей приблизиться к убитому и убийце. Он все время повторял:

— Нельзя же так... Ну, нельзя же...

И спрашивал у своей жены, которая не страшилась смотреть на труп:

— Крови много? Я тебя спрашиваю, крови много?..

— Все залито, хлещет. И глаз выскочил, — отвечала Сакина, — стеклянный. — И снова лезла в толпу.

Наконец чувство долга взяло верх, и Мустафа начал медленно пробираться к Агабале. И тут как раз подъехала милицейская машина, из нее выскочили четыре милиционера. Мустафа сдал преступника и облегченно вздохнул.

К тему времени, когда Джангир и его гостьи вышли на улицу, Агабала и Сафарали были увезены, маленький круглоголовый мальчуган лег шести поливал из огромного чайника тротуар под своим окном, а люди вновь обрели способность любоваться красивыми девушками.

— Ну что из него вырастет, из этого мальчика? — сказала Рена. — Такой же бандит!

— Тише, — прошипел Джангир. — Сейчас не время для дискуссий. Поспешим.

И опять их разглядывала вся улица.

— Вот до чего доводят такие вещи, — сказал Гасан, глядя вслед Джангиру и девушкам и тыча большим пальцем правой руки туда, где был убит Сафарали. — Думаете, у этих стиляжек нет братьев и отцов? А когда они узнают о том, что Джангир их домой к себе водит, думаете, они ему это простят? Такого волка, как Сафарали, видали, как отправили на тот свет? Думаете, с Джангиром будут цацкаться?

— Ничего мы не думаем, — перебил Тофик. — Мы его предупреждали.

— Значит, надо еще раз предупредить. Всем вместе вправить ему мозги.

Все согласились с тем, что Джангира следует еще раз окончательно предупредить.

— Не принимай это так близко к сердцу, — сказал Гасану Мурад. — Расскажи лучше о вчерашней поездке в Шалгам. Гасан оживился.

— Прямо отсюда махнул туда, — начал рассказывать он. — Всю дорогу восемьдесят-девяносто давал, за два часа был там! Захожу в чайхану — народу еще больше, чем в прошлый раз. Выпил два стакана чаю, потом встал и говорю: «В этом паршивом городишке ни одного мужчины нет! Кто с этим не согласен?!» Все молчат, языки проглотили, как собаки, боятся меня. Тогда я вышел, сел в машину и — назад. К десяти уже был в гараже.

— А что ты скажешь об Агабале? Вот тебе и шалгамец,— сказал Тофик.

— Да, — согласился Гасан. — Агабала мужчина. Ну ничего, в следующий раз скажу: «В этих Шалгамах был один мужчина— и того посадили!> Последние слова Гасан проговорил, направляясь к своей машине. Подогнав ее к углу, он приоткрыл дверцу: «Махмуд, ты что, не едешь? Уже десять!»

Махмуд и еще двое заторопились к своим машинам.

— Мурад, — спросил Тофик, — ты завтра работаешь?

—Да.

— Не забудь привезти земли, — напомнил Тофик. Потом, чуть помявшись, добавил: — Отойдем в сторону, небольшое дело.

Они отошли на несколько шагов.

— Ты знаешь, как я тебя уважаю, Мурад, и всю вашу семью, — начал Тофик. — И для меня большая честь, что вы согласились отдать за меня Солмаз. И ты знаешь, что, я не такой темный человек, как Гасан, я понимаю, что она студентка, ей и в кино хочется пойти, и в театр, и учатся они вместе, парни и девушки, и все такое.

— Что «все такое»? — нахмурился Мурад.

— На днях видел ее в кино с парнем. Парень плевый, конечно, сопляк такой в очках, и я вообще-то понимаю, не дикарь какой-нибудь, как Гасан. Но вдруг кто-нибудь другой увидит, представляешь? — Голос Тофика стал жестким. — Ты представляешь, что будет?

Мурад кивнул.

— Я долго сомневался, сказать тебе или нет, но после того, что сегодня случилось... Я жених все-таки.

— Не беспокойся, — сказал Мурад. — Я вкручу ей мозги. Извини ее. Сам поникаешь, образованная. — Мурад горько усмехнулся.

— Да я лично все прощаю. Лишь бы другие не видели,

— Больше не увидят, не беспокойся, — повторил Мурад и вошел к своему дому. Сабир побежал за ним.

Женщины обсуждали во дворе сегодняшнее происшествие. Мать Мурада и Сабира Мансура, сидевшая на крыльце, увидев сыновей, сейчас же поднялась и пошла за ними.

— Где Солмаз? — спросил у нее Мурад.

— Занимается. А в чем дело?

Мурад решительно шагнул к комнате сестры, приоткрыл дверь и, увидев Солмаз, склонившуюся над столом, тихонько отошел.

— В чем дело? Зачем тебе она? — забеспокоилась Мансура.

Мурад вытащил из кармана сигареты, одну дал матери, другую сунул себе в рот. Полез за спичками. Мать вытащила свои, и они закурили. Сабир стоял рядом и ждал, когда Мурад заговорит.

—Солмаз опять в кино ходила с очкастым каким-то, — сказал наконец Мурад.

— Кто видел? — быстро спросила Мансура.

— Тофик.

Мансура успокоилась.

— Хочу с ней поговорить, — сказал Мурад.

— Я сама ей скажу, не вмешивайся, — предложила Мансура.

—От твоих разговоров никакого толку, больно все образованными стали. — Мурад сделал неопределенное движение рукой то ли в сторону Сабира, то ли в сторону комнаты Солмаз. — Сам поговорю.

— А что ты собираешься ей сказать? — спросил Сабир.

— Сейчас услышишь. Есть в этом доме старший, в конце концов?

— Есть.

— Кто?

— Ты.

— Тогда не вмешивайся!

Услышав голоса, Солмаз вышла из комнаты.

— Добрый вечер, — улыбнулась она всем.

— Добрый вечер, — угрюмо буркнул Мурад и затянулся сигаретой.

— Мурад ругать тебя будет, — предупредил сестру Сабир.

— А я знаю за что, — ответила Солмаз. — За то, что я ходила в кино с ребятами из нашей группы, а Тофик нас видел. Правильно?

— Да, — согласился Мурад. — Он только что сказал мне...

— Странный человек! Сам был с нами, смеялся, шутил, а теперь склоку разводит...

— Он тебя случайно встретил.

— Ну и что? Встретил и потом все время был с нами.

— А кто этот парень в очках?

— Староста наш.

—Ну, вот что. Слушай меня внимательно, сестренка. Я все делаю, чтобы вы получили образование — и ты и он, — Мурад кивнул на Сабира. — Но это не значит, что, став образованными, вы можете потерять честь и совесть. Хорошо еще, тебя видел сам Тофик, а если б кто другой? Ты понимаешь? Тофик пока все терпит из уважения к нашей семье, ко мне, но если об этом узнают люди и он не станет сносить позор?

— Ну и пусть не сносит! — вмешался Сабир. — Мало того, что мы отдаем сестру за этого бездельника и трепача, еще должны ее взаперти держать!

— Не суйся.

— Она и моя сестра!

— Почему же твоя сестра согласилась выйти за него замуж, если он врун и бездельник? Разве ее заставлял кто-нибудь? Я тебя спрашиваю, заставлял я тебя? — повернулся Мурад к Солмаз, очень смущенной этим разговором.

— Нет — отвечала она. — Я против него ничего не имею. Но неужели я не могу разок в кино сходить? Он все время торчит на углу со своими товарищами, а я — дома сиди?

— Поженитесь — и будете смотреть кино. Тогда уж не мое дело. Но пока ты живешь под этой крышей, ты должна соблюдать приличия. Уж я не говорю, что Тофик мой лучший друг...

Мурад подошел к столу, давая этим понять, что можно приступить к обеду.

— Ты так уважаешь своего друга, — сказал Сабир. — А почему бы ему из уважения к тебе и твоей сестре не бросить бездельничать?

— Не беспокойся, он уже устроился на работу. Будет ездить по районам и привозить воду из всех рек и озер на анализ в лабораторию. И в вечернюю школу будет ходить.

Сабир хмыкнул, а Солмаз сказала:

— Ну, это уже не обязательно, в тридцать два года в пятом классе учиться...

Ранним утром Мурад, одетый в телогрейку и сапоги, вышел на улицу. Дворник еще не успел подмести ее, но она казалась удивительно чистой — ночной норд унес все бумажки. На углу Мурад остановился.

На 9-й Хребтовой еще два человека начинали свой день так же рано — Мишоппа и сапожник Давуд. К этому же времени иногда возвращался с ночного дежурства и милиционер Мустафа. Обычно они перекидывались словцом-другим, Мурад угощал всех сигаретами, и, покурив, друзья расходились. Мустафа шел спать, Мурад и Мишоппа направлялись к вокзалу, а Давуд с большим, кульком, в руках пускался по соседним дворам. По ночам он шил чувяки, и каждое утро ему приходилось избавляться от улик — рассовывать обрезки резины и кожи по чужих мусорным ящикам. Эта нехитрая уловка давала возможность работникам ОБХСС не препятствовать частной инициативе.

...Мурад посмотрел на часы. Пора было уходить, а никто не появлялся. Он решил подождать еще немного.

Первым подошел Мустафа. Они поздоровались, Мурад вытащил сигареты, и оба закурили.

— Пусть земля ему будет пухом, хоть и неважный он был человек, — сказал милиционер. — Надо пойти посочувствовать горю вдовы и детей.

— Обязательно, — согласился Мурад. — Но я не знаю, где он живет.

Показался со своим кульком Давуд и, перейдя улицу, зашел в первый двор.

— Соберемся на углу к трем и пойдем все вместе.

— Хорошо, — согласился Мурад. — Надо остальных предупредить. .

Давуд зашел во второй двор и вышел оттуда вместе с Мишоппой.

— Можешь одолжить мне рубль? — попросил, по обыкновению, Мустафа.

Мурад полез в задний карман. Давуд и Мишоппа вышли из третьего двора и направились к ним.

— Скорей бы на пенсию, — мечтательно проговорил Мустафа, аккуратно складывая полученный рубль. — Ну как, осталось что-нибудь? — спросил он у Давуда.

— Да еще есть, — ответил сапожник.

— Давай я выброшу по дороге, — предложил Мурад.

Давуд передал ему кулек и закурил сигарету.

От первых переваливших через Похлударинскую гору солнечных лучей заполыхали стекла в окнах Центрального колхозного базара. Мурад попрощался с друзьями и быстро пошел к трамвайной остановке. Мишоппа побежал за ним, он тоже торопился на вокзал — к московскому поезду.

Мустафа и Давуд молча курили и смотрели им вслед. Они ждали, когда 'Мишоппа начнет приставать к Мураду с предложением подвезти его на своей машине. Это всегда происходило на остановке трамвая, и, как всегда, они засмеялись, когда Мурад отогнал Мишоппу и сел в трамвай, а обиженный Мишоппа помчался рядом.

Мураду надо было ехать на электричке до Сураханов, оттуда на машине до острова Песчаного, уже лет десять соединенного с берегом насыпной дамбой, а дальше — катером до одной из разбросанных вокруг острова морских буровых. Было уже около восьми, когда Мурад добрался до пристани конторы бурения, Автобусы и крытые грузовики продолжали подвозить рабочих, но ребята из его бригады уже обменивались впечатлениями о проведенных дома часах, заняв единственную на пристани скамейку. Как всегда, в центре внимания был рыжий помбурильщика Семен. Он недавно женился на дочери своей школьной учительницы и теперь при любой возможности рассказывал о том, какой стервой оказалась учительница и какие он ведет с нею бои за счастливую семейную жизнь/

Мурад помахал им издали рукой и подошел к инженерам конторы, окружившим диспетчера и капитанов катеров. Ему нужен был Гусейнов, капитан кранового узла. Мурад потянул его в сторону.

— Ну как? — спросил Мурад тихо.

— Будут, будут, — успокоил Гусейнов, заговорщически оглянувшись. — Клянусь твоим здоровьем, будут! Только ради тебя. Как лучшему бурильщику. И никому ни слова. Узнают — разорвут.

— Когда?

— Сегодня не смогу.

— Что ты говоришь, слушай? У меня забой пять тысяч метров, ты понимаешь? Пять тысяч! Кто будет отвечать, если обрыв случится? Неужели из-за этих труб останавливать?

— Тише, — сказал Гусейнов. — Попытаюсь сегодня. Как лучшему бурильщику.

— Ты мне уже две недели голову морочишь! Бабаян уже получил, Мамедов подучил, я мне только обещаешь, а работа не идет.

— Работай, работай! Ради тебя постараюсь сделать все, что смогу.

Недоверчиво качая головой, Мурад пошел к своим ребятам, а Гусейнова атаковал следующий бурильщик. Мурад расслышал слова:

— Дорогой мой, такому человеку, как Мурад Эйвазов, я отказал, ругается идет, а ты говоришь: директору скажу. Ну и скажи! Что мне директор сделает? Я на этой работе здоровье потерял!..

Уже пять лет работали они вместе, и все эти годы Гусейнов делал бурильщикам сплошные одолжения: обязан привезти свечи — одолжение, обязан доставить долота — одолжение, нужно в штормовую перебросить людей — тоже одолжение.

Мураду не пришлось долго уговаривать бурильщика, которого он должен был сменить. «Мне на похороны надо», — объяснил он и, записав показания приборов, тем же катером вернулся на пристань. Попутных машин долго не было, и Мурад успел наскрести земли для Тофика. Постарался так, как тот просил, чтобы была из разных мест: пару горстей он наскреб у диспетчерской, немного у обочины шоссе, а остальную землю решил набрать в Сураханах

Сафарали жил в одном из новых домов, построенных выше 9-й Хребтовой. До кладбища оттуда было недалеко, поэтому носилки с покойником несли на руках, несмотря на то, что машин было достаточно — приехала вся 9-я Хребтовая.

Впереди в окружении стариков шел молла и читал молитву, следом несли накрытые черным покрывалом носилки. За носилками шагали мужчины и три сына Сафарали, старшему из них было восемнадцать. Трехлетнюю дочь по очереди брали на руки женщины. Все они были в черных накидках и Держались отдельно от мужчин. Мишоппа шел в колонне машин между ЗИЛом, на котором предполагалось везти покойника, и черной «Волгой».

Яростно палило солнце, отбрасывая на асфальт четкие тени людей и машин. За исключением Сафарали, завернутого в белый саван и еле уместившегося на носилках, все потели и утирались носовыми платками. Особенно трудно приходилось тем, кто нес носилки. Пет застилал им глаза, а руки, были заняты. Мурад, Гасан, Мустафа и еще трое мужчин, все примерно одного роста, шли с правой стороны, то и дело сменяя друг друга. С другой стороны, как назло, подобрались высокорослые люди, носилки кренило на правую сторону, и они давили на шеи.

— Не мучай себя, — упрашивал Мустафа Мурада. Он шел рядом с Мурадом, которому, чтобы хоть немного выровнять но-снлки, приходилось нести' их не на плече, а на полусогнутых руках.

— Яне устал, — пыхтел Мурад, — только что подошел.

— Да ты давно несешь,—уговаривал Мустафа. — Все уже сменились. Дай помогу.

Но Мурад не соглашался.

— Видал, чем он кончил, мир праху его, — шепотом говорил Гасан Джангиру. — Твой конец такой же будет. — Их только что сменили, и, беседуя, они потряхивали затекшими руками.

— Почему ты не хочешь понять меня? И ты? — обратился Джангир к Мураду, которого Мустафа все-таки уговорил отдохнуть. — Я с этими девушками работаю! Они приходят ко мне по делу. Ничем другим мы не занимаемся.

— Мне непонятно, почему твой отец терпит это! — продолжал возмущаться Гасан. — А какими делами вы занимаетесь, я знаю, не маленький...

— Где Тофик? Вы оба высокие, — обратился Мурад к Джангиру.— Шли бы по краям: один впереди, а другой сзади. Наша сторона была бы повыше, и нам легче было бы.

— Не знаю, — охотно сменил тему разговора Джангир. — Надо у Мустафы спросить.

— Почему ты обязательно должен их домой приводить? — не унимался Гасан. — Обходятся же как-то другие... Я тоже с одной познакомился в Баладжарах, кондуктором работает, очень хорошая женщина, но не таскаю же я ее к себе в дом! Или Мурад... Думаешь, у него их нет?

— Хорошо, хорошо, — раздраженно согласился Джангир. — Не время сейчас для таких разговоров...

— Я сменю Мустафу, — сказал Мурад. — А ты найди Тофика. Надо, чтобы и с нашей стороны были высокие.

Мурад побежал вперед и что-то сказал одному из мужчин, направляющих процессию; те посовещались, потом бросились поворачивать траурную колонну на другую улицу. И здесь, как и повсюду, где двигалась процессия, на протяжное, заунывное пение моллы выходили из дворов люди и шли некоторое время следом, пока не выясняли, кто умер.

Мурад вернулся к носилкам сменить Мустафу.

— Ты не видел Тофика? — спросил он и подлез под носилки. И тут только Мурад узнал о том, что уже с утра было известке всей улице — Тофика арестовали.

Сразу же 'после похорон Мурад и Джангир сели в грузовик Гасана и поехали в милицию, надеясь хоть чем-нибудь помочь бедняге. Они сидели в разных углах кузова и тщетно пытались угадать причину ареста.

— Непонятно. Только человек на работу устроился, жениться решил — схватили! — сказал Мурад. — У Мустафы очень длинный язык, разболтает всем. Солмаз узнает — неудобно будет.

— Я предупредил его, чтобы помалкивал.

——А что мы скажем там?

——На месте выяснится. Можно останавливать. — Джангир постучал кулаком по крыше кабины, и машина резко затормозила. Джангир спрыгнул на тротуар, перебежал улицу и направился в сторону, многоэтажного дома, в котором, судя по вывеске на фасаде, среди большого количества учреждений располагалась и редакция молодежной газеты. Гасан стоял на подножке.

— Чем может помочь эта финтифлюшка? — недоумевал он.— Халилов с ней и разговаривать не станет! Только время теряем...

— Прошу тебя, прекрати пока ездить в Шалгам. Сам видишь, какие времена настали, — прервал его Мурад.

— Но ты-то убедился теперь, что это за люди? Сколько ругал их, а они... Вместо того, чтобы в лицо сказать, если не нравится, за спиной заявления пишут! Одно слово — шалгамцы!

Из подъезда редакции вышли Джангир и Рена. Мурад и Гасан сразу же узнали в ней одну из вчерашних девушек Джангира. Он что-то говорил ей, иногда показывая на машину.

— Ну чем я могу помочь? — спросила Рена, когда Джангир ввел ее в курс дела. — Да и мне сейчас в «Азнефть» нужно ехать.

— Зачем?

— Он опять зарезал мой материал. Требует, чтобы я написала что-нибудь о нефтяниках.

— Вот и чудесно! Видишь того парня в кузове? Это известный нефтяник Мурад Эйвазов. О нем и напишешь. Едем! Я прошу тебя, не ставь меня в неловкое положение.

— Я все равно ничем не смогу помочь вам.

— Ничего, едем, прошу тебя.

— Ну ладно, я только сумку возьму.

Рена побежала за сумкой, а Джангир пошел к машине.

А Тофик катался по полу в отделении милиции, выражая тем самым свое глубокое возмущение беспричинным арестом.

— Перестань валять дурака убеждал его лейтенант Халилов, следуя за ним из угла в угол. — Последний я человек, если не заставлю тебя пожалеть об этом. Лучше выслушай!

Тофик покатался еще немного, но потом решил отдохнуть, а заодно все-таки послушать Халилова. Лейтенант сел за стол и вытащил из ящика какие-то листки.

— Надоело мне возиться с вами! Тут достаточно материала, чтобы выселить тебя из города. А за Шалгам получишь пятнадцать суток. Города тебе мало? Памяти отца своего постыдился бы...

— Отца оставь в покое, — прервал Тофик. — Какое ты млеешь право ни за что ни про что хватать меня среди бела дня?

— Не ори! Пятнадцать суток посидишь — узнаешь, какое!

— Я не ору! В чем моя вина?

— Во-первых, по нашим данным, ты нигде не работаешь с тех пор, как тебя выгнали из зоопарка.

— Я сам ушел!

— Знаю я! Рассказывали мне, как ты мясо для львов по рублю продавал, а тигриное — за семьдесят.

— Я сам ушел!

— Это неважно. Важно, что ты год не работаешь. По постановлению горсовета мы можем тебя, как тунеядца, выселить.

— Да я уже месяц тружусь! — Тофик полез в нагрудный карман чесучового пиджака и вытащил справку.

Халилов встал из-за стола, наклонился к Тофику, все еще лежавшему на полу, взял бумажку и пробежал ее глазами.

— И все же, — заключил он, — ты не должен был себя так вести!.. Вы все у меня здесь сидите. — Халилов показал на горло.— Вчера Сафарали убили, у меня неприятности, выговор — должен я принять меры?

— А я при чем? За всех должен отвечать?

— И ответишь, если надо будет! Из Шалгама заявление пришло.

— Какое заявление? Плевать я на него хотел! У меня невеста, а ты меня хватаешь, как преступника!

— Какой-то человек, — продолжал Халилов, повысив голос, — три раза за последние два месяца приезжал из города в Шалгам, заходил в чайхану на центральной площади и ругал всех, кто там был. Вы что думаете, если среди этих людей нет храбреца, который мог бы отбить у вас охоту так глупо шутить, то, значит; нужно хулиганить до тех пор, пока милиция не вмешается?! Раз поехали, два поехали... Сколько можно?

— А я тут при чем? Зачем ты меня приволок сюда?

— Это кто-нибудь с вашей улицы, — категорически заявил
Халилов, снова сел за стол и принялся писать.

— Что пишешь? — спросил Тофик.

— Оформляю на пятнадцать суток.

— За что?

— За все. За Шалгам.

— Имей совесть! Ни за что поймал и еще дело пришиваешь!

— Тогда скажи, кто ездил в Шалгам.

— Откуда я зна