Магсуд Ибрагимбеков

ЗА ВСЕ ХОРОШЕЕ — СМЕРТЬ

Copyright - Язычы, 1983

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав.

 

 

 

Конечно, если бы не этот проклятый рюкзак, жизнь сразу стала бы гораздо приятнее. Да что там приятнее! Жизнь сразу стала бы прекрасной, даже можно сказать, счастливой и увлека­тельной. Прямо не солнце, а пожар в ясном небе. Хотя, с дру­гой стороны, солнце то все равно бы осталось. Как будто кто-то наставил на голову, на самую макушку, увеличительное стекло, и не убирает, и ждет, что из этого получится. Голова так нагре­лась, что ни один комар близко не подлетает, наверное, об­жечься боится. Вот только интересно, почему это человек так странно устроен, снаружи весь мокрый, уже пот глаза заливает, с кончика носа на землю капает, а язык и зубы совершенно пе­ресохли. До того все пересохло внутри, что даже в горле за­чесалось. Если постараться, можно немного слюны набрать, но она на вкус какая-то тягучая и горькая. Пока не сплюнешь, почему-то думаешь, что она зеленого цвета. А тропинке этой конца-края не видно, и все вверх. Ни разу с тех пор, как из ла­геря вышли, прямо не пошла, только вверх и с каждым кило­метром все круче и круче — в гору и в гору, и в какую! Малый Кавказский хребет, хорошо еще, что не Большой, тот; наверное, еще хуже. А до перевала километров десять осталось — не меньше. Так и хочется броситься на землю и глаза закрыть, никаких сил идти больше нет, человек ведь не лифт и не фуни­кулер! И еще ужасно хочется снять с плеч рюкзак, и бросить в пропасть слева, и посмотреть, как он там внизу о камни брякнется. Даже трехцветного фонаря не жалко и фотоаппарата. И зачем только с ними пошел? Надо было, как все, поехать ав­тобусом. Через два часа уже дома был бы. И еще дома попадет, это уж точно. Мама сразу же скажет, что я ей в последний день перед отъездом в Баку весь отдых испортил. Как только увидит, что меня в автобусе нет, и Димка передаст ей, что я просил не волноваться и к вечеру буду, сразу расстроится и скажет, что все нормальные дети автобусом поехали и только я один такой бессердечный, забываю обо всем на свете ради своего удоволь­ствия. Посмотрела бы, какое это удовольствие! Отец, конечно, возразит, что ничего в этом плохого не видит, пусть мальчик привыкает к самостоятельности, или что-нибудь в этом роде, он меня почти всегда в таких случаях защищает, а мама скажет, что она уже по горло сыта самостоятельностью папы и что больше всего ей хочется нормальной, спокойной жизни, как у всех, а не того кошмара, в котором она живет, из-за него она раньше времени постарела и выглядит на двадцать лет старше всех своих подруг. Тут отец засмеется и скажет, что мама го­ворит чепуху, потому что она красивее не только всех своих подруг, но и всех женщин в Баку и в Азербайджане, а возмож­но, даже в Советском Союзе. Мама у меня и вправду очень красивая и совсем не старая. А говорит она так потому, что очень хочет, чтобы отец ушел со своей работы. Он морской нефтяник и работает в море на искусственных островах. Построят новый стальной остров, папа его осваивает со своей бригадой, устанавливает агрегат, бурит скважину, а как нефть пойдет, передает .остров эксплуатационникам. Он уже целый архипелаг освоил. Я его на карте видел. Папа все обещает взять меня как-нибудь в хорошую погоду с собой, и взял бы, но мама не разре­шает, говорит, что точно знает — как только отец меня возьмет с собой, сразу же начнет дуть норд, ну а когда начинается сильный норд, то на берег уже не выберешься ни на вертолете, ни на катере. Можно целый месяц там просидеть. А когда нормаль­ная погода, папа через каждые десять дней неделю отдыхает дома. У папы очень большая зарплата, но мама говорит, что ей эти деньги не нужны, лишь бы она знала; что с отцом ничего не случится. Она и вправду из-за этого очень нервничает, а когда папа в море и начинается шторм, всю ночь не спит. А он не хочет уходить с этой работы, во всем почти с мамой соглашается, кроме этого. Сколько она его ни уговаривает, ни в какую не соглашается.

Однажды, когда папа был в море, к нам пришли в гости дядя Васиф и тетя Сона, его жена. Дядя Васиф тоже нефтяник, он кончал вместе с папой институт, только работает на "суше, в Сураханах. Он рассказал, что моему папе предложили хоро­шую работу в городе — стать начальником отдела в Министер­стве нефтяной промышленности, но папа отказался. Дядя Васиф рассказывал это, конечно, без всякого злого умысла, он папу очень уважает. Знал бы он, что из этого получится, ни слова не сказал бы, потому что мама, как только услышала, сразу поблед­нела и замолчала, а до этого была очень веселой. Дядя Васиф и его жена ужасно расстроились. Дядя Васиф стал говорить, что, может быть, ему неправильно все рассказали, и, скорее всего, папе ничего такого не предлагали, но всем стало ясно, что он старается выпутаться. Было видно, что он очень жалел о том, что затеял этот разговор. Но все это были пустяки по сравне­нию с тем, что началось после приезда папы. Никогда я еще не слышал, чтобы мои родители так ругались. Целый вечер непре­рывно ругались. Наверно, на улице было слышно, как они кри­чали. А потом мама побросала какие-то вещи в чемодан, взяла меня и ушла к бабушке — своей маме. Папа звонил туда, но мама каждый раз, услышав его голос, давала отбой. А сама, как положит трубку, начинала плакать. Целый месяц я папу не видел, очень мне без него скучно было. А потом они помирились. Я ду­мал, мне это во сне приснилось, а потом я узнал, что папа ночью и вправду приходил в дом к бабушке. Очень интересно, как он ее уговорил помириться, потому что он так и не перешел на сушу работать. С тех пор уже полгода прошло, а они еще ни разу не поругались. И здесь, на курорте, тоже. Папа весь отпуск с нами провел здесь. Даже ни разу не сказал, что ему необходи­мо хоть на два-три дня уехать. Только несколько раз он на полдня в Кисловодск из поселка уезжал, ему надо было в Баку позвонить, почти все время с нами был, а это не каждый год бывает.

Не могу больше! Ноги подгибаются от усталости. Может быть, сказать им, что я совсем уже из сил выбился. Нет, не стоит, конечно! Да и пользы никакой не будет. Обзовут четы­рехглазым, а то еще и по шее дадут. При Каме. И зачем только я согласился с ними идти? Не хотел ведь. Точно помню — не хотел. Только собирался сказать Алику, что не пойду пешком, совеем уже было хотел отказаться, даже когда Сабир сказал, что я без разрешения своей мамочки только в школу хожу. И вдруг Камка говорит: «Что вы его уговариваете, по-моему, он и сам хочет пойти с нами». Хочет! Ничего я не хотел. Сам удивился, когда сказал, что пойду.

А они идут как заведенные. Правда, разговаривать пере­стали, молча идут, только запыхались. Они ведь до самого пе­ревала не остановятся. Кто-то ведь первый должен сказать, что устал. А они умрут, не признаются — и Алик и Сабир. И все из-за Камки. Каждому дураку ясно, что они в нее влюблены оба. Интересно только, почему это Камка не устает? Вообще она здоровая, Камка, почти одного роста с Аликом и чуть ниже Сабира. И на целую голову выше меня. Ничего удивительно­го — у нас в классе все выше меня. А все из-за того, что я с шести лет в школу пошел. Даже шесть еще не исполнилось, когда я в первый класс пошел. Сперва не хотели принимать, а потом все-таки взяли в виде исключения, по разрешению роно. Потому что я читал свободно и примеры второго класса по арифметике решал. Это, прежде чем дать разрешение, меня в роно проверяли, и все удивлялись, что я так правильно читаю. Я и сейчас намного быстрее всех в классе читаю. Только я это скрываю, нарочно делаю вид, что читаю в несколько раз мед­леннее, потому что никто не верит, даже учителя не верят, что я так быстро читаю. А кому охота во врунах ходить? Я взял одни раз в школу у Сабира книгу «Одиссея капитана Блада» почи­тать и вернул на следующий день. Он сперва подумал, что она мне не понравилась, раз я так быстро .вернул, а когда я ему сказал, что очень понравилась, он ужасно разозлился и сказал, что если я раздумал читать, то надо так и сказать, а врать, что прочитал такую толстую книгу за один вечер, — просто нахальство. Он меня заставил все содержание переска­зать и «Одиссеи» и «Хроники», а когда я кончил, все равно съездил по шее и сказал, что я, наверное, эту книгу прочитал еще раньше, а сейчас над ним просто издеваюсь. Сам он прочи­тал ее за десять дней. Когда читает он, у него становится очень ' серьезное лицо и шевелятся губы. Теперь если я беру у кого-нибудь книгу, то держу ее у себя несколько дней после того, как прочитаю, и только потом возвращаю. Так спокойнее.

Вдруг Кама остановилась, перевела дыхание, а потом спро­сила:

— Устали ?

— Нет. — Это Алик сказал и даже головой помотал. — Я, например, не устал. — А у самого язык наружу высовывает­ся, до того он «не устал».

А Сабир, тот просто удивленное лицо сделал: мол, что за вопрос.

— А ты?—это она у меня спросила. Смотрит на меня и улыбается.

У меня от этой улыбки почему-то подбородок дрогнул. Ка­кой-то странный подбородок у меня, в самый неподходящий момент вдруг на нем кожа начинает дергаться. Всего один раз, но со стороны все равно, наверное, заметно. Я хотел тоже сказать, что не устал, но Кама успела раньше меня:

— И я устала. Просто с ног валюсь. Дойдем вон до того дерева и там устроим привал. Согласны?

Мы разлеглись на траве в тени дерева, и до того это было приятно, что просто слов никаких нет рассказать. Потом Кама достала из своего рюкзака бутерброды, и мы их моментально съели. Каждый по два бутерброда с яичницей. Хотели и осталь­ные съесть, которые в наших рюкзаках, но Сабир сказал, что наедаться перед подъемом — самое последнее дело. Я бы еще та­ких бутербродов десять съел и то бы не наелся. Но с Сабиром лучше не спорить. Никому не советую. Мы посидели под тем деревом еще полчаса и за это время очень здорово отдохнули. Вся усталость начисто исчезла. Кама сказала, что, как только доберемся до перевала на шоссе, проголосуем какой-нибудь по­путной машине и на ней доедем до дома. Мне это предложение очень понравилось, а Сабиру и Алику, по-моему, не очень. Но они промолчали, ничего не сказали, только кивнули, сперва Сабир, потом Алик. А я даже кивать не стал, потому что им никому не интересно, что я думаю. Потом они стали о чем-то разговаривать —- я сперва слушал, а потом перестал, потому что вспомнил одно стихотворение, я часто вспоминаю, и каждый раз, как только вспомню его, по коже начинают бегать мурашки, даже дыхание у меня перехватывает и в животе становится хо­лодно, когда я вспоминаю это стихотворение, особенно когда я один и никто не мешает его повторить про себя. Я рассказал как-то об этом маме, а она мне сказала, это оттого, что я очень впечатлительный и мне рано еще читать такие стихи. Я спросил, почему же рано, но она объяснять мне ничего не стала, сказала рано — и все, и вид у нее был очень недовольный.

— О чем ты думаешь? — спросила Кама.

— Ни о чем, — сказал я. — Просто задумался.

Она на меня так посмотрела, как будто ей точно известно, о чем я про себя думал, но-ничего не сказала. Зато Алик ожи­вился. Я так и почувствовал, что он скажет что-нибудь непри­ятное.

— Он сейчас от страха и думать ни о чем другом не может, все представляет, что с ним сделают мамочка и папочка, когда он вечером домой придет.

Это он острит так. Никто, конечно, не засмеялся и даже не улыбнулся. Сабир на него посмотрел очень хмуро, и мне пока­залось, что он его сейчас стукнет. Я всегда точно знаю, когда он собирается подраться, но на этот раз ошибся. Наверное, он из-за Камы раздумал.

— Ладно, — сказала Кама и встала. — Пошли, а то мы до ночи до дома не доберемся.

Мы встали и пошли. Вот что самое удивительное — все шли молча. Обычно они оба, как увидят Камку, так сразу же заво­дятся, оба наперебой стараются что-нибудь интересное рас­сказать. Это еще терпеть можно, а вот когда они начинают анек­доты рассказывать или шутить, мне как-то не по себе становит­ся. Не знаешь, что делать, — надо посмеяться, все-таки человек анекдот рассказал, а не смешно. А Кама смеется. Наверное, нра­вится ей, раз смеется. Я раньше думал, что они анекдоты несмеш­ные рассказывают, а теперь из-за Камки начинаю думать, что у меня с чувством юмора что-то не в порядке.

И Кама шла молча. Обычно она все время: «Ах, маки, ах, эдельвейс», — а теперь шла какая-то вялая, даже не закричала, когда на тропинку выскочила ящерица. Видно, совершенно бестолковая ящерица, если людям под ноги выскакивает. Потом еще несколько ящериц перебежало тропинку прямо перед нами. Никогда такого не видел. Ошалели они, что ли, от жары!

— Душно! — сказала Кама и облизала губы.

— Это к грозе, — Сабир отбросил сигарету и тоже облизал губы. — Ящерицы беспокоятся, и птицы замолкли. Посмотрите, вечером гроза будет!

Я вдруг почувствовал, какая вокруг тишина. Ну  просто ни одного звука не слышно.

— Часа через полтора мы дойдем до перевала, — сказал Сабир. — Я вас самой короткой дорогой повел, она, правда, все время в гору идет, зато короткая.

У Сабира очень хорошая память. Он с первого раза любую самую запутанную дорогу запоминает. Он и в Баку с закрытыми глазами расскажет, как пройти с какого хочешь места к любому кинотеатру, яхтклубу или цирку. И зря никогда ничего не го­ворит. Я его за это уважаю. И не только за это. Жалко только, характер у него очень плохой. Как что — драться сразу лезет. Его у нас в классе все боятся. Алика тоже, но меньше. Алик вон на турнике раза на три больше подтягивается, а Сабир его все равно отлупил, когда они подрались. Весь класс смотрел, как они дрались во дворе хлебозавода.

Алика к нам из 174-й школы перевели — его родителям квартиру дали в нашем районе, рядом со школой. А до него самым сильным в классе Сабир считался. Не знаю, из-за чего у них вышел спор, но договорились встретиться после занятий и драться до тех пор, пока кто-нибудь не скажет «хватит» или до первой крови. Сабир тогда Алику разбил нос. Алик согнулся, к носу прижал платок, а потом говорит Сабиру: «Все равно я с тобой буду еще драться». И вдруг Сабир размахнулся и как изо всех сил ударит Алика по голове! А это ведь не по правилам. Все бросились их разнимать. Они помирились потом, но все равно я знаю, что они друг друга терпеть не могут и когда-нибудь еще подерутся. Они только меня никогда не трогают, иногда только дадут по шее — и все. Потому что они меня презирают. Главным образом за то, .что меня освободили от физкультуры. А меня не освобождали, а сказали, чтобы я ходил на физкуль­туру с четвертым классом, потому что у нас в классе все на два года старше  меня. А как же я стал бы ходить с четвертым клас­сом, когда у нас четвертый урок в понедельник алгебра, как раз когда у них физкультура? И еще, конечно, за то, что я ношу очки. Я знаю, почему за меня Сабир обычно заступается, но все равно приятно. Он со мной за одной партой сидит, и когда кон­трольная — все равно какая — по алгебре, истории или даже по естествознанию, — я и его вариант делаю. Сперва, правда, свой, а потом его, на оба времени хватает. Это не потому, что я много занимаюсь или старательный, просто контрольные у нас очень легкие, я даже иногда удивляюсь, до чего они легкие.

Раз Сабир сказал, что вечером гроза, наверное, будет. Но с другой стороны, небо такое ясное, куда ни посмотришь, ясное. Я днем никогда не сплю, а тут вдруг спать захотелось ужасно. "По-моему, ребятам тоже. И у Камки, и у Алика с Сабиром очень сонный вид. Хоть бы скорее перевал, сесть бы на машину — н через час дома!

Как только подул ветер, сразу прохладно стало. И самое главное, он дул сзади и здорово помогал идти. Как будто кто-то подталкивает легонько в спину. Но это недолго продолжалось, может быть, пять минут или десять, не больше, потом он задул все сильнее и сильнее, уже не подталкивал, а просто бросал нас из стороны в сторону. Никогда в жизни я ничего такого не ви­дел. Как в кино — на экране ночь, и сразу же вслед рассвет, и вот уже день. Только что был день, и солнце светило на чистом небе, а тут сразу стало темно. Я посмотрел наверх, даже страшно стало, — небо черное от туч, а они проносятся так низко, что рукой дотянуться можно. Мы остановились, потому что дальше идти было невозможно. Сперва стояли, держась друг за друга, а потом сели на землю и вцепились в кустарник еже­вики у тропинки, он хоть и колючий, но корни у него крепкие, Я посмотрел на Каму, а у нее лицо перепуганное ужасно. И я тоже испугался, потому что все думал, что нас может швырнуть в  пропасть, ее край был ниже тропинки, метрах в двадцати от нас по склону. А холодно стало так, что зуб на зуб не попадал. Сказали бы мне, что в конце августа может быть так холодно, ни за что бы не поверил. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и держались руками за эти колючки, а ветер все старался отта­щить нас от них. Вдруг под нами дрогнула земля так, как будто это не гора, а вагон, когда поезд трогается с места. И еще из-под земли при этом послышался гул, негромкий и глухой. А потом пошел снег, мы оглянуться не успели, как все вокруг покрыло снегом. Я совсем замерз, но говорить об этом не стал— на мне, как и на всех, были только шорты и рубашка, а в рюкзаках ни­чего теплого не было, Я не знаю, сколько времени так прошло, — снег все падал, когда поднялся Сабир. Он не встал на ноги, его сразу бы ветер сдул, он и на четвереньках с трудом держался.

— Я пойду, — сказал. — Надо найти какое-нибудь место, чтобы спрятаться, здесь мы совсем замерзнем, впереди ночь.

— Не надо, — сказал Алик, — не видишь, что делается! Скатишься в пропасть, и делу конец. За нами придут.

— Сейчас сюда никто не сумеет пройти. Вы подождите меня, только никуда не отходите от этого места. — Он повернулся и, цепляясь за кустарник, полусогнувшись, пошел вперед.

Я очень хотел пойти с ним, ничего в жизни мне так не хотелось, но, когда я на секунду, на одну только секунду, отпустил ветви, за которые держался, мне стало так страшно, что я сразу еще сильнее вцепился в них.

— Сабир! — вдруг закричал изо всех сил Алик. — Сабир!

Но тот его не слышал, хотя отошел от нас всего метров на десять.

. — Я иду с тобой. Подожди!

Я знал, что, если бы пошел с ними, они бы простили мне все и никогда бы уже меня не презирали, но я не мог отпустить куст ежевики!

Мы с Камкой прижались друг к другу, мы уже не сидели, а легли на землю, подложив под себя рюкзаки, но все равно было очень холодно, мы совсем закоченели. И вдруг я увидел, что она плачет, сперва я подумал, что это снег растаял у нее на лице, а потом услышал, как она всхлипывает. Мне стало ее очень жалко, но я не знал, как ей помочь.

--- Не бойся, — сказал я. — Вот увидишь, все как-нибудь обойдется. Может быть, этот проклятый ветер сейчас прекра­тится!

— Они, наверное, заблудились. — Теперь она уже плакала в голос.

— Здесь нельзя заблудиться, — сказал я. — Налево гора, на нее, даже если захочешь, не заберешься, а направо про­пасть. — Я как вспомнил о пропасти, мне сразу нехорошо стало.

Мы больше не разговаривали. Просто лежали и постепенно замерзали.

Кажется, я задремал, потому что не сразу понял, что проис­ходит, когда Сабир потянул меня за плечо.

— Здесь недалеко, — прокричал он мне на ухо, — расщелина, поместимся все как-нибудь! Идите за мной!

— А где Алик? — спросила Кама.

— Он там стоит, чтобы мы не прошли мимо. Мы на нее случайно наткнулись, она совсем незаметная. Рюкзаки не за­будьте. Алика рюкзак я возьму.

Мы шли по скользкому склону, хватаясь за кустарник, когда он попадался, а там, где его не было, просто ползли. Мне каза­лось, что конца этому не будет, что Сабир забыл, где эта рас­щелина, мы так и будем ползти до самого перевала, когда уви­дел Алика. Он стоял у отвесной, как стена, треснувшей посере­дине скалы. Здесь ветер дул не так сильно.

— Пришли, — сказал Сабир.    

       — А где же расщелина? — спросила Кама.

— Вот же! — Алик показал на узенькую щель в скале. — Лезьте. Хотите, я первый. — Он боком протиснулся в нее. — Идите, она глубокая,  всем места хватит.

Что бы мы делали без Сабира? В этой расщелине, хоть она совсем и узкая и нельзя было даже сесть, можно было только стоять боком — спиной упираешься в скалу и носом тоже, — было не холодно, даже тепло, и самое главное — не дул тот проклятый ветер. А воздух в этой расщелине пах землей, не просто землей, а свежей, сырой землей, так она пахнет, когда начинаешь копать ее, чтобы посадить дерево. Я этот запах очень люблю, я его каждую весну вспоминаю, когда в школьном саду сажают деревья. Странно только, что здесь так пахнет.

— Ты спишь, Кама? — спросил Сабир.                •

—— Нет.

—— А чего молчишь?

— Думаю, — сказала Камка. — Почему это мы сидим в тем­ноте, когда у нас есть фонарики?

В темноте гораздо лучше было. Наверх направишь луч или перед собой — ничего хорошего, везде стены с зазубринами, и больше ничего. В сторону выхода — снег как бешеный крутится. Направо — чернота непробиваемая, видно, эта щель глубоко идет в глубь горы.

— Интересно, что там дальше? — сказал Алик. Зря он так сказал, я сразу это почувствовал.

— Если интересно, пойди посмотри, — сказал Сабир.

— Иду. — Алик пошел правым боком вперед, держа в вытя­нутой руке фонарь.

— Я тоже иду, — сказал Сабир. — Только не торопись, смотри под ноги, а то вдруг очутишься в яме. Пропусти  меня. — Это он мне говорит.

Интересно, как это я его пропущу? Был бы он величиной с кролика или курицу — пожалуйста, а он ведь не кролик и не курица. Допустим, он мимо меня как-нибудь протиснется, а дальше же Кама стоит, которая гораздо полнее меня.

— Давайте выйдем все втроем наружу, — сказал Сабир, — а потом я первый зайду и пойду за Аликом. Может быть, эта расщелина дальше расширяется, а то до утра стоять придется

— Алик же пошел, — напомнил я ему. — Он и скажет, рас­ширяется или нет.

— Лучше заткнись, — сказал Сабир. — Отогрелся, что ли? Раньше тебя что-то совсем слышно не было. А тут вдруг зачи­рикал.

Вот он же знает, что Кама все это слышит, а ему все равно, или он даже нарочно меня при ней унижает.

— Никуда я отсюда не выйду, — сказала Камка, — у меня может быть, уже воспаление легких.

— Я же сказал — на минутку, — буркнул Сабир, с Камой он всегда разговаривал очень вежливо. Он ни с кем больше так не разговаривает. И все время старается сделать ей что-нибудь приятное, каждому дураку ясно, что он в нее влюбился. — Хо­рошо бы найти местечко пошире, чем это. На ногах мы долго не выдержим.

— Если оно есть, Алик найдет, — объявила Камка.

— Как же, найдет Алик, — еле слышно проворчал Сабир.

Я понял, что Сабир согласится еще десять дней простоять на ногах, лишь бы Алик без него не нашел чего-нибудь хорошего.

Вдруг я почувствовал, как Сабир меня хватает за ноги.

Это он, значит, решил, что там, где мои ноги, можно будет протиснуться. Значит, не сгибаясь, он боком наклонился, как оловянный солдатик, и лег на землю.

Протиснулся. Я-то молчу. Пожалуйста, мне  не жалко. Мне вот только интересно, будет ли молчать Камка, когда он ее за ноги хватать начнет без предупреждения в темноте. Я, например, после одного случая с девчонками очень осторожно веду себя Я шел из школы с Марьям, дочерью дяди Васифа, они недалеко от нас живут, и разговаривал. А потом решил показать ей один фокус. Это очень хороший фокус, всем он очень нравится, сперва, конечно, человек слегка пугается, зато потом ему сразу становит­ся приятно. Значит, идем с Марьям и разговариваем о "разных вещах. Она на три года старше меня и очень здоровая, потому что круглый год ходит на корт на площади Азнефти заниматься теннисом. Я бы тоже ходил, но меня не приняли из-за близору­кости. Плаванием, говорят, пожалуйста. Дошли до ворот Вовки Гамрекели, а все знают, что в этом дворе живет злющий-презлю­щий пес, его даже сам Вовка Гамрик боится, хоть всю жизнь в  этом доме прожил. Марьям, как мы дошли до этих ворот, сошла с тротуара и пошла по обочине. Я ее пропустил на полшага впе­ред и показал ей этот фокус. Он очень простой: надо зарычать и одновременно схватить человека за ногу. Такое впечатление, что тебя собака за ногу ухватила. Я его до Марьям раз десять по­казывал — всем нравилось, знал бы я, что из этого в один­надцатый раз получится, я бы так и остановился на десятом. Я зарычал изо всех сил и цапнул ее самыми кончиками пальцев за ногу, за икру. А она взяла и немедленно раскричалась, разре­велась посреди улицы. Вот это был фокус! Хорошо, что Гамрика мать, выходя из дома, нас увидела и отвела ее к себе. А с Марьям мы до сих пор не здороваемся. Я первое время здоро­вался, а потом перестал, не хочет, отвечать — не надо.

Только Сабир мимо моих ног протиснулся, как мы услышали голос Алика, он сперва спросил, слышим ли мы его, мы хором закричали, что хорошо слышим, тогда он закричал в ответ, чтобы мы шли к нему, потому что он нашел очень удобную пещеру. Он еще сказал, чтобы мы шли совершенно спокойно, по дороге никаких ям нет, он все разведал. Впереди Кама шла, за нею Сабир, а в конце я. Мне даже жалко стало, что пещеру нашел не Сабир. Все-таки это не очень справедливо, человек спас всех, можно сказать, от смерти, и после всего этого пещеру находит другой. А все из-за чего? Из-за того, что Сабир, может быть, петому что он вежливый или заботливый, пропустил в расщелину Камку, а с нею заодно и меня, впереди себя.

Алика голос, когда он с нами разговаривал, слышался где-то совсем рядом, а идти до него пришлось довольно-таки долго. Хоть и боком, но шагов двести мы сделали. Алик встречал нас у входа. Когда мы вошли в эту пещеру, я обернулся и посветил фонари­ком на вход в нашу расщелину: отсюда, из пещеры, она выгляде­ла точь-в-точь как снаружи — узкая-узкая щель с неровными краями. Я никогда раньше не бывал в пещерах, но думаю, что эта была очень большая пещера. Даже, когда мы разговаривали не очень громко, сразу же в ответ раздавалось эхо. Я давно меч­тал побывать в пещере, мне всегда казалось, что это очень ин­тересно. Я то место, где Том Сойер вместе с Бекки Тэчер заблу­дился в пещере, несколько раз перечитал. И про Сайруса Смита с его спутниками тоже. А теперь я сам попал в пещеру, но ока­залось, что это не так уж и интересно. Голо вокруг и темно. Мы все шли вдоль стены, фонарики освещали четырьмя светлыми кругами вокруг ровный твердый пол. Я направил луч вверх и увидел свисающую с потолка длинную белую сосульку. Почему-то я ей обрадовался.

— Сталактит, — громко сказал я, показывая на потолок. — А может быть, наоборот, сталагмит? Я сколько ни пытался, так и не запомнил, какие из них сталактиты, а какие сталагмиты. Знаю только, что если сверху свисает сталактит, то снизу ему навстречу обязательно растет такой, только называется сталаг­мит, или наоборот.

— Обязательно, — сердито сказал Сабир. — А где же тогда второй, который навстречу, если обязательно?

— Не знаю, — сказал я. — Может быть, кто-нибудь разру­шил его.

— А разрушенный тогда где?

— А я откуда знаю! Унесли, наверное, с собой.

— Через эту щель, что ли?

— Значит, здесь еще один выход есть.

— Держи карман шире, — фыркнул Сабир. — Ты что, не чувствуешь, как здесь тепло? Был бы выход, сейчас мы дрожали бы от холода. Забыл, что снаружи делается?! А ты откуда про эти знаешь... как его?

— Сталактиты и сталагмиты?

— Про них.

Надо же было мне лезть с этими сосульками! Сабир ведь терпеть не может, когда при Каме выясняется, что он чего-то не знает.

— Да ты тоже знаешь, — сказал я. — Просто забыл, навер­ное... Помнишь, мы по географии проходили?

— По географии, — хихикнул Алик. — По географии он все знает. Что какого цвета — все может рассказать.

Сабир тоже хмыкнул, он-то ведь точно знал, что Кама не поймет, в чем дело, она же не из нашей школы.

— А мне почему-то показалось, что мы их по химии прохо­дили, — сказал он. — А ты молодец, память у тебя на пустяки хорошая. А ты, Кама, знала про них?

— Ничего я не знаю, — сказала унылым голосом Камка. — Я спать хочу.

— Ты еще немного потерпи, — сказал Сабир. — Мы... — Он так и не договорил, потому что в этот самый момент Кама закри­чала так, как будто бы ее режут ножом.

Она бросилась к нам — ко мне и Алику, мы рядом в это время стояли, — вцепилась в нас, и сама вся дрожит еще силь­нее, чем на тропинке, когда мы замерзали. Я сперва подумал, что она в темноте напоролась на что-нибудь острое, по-моему, и ребята так подумали. Мы спрашиваем, что случилось, а она уже даже не дрожит, а трясется всем телом, и еще в темноте слышно, как у нее зубы стучат, но молчит. Потом на секунду перестала стучать зубами и говорит таким голосом, как будто ей кто-то горло сжимает.

— Там скелет спрятался! — пальцем показывает, а сама боится в ту сторону голову повернуть. — На меня смотрел.

Перепугался я страшно. И ведь знаю, что никакие скелеты на человека смотреть не могут, а уж в пещере прятаться и по­давно, знаю, что Камке, конечно, привиделось это, а все равно жутко стало — никакими словами не передать. Стою и чув­ствую, как руки и ноги у меня похолодели. По-моему, Алик тоже испугался, я это почувствовал, когда он заговорил:

— Это тебе показалось; Я тебе точно говорю — показа­лось. — А у самого голос дрожит.

Один Сабир не испугался. Ни капли не испугался.

— Сейчас посмотрим, какой это там на тебя скелет смотрел. — И повел фонарем в ту сторону, куда Кама показывала.

И тут мы вес трое заорали изо всех сил — Кама, я и Алик. Он, правда, потом говорил, что не кричал, но мы все слышали, как он заверещал от страха. Я сам слышал своими ушами, как он сперва закричал, а потом сказал дрожащим голосом: «Ма­мочка!» Но громче всех, что правда, то правда, заорал я. Сразу, после того как закричал, я хотел, куда-нибудь убежать подальше, куда глаза глядят, даже рванулся с места, но сразу же остано­вился. Вокруг, куда ни глянь, была темнота, я ее уже боялся самым жутким страхом. Весь этот шум поднялся из-за того, что мы все одновременно видели скелет, и он тоже смотрел на нас и улыбался.

— Эх вы, — сказал Сабир, — скелета испугались. Идите, идите сюда, не бойтесь. На этом скелете какая-то форма надета.

Мы подошли ближе, хотя и очень не хотелось, и все трое направили свет фонарей на скелет. Он сидел на земле, прива­лившись спиной к стене. Теперь нам стало ясно, что мы видели только череп скелета, потому что он был одет в остатки какой-то формы вроде комбинезона, но с погонами. Из рукавов высовы­вались белые кости рук. Мы посветили по сторонам н увидели, что здесь устроено что-то вроде мастерской. По стенам стеллажи, ящики всякие сложены на полу. И на всех на них какие-то надписи на совершенно непонятном языке. Мы в школе англий­ский проходим, а Камка французский, но никто из нас даже приблизительно не мог понять, что они означают. Попадались отдельные слова: «maschine» и «motor», а эти слова на всех языках одинаковые. А потом Алик еще одно знакомое слово увидел, оно было написано на дверце большого шкафа, который висел на стене, в нескольких шагах от скелета. На нем было написано: «Havarieschfank», Алик сказал, что это шкаф с ава­рийным оборудованием. Алик такие вещи знает, потому что его отед работает главным инженером в таксомоторном парке. Мы открыли этот шкаф, и никакого аварийного оборудования там не оказалось. Там было лесколько отделений, и почти все оказались пустыми. Зато в самом нижнем мы нашли картонные короб­ки со свечами. Все отделение было заполнено этими картонками, и на каждой было написано: «100 Kerze». Тут, конечно, сразу стало ясно, что Kerze — это свечи. О«и слиплись по несколько штук вместе, но оказалось, что гореть они от этого хуже не стали. А в другом отделении я увидел банок десять — пятна­дцать консервов, на всех на них были наклейки с непонятными надписями, но все равно было ясно, что консервы рыбные, по­тому что на каждой из них была нарисована какая-то рыба. Консервы были все испорчены, я это сразу понял, когда увидел, как вздулись с обеих сторон крышки банок. Все свечи из одной коробки мы зажгли сразу, и они осветили почти всю пещеру.

Первое, что мы увидели после шкафа, — это еще три скелета. Я только увидел их, сразу же понял, на каком языке здесь все написано. Я уже и так начал догадываться, а когда увидел их, сразу все понял. Они все трое были одеты в другую форму — черного цвета и с буквами на рукаве. И перед каждым из них на полу валялся автомат. Оказывается, мы не заметили, совсем рядом с первым скелетом и комбинезоне тоже валялся автомат. По всему было видно, что они стреляли друг в друга — эсэсов­цы и тот, в комбинезоне, и погибли все.

Алик сказал, что, наверное, человек в комбинезоне наш раз­ведчик, иначе с чего бы он устроил перестрелку с эсэсовцами. Я и сам так подумал еще до того, как Алик это сказал, а с другой стороны, еще подумал, что проверить это будет трудно, ведь прошло лет тридцать, не меньше, с тех пор. Я очень хотел по­смотреть, не осталось ли у него в кармане каких-нибудь доку­ментов, но подойти к скелету все-таки не решился.

— Жалко, документов у них никаких не осталось, можно было бы узнать, кто они такие, — сказал я громко Каме, так, чтобы Сабир услышал.

— А ты что, по-немецки читать умеешь? — спросил он, но к скелету подошел, наклонился над ним и полез в нагрудный карман комбинезона. Там оказалось удостоверение, аккуратно вложенное в целлофановый конвертик. Имя я сразу прочитал: «Курт Штиммер» — и понял, что был он лейтенант, вот только никак не мог понять, что такое Panzergruppen. Там и фотогра­фия была — на ней был человек с веселым лицом, он смотрел прямо перед собой, и хоть не улыбался, но было видно, что ему очень хочется улыбнуться. Он был снят без головного убора, и на нем был китель с погонами и орденами. А один орден — крест — висел на ленте прямо посередине, чуть ниже подбород­ка. А над всем этим — над фотографией, и над надписями — держал в когтях круг со свастикой не то орел, не то коршун. Я рассматривал удостоверение, а Сабир тем временем поднял с земли автомат. Он направил ствол в дальний темный угол пе­щеры и нажал курок. В автомате что-то еле слышно хрустнуло, но выстрелить он не выстрелил. Ко мне подошли Кама и Алик, и я им показал удостоверение. Мы стояли и о чем-то разговари­вали, — так мы и не сумели вспомнить, о чем тогда говорили, потому что нас оглушил звук автоматной очереди. Никогда не думал, что автомат.так громко стреляет, даже в ушах зазвенело. Я думал, что мне показалось, но потом оказалось, что так оно и было, пули действительно просвистели совсем рядом, потому что Сабир даже не посмотрел, куда направлено дуло автомата, он его подобрал около одного из эсэсовцев. Он был уверен, что и этот не будет стрелять. Сабир сразу же подбежав к нам, и каждого ощупал, и все никак не мог поверить, что все в порядке и он никого не ранил. Никогда я Сабира не видел таким расстроенным. А мы даже и не испугались. Мы ведь не знали, что автомат на­правлен в нашу сторону, а это уже не страшно, когда все бла­гополучно миновало.

— Сейчас мы ляжем спать, — сказал Сабир Каме. — Надо будет найти что-нибудь, чтобы подложить под себя. Хотя бы доски какие-нибудь.

А Кама, между прочим, с тех пор как мы набрели на скелет, больше о сне и не вспомнила..

Мы его не заметили сразу из-за его цвета. Я говорю о бро­нетранспортере. Он был выкрашен в защитный цвет и при свете свечей совершенно сливался со стенами пещеры. И только на боку его была нарисована черная свастика. Мы только потому и увидели его. Мы уже совсем собрались уйти в другой конец пе­щеры, к нашей расщелине, подальше от всех этих скелетов и ав­томатов, которые стреляют, когда это совершенно никому не нужно. Кама сказала, что это танк. Может быть, это был не бро­нетранспортер, а какая-нибудь бронированная амфибия, но, уж конечно, не танк. Мы его обошли кругом и подробно рассмотре­ли. Он был очень большой, величиной. с одноэтажный дом, только без.окон, стоял на гусеницах, со всех сторон наглухо закрытый, только в щели впереди и по бокам чуть-чуть высовы­вались дула пулеметов. Это было очень удивительно, что мы вдруг нашли бронетранспортер, который стоял без всякого при­смотра. Я сразу понял, что нам просто ужасно повезло. Я все еще стоял и разглядывал его, а Сабир тем временем нашел и открыл переднюю дверцу. Он с трудом дотянулся до ручки и потянул ее на себя, дверца сразу же открылась. Кама и Алик скорей побежали к нему. А я "никак не мог понять, чего это я так уставился на этот бронетранспортер и никак не могу отор­ваться. Это со мной бывает иногда, когда я увижу что-нибудь  странное, но не могу сообразить, в чем эта странность. Чув­ствую, а понять не могу.

Потом я перестал над этим думать и пошел к ребятам. А они уже забрались внутрь. Я ухватился за нижний край входа и по ступеням поднялся наверх. Там было очень темно и тесно, и Сабир сказал Алику, чтобы он пошел и принес свечи. Алик уже встал, чтобы пойти, а потом вдруг остановился и сказал, чтобы Сабнр пошел за ними сам, если ему нужно. Я думал, что начнет­ся драка, но обошлось. Сабир сперва помолчал, а потом сказал сердитым голосом, что он не Алика попросил, а меня. Я сразу же спустился и пошел к этому аварийному шкафу, хотя мне совсем не хотелось идти мимо скелетов.

Мы зажгли свечи и понатыкали их повсюду. Сразу же стало светло. Если не считать пулеметов и того, что впереди вместо стекла было очень узкое оконце, все здесь очень напоминало кабину большого грузового автомобиля, вроде «МАЗа». Та­кие же мягкие сиденья, педали и рычаги в полу для перевода скоростей. И лишь вместо целой баранки руля здесь была только половина. Алик сел на сиденье водителя и стал искать ключ зажигания. Он умеет водить машину, его отец научил и даже иногда разрешает садиться за руль, где-нибудь за городом, на пляже, и если он сам сидит рядом. Мы все тоже стали искать, и вдруг я увидел на передней панели фотографию. На веранде дома, наверное дачи, стояли мужчина в рубашке с короткими рукавами и женщина в сарафане, а между ними маленькая де­вочка, и они оба держали ее за руки. Все трое улыбались. Мужчину я сразу узнал, это был тот же человек, что и на фото­графии удостоверения. Ключ зажигания оказался на месте, он был справа под самым рулем. Алик взялся за ключ и, прежде чем повернуть его, сказал, что мотор вряд ли заведется, потому что аккумулятор сел наверняка. Он хорошо разбирается во всех этих делах. Кама сразу же вцепилась мне в плечо, я тоже ждал, что мотор заведется. Все здесь в кабине было на месте, и оттого, что все было на месте и чисто, можно было подумать, что води­тель вышел из нее на минуту и даже ключа зажигания не захва­тил с собой. Алик несколько раз повернул в гнезде ключ, но ничего из этого не вышло, как он и предупредил. А я вдруг понял, что мне показалось странным в этом бронетранспортере. Весь он, и снаружи и внутри, был совершенно чистым, без вся­кой пыли, словно его час назад всего обтерли тряпкой. Я вспом­нил, что нигде в этой пещере не было пыли, ни на шкафах, ни на скелетах, и подумал, что пыли, наверное, здесь нет оттого, что пещера со всех сторон закрыта, а сквозь нашу расщелину ей сюда добраться трудно — слишком эта щель узкая, длинная и извилистая.

Потом нам надоело сидеть в кабине, и мы перешли в заднюю часть. Здесь были установлены скамьи, и по бокам у стен по два пулемета с каждой стороны. А на скамьях и между ними аккуратно были уложены деревянные ящики, в которых обычно перевозят помидоры или арбузы. Всем стало интересно, что в этих ящиках. Алик сказал, что, наверное, боеприпасы. А Сабир тем временем подошел к одному ящику и оторвал верхнюю план­ку. Под нею оказалась бумага — желтая упаковочная бумага. Он отодрал еще несколько планок, они отрывались очень легко, каждая была прибита с двух концов двумя маленькими гвоздями, и порвал бумагу. Ящик был плотно набит пачками денег. Я никогда не видел таких денег, хотя они и были советские. Мы вытащили несколько пачек и при свете свечей рассмотрели — на одних бумажках, красного цвета, было цифрами и словами написано: «Тридцать рублей», а на других — «Сто». Сабир сказал, что это старые деньги, и теперь никакой цены не имеют, и что это очень здорово, что мы нашли эти деньги, потому что теперь нам будет на чем поспать — разложим пачки на землю и ляжем на них, а под голову рюкзаки, все же лучше, чем на голой скале. Мы стали открывать другие ящики и увидели, что не во всех такие деньги, во многих оказались иностранные. На одних было написано по-английски — фунты- стерлингов и дол­лары, а на других, по-видимому, по-немецки, мы прочитали: «Рейхсмарка». И на каждой цифра — двадцать, пятьдесят и сто. Все они были разложены отдельно по ящикам — рубли, долла­ры, фунты стерлингов и рейхсмарки. Сабир сказал, что и эти деньги уже, наверное, устарели. Мы посмотрели на даты и уви­дели, что на всех бумагах значится самое позднее 1935 или 1937 год. А попались и такие, на которых стояли 1901 и даже 1899 годы. Мы распотрошили несколько ящиков подряд, а пачки выбрасывали через щели наружу. Уже совсем собирались кон­чать, пачек набралось достаточно для наших постелей, и вдруг я открыл ящик, в котором были не деньги, а желтые тяжелые плитки, каждая не меньше чем пачки с плавленым сыром или маргарином. И на каждой было поставлено клеймо с каки­ми-то цифрами. Мы сразу поняли, что это золото. Сабир сказал, что это гораздо более ценная находка, чем~ даже бронетранспор­тер, и что за эту находку нас всех могут послать в «Артек-» и-премировать.

Тогда мы осмотрели все ящики — с золотом их было всего три, а в остальных были пачки денег.

Мы устроили себе постели недалеко от бронетранспортера. Уложили их в два слоя на свой рост,  в изголовье положили рюкзаки. Сперва вынули из них всякие твердые вещи — фото­аппараты и коллекции минералов, ну и, разумеется, остатки еды. Спать нам никому не хотелось, хотя Кама посмотрела на свои часы и сказала, что уже половина двенадцатого ночи. Мы еще побродили по пещере и все мечтали о том, что будет, когда все узнают о нашем открытии. Мы ее всю осмотрели — в одном месте, в складе, была вырублена дверь, мы зашли, и оказалось, что это туалет, в этом же помещении в цементном желобе текла вода, она вытекала из отверстия в стене, вода была прозрачная и очень холодная. Наверно, это был подземный родник или ручей, для него кто-то сделал из цемента желоб, врытый н пол; он тя­нулся метров на пять, а там, где он кончался, вода струей слива­лась в широкую яму. Мы посветили в нее фонарем, но дна не увидели.

Мы легли на свои постели, было жестко, но, в общем, не очень. Сабир взял у Камы часы и положил их рядом с собой, он сказал, что проснется рано утром и разбудит всех. Решили так: если погода будет хорошая, то двое из нас пойдут домой, а остальные будут охранять пещеру. По-моему, всем было интерес­но, кто останется, но спрашивать об этом почему-то никто не стал. Я подумал, что, наверное, Сабир оставит здесь меня и Али­ка, а сам с Камой пойдет в поселок. С одной стороны, это было очень хорошо, потому что я боялся сразу увидеть маму, будет лучше, если ей вначале Кама и Сабир обо всём расскажут, а с другой — мне очень хотелось поскорее попасть домой,' чтобы она поскорее успокоилась. Так, наверно, не может быть, чтобы чего-то хотелось и не хотелось сразу, а со мной это бывает часто, и ничего приятного тогда я не чувствую.

Все замолчали и, кажется, стали засыпать, и вдруг Кама встает и начинает разбирать свою постель и складывать эти пачки на полу совсем рядом со мной. Все сразу же поднялись на своих местах и сели. А она остановилась и спросила у нас:

— Может быть, кто-нибудь догадается помочь, одной мне целый час придется этим заниматься.

Сабир и Алик сразу же вскочили и тоже стали переносить и укладывать рядом со мной пачки. Но ничего не спрашивают, только удивляются про себя.

Когда все перетащили, Кама улеглась и сказала:

— Я одна ни за что не усну, когда рядом эти страшные ске­леты. — И мне говорит: — Ты, пожалуйста, спи на боку лицом ко мне, а одну руку дай мне, может быть, тогда мне не так страшно будет.

'Я ей, конечно, руку протянул и лежу. Глаза закрыл, а сам не сплю. Очень мне стало приятно оттого, что Кама пришла и легла рядом со мной и держится за мою руку, чтобы не так сильно бояться. Я даже дыхание . затаил, до того мне стало приятно. Я подумал, что Алику и Сабиру, наверное, выбор Камы не очень понравился. И почему это она меня выбрала, а не одного из них? Я стал над этим думать и сразу же пожа­лел, что начал, потому что, подумав, я понял, что Кама не по­шла ни к Сабиру, ни к Алику оттого, что она их стесняется как мальчишек, а ко мне относится так просто, как, например, я к нашей Пакизе. Брал же я ее к себе в постель, когда мама остав­ляла меня вечером одного, а сама уходила к соседям. Разумеется, мне одному страшно не было в доме, но все равно с Пакизой было очень хорошо, она как залезет под одеяло, сразу же начинает по-особому мурлыкать, так и кажется, что она не горлом мурлы­кает, а сразу всем телом от морды до хвоста.

Потом я стал думать о маме.

Я даже представить не сумел, что она сейчас делает. Хоро­шо, если папа сумеет ее уговорить подождать до утра, а то ведь, она, увидев вечером, что мы не пришли, может ночью поехать в лагерь. Но я все-таки надеялся, что папа ее успокоит. Он на нее вообще успокаивающе действует. Без него иногда трудно бывает. А тут он ей объяснит, и не только ей — все остальные родители тоже, наверное, у нас соберутся, — что с нами ничего страшного случиться не может, в конце концов, четыре человека — это сила и деться никуда не могут, даже заблудиться: в этих горах через каждые десять — пятнадцать километров или селение попадается, или курортный поселок, а всякие туристские лагеря — те вообще в это время года как грибы понатыканы. Мама, конечно, возра­зит ему, что никакие мы еще не люди, а  самые настоящие дети, но папа и на это ей скажет, что в этом возрасте игра уже сдела­на, и человек или уже человек, или никогда им не станет. Тут все родители станут вспоминать свое детство и рассказывать всякие интересные истории... Хорошо, если все будет так. Лишь бы она ночью не надумала поехать в лагерь. Вот тут-то она и перепугается, когда узнает,' что мы не вернулись назад после того, как началась метель. Тогда уж даже папе не удастся ее успокоить. Ведь никому в голову не придет, что мы лежим себе спокойно в пещере. Если бы о ней кто-нибудь'*знал, то, конечно, давно бы отсюда забрали бы и бронетранспортер с золотом и деньгами, и оружие, и немцев бы давно похоронили. Надо будет утром, до того как уйдем отсюда, найти ворота, через которые сюда бронетранспортер въехал. Наверное, немцы их снаружи так замаскировали, что и не поймешь — ворота это или скала. Вот только как же эти получилось, что они расщелину не заде­лали, по которой мы сюда попали, вероятно, они ее и не замети­ли, все-таки она очень узкая. Интересно: из-за чего они поуби­вали друг друга? Может быть, эти три эсэсовца узнали, что военный в комбинезоне -— наш разведчик, и решили его убить, когда узнали об этом. А может быть, он никакой не разведчик, а такой же фашист и они просто-напросто передрались из-за этих денег и золота, тем более что тогда они не могли знать, что когда-нибудь эти деньги будут недействительны.

Все-таки нам очень повезло — столько лет прошло после войны, и никто эту пещеру не находил, а мы нашли. Столько лет убитые немцы здесь пролежали совершенно одни. А теперь в-первый раз за тридцать лет сюда пришли живые люди. Даже странно как-то думать об этом. Тридцать лет! Моему папе тогда было меньше лет, чем мне, а они уже убивали здесь друг друга. Интересно: где сейчас дочка военного в комбинезоне? Ей же и в голову прийти не может, что ее отец тридцать лет пролежал мертвым в пещере в Кавказских горах. Где бы она ни была, она не знает, что случилось с ее отцом. А я знаю, разве это ке странно? Все-таки очень интересно будет узнать, кто такие эти немцы. Может быть, это какие-нибудь военные преступники, которых давно разыскивают. Это же известное дело, раз эсэсоа-цы, то они не просто воевали, как вое военные, а еще и людей расстреливали и мучили... А вдруг один из них как раз тот, который убил моего дедушку, маминого папу, его же убили где-то в этих краях на Северном Кавказе. Но этого уж никто никогда не узнает, кто именно убил моего дедушку. Мама все рассказывала, что его убили спустя два месяца после того, как он уехал. Он пошел добровольцем. Она все время об этом рас­сказывает, говорит, что его бы никогда не призвали, во время войны нефтяников не брали на фронт, а дедушка взял и пошел, хотя его никто не просил. Так мама и выросла без отца. Мама как-то говорила об этом с папой, а я слушал. Мне показалось, что она очень недовольна, что дедушка пошел добровольцем, она сказала так: и кому это нужно, что он погиб? Все его товарищи, и те, которые в это время остались работать на промыслах, и те, что вернулись с фронта, сейчас прекрасно живут, а один дедуш­кин близкий товарищ даже министр, а он и себя погубил, и бабушкину жизнь поломал. Бабушка с детьми, у мамы еще есть две сестры, после смерти дедушки очень нуждались, у бабушки никакой профессии не было, и ей пришлось работать на конди­терской фабрике сперва сортировщицей, а позже, после войны, когда кондитерская фабрика стала выпускать, кроме монпансье и конфет-подушечек, всякие изделия, бабушка стала мастером, потому что она здорово умеет печь всякие сладости — пахлаву, нугу и многое другое. Мама сказала, что это с его стороны было просто глупо, что дедушка должен был подумать и о семье своей, прежде чем решиться на такой шаг. Маме, когда дедушка пошел на фронт, было всего два года. Когда она стала говорить о семье, я сразу понял, что все это она говорит папе с умыслом, для того, чтобы он ушел со своей работы и перешел на сушу. Мне иногда кажется, что мама так сильно боится за папу и за меня из-за дедушки. Она думает, что и кто-то из нас тоже может погибнуть. Даже когда у нас в семье что-нибудь хорошее случается — день рождения чей-нибудь или же когда мы покупаем что-нибудь серьезное — вроде пианино или цветного телевизора, — мама всегда говорит: конечно, все очень хорошо, но дай бог, чтобы все были живы и здоровы. Это она бабушкины слова повторяет — та всегда это говорит, каждый день, как будто бы молится. А папа маме сказал, что очень жаль, что так получилось, но у дедушки никакого другого выхода не было. Мама удивилась, говорит:

— Я же тебе объясняю, что нефтяников на фронт не брали. Даже когда немцы к Москве подошли, нефтяников не брали, а ты говоришь, что у него другого выхода не было.

Я сразу понял, что папа, когда говорил, что у дедушки не было выхода, имел в виду что-то другое. Я за последнее время иногда стал замечать, что мама не все понимает так, как надо, в разговоре с папой.

— Я не знал твоего отца, — сказал папа, — но я думаю, что он пошел на фронт добровольцем потому, что он сам не мог иначе. Если бы мог, не пошел.

— Так и скажи, — мама уже рассердилась, и я это видел, — что и ты, если начнется война, не подумаешь ни обо мне, ни о
своем ребенке.        .

--- Войны не будет, — сказал папа   и   улыбнулся.— Я точно  знаю. .

— А если ?

Мне очень хотелось, чтобы папа ответил ей, что он ни на какую войну не пойдет, особенно добровольцем. Лишь бы они не ругались. Ведь это глупо — заранее ругаться из-за войны, которой, может быть, и действительно никогда не будет. Даже неизвестно, с кем будет война, а они уже сейчас были готовы поругаться. Я так и надеялся, что папа сам поймет это и, если даже про себя решил пойти добровольцем, маме об этом не скажет.

— Ты знаешь, — сказал папа, — если призадуматься, я ведь не очень примерный гражданин. Я ни в общественной жизни никакого участия не принимаю, да и не хочу, хотя своего мнения ни в каких вопросах не скрываю и всегда высказываю. Хожу только на производственные совещания, да и то тогда, когда это связано непосредственно с делами нашего управления. Даже забыл, когда на демонстрации в последний раз был...

А это правда, в праздники, когда я утром иду в школу, что­бы пойти на демонстрацию, папа всегда спит. Он первые два-три дня, как вернется с промысла, всегда спит чуть ли не до двенадцати часов дня.

— Но если когда-нибудь, не дай бог, случится война, я в первый день уйду в армию. Потому что я живу на свете всего один раз, за это время человек может исправить любую ошибку, самую серьезную, какую только он может допустить. Только не эту. Вот такую ошибку он никогда не сумеет себе простить. Твоему отцу, конечно, очень не повезло, что он погиб, но зато в другом повезло: он был настоящим человеком. И дети его ни­когда за него краснеть не будут. А это самое страшное, когда за отца стыдно.

Папа с мамой очень редко серьезно разговаривает, он вооб­ще редко длинно говорит, а тут, нате вам, очень серьезно говорил и даже торжественно, до того торжественно, что у меня от его тона мурашки по коже пошли. Потом, когда мама вышла в другую комнату, он мне подмигнул, но при этом не улыбнулся, как обычно, и мне почему-то показалось, что он все это говорил и от моего имени. Как будто он точно знает, что я с ним пол­ностью согласен, хоть и молчу.

Я даже не заметил, как заснул. А проснулся оттого, что во сне мне показалось, что подо мной раскачивается постель. Навер­ное, это показалось, не только мне, потому что, когда я открыл глаза, я увидел, что и Камка проснулась. Она даже во сне моей руки не выпустила. Она испуганно огляделась вокруг и спросила:

— Ой! Где я! — А потом, видно, вспомнила, потому что успокоилась сама.   И   больше   спрашивать  не стала, где это она спит.

— Который час?

Я встал и подошел к Сабиру. Он спал очень крепко, только во сне что-то бормотал. И Алик спал. Было три часа.

— Хоть бы скорее утро наступило, — шепотом сказала Ка­ма, она оглянулась в темноту, видно, вспомнила о скелетах. — Они там? — Как будто за то время, что мы спали, скелеты мог­ли куда-то уйти.

Две свечи рядом с нами почти уже догорели до конца, я зажег от них другие и поставил рядом. Потом я лег и собрался снова уснуть, даже глаза закрыл, но вдруг почувствовал, как мою руку ищет Кама. Она ухватилась за нее обеими руками, притянула к себе и вздохнула при этом. Даже подвинулась ко мне ближе, чтобы было удобнее держать мою руку. И вдруг мне стало так приятно, что я забыл обо всем на свете. Удиви­тельно хорошо мне стало тогда ночью в пещере, когда Кама взяла меня за руку и заснула. Я кожей ладони ощущал ее теплое дыхание. А может быть, она относится ко мне не совсем как к. Пакизе, а немножко и как к человеку?

Я уже совсем засыпал, когда сквозь дрему снова услышал гул, который, казалось, доносился глубоко из-под земли.

Утром всех разбудил Сабир. Очень не хотелось вставать, но пришлось, Сабир теребил меня за плечо до тех пор, пока я окончательно не проснулся. Было семь часов. Сабир объявил нам, что из пещеры мы выйдем в восемь ноль-ноль, так и сказал: «В восемь ноль-ноль». За час мы должны были подробно осмо­треть пещеру, а потом уйти.

Сабир очень серьезно, как взрослый, спросил у каждого из нас, как мы себя чувствуем, не простудился ли кто-нибудь, а по­том сказал: «Уйдем не все — один из нас должен остаться в пещере, это необходимо для того, чтобы в наше отсутствие кто-нибудь сюда не забрался».

Сабир объяснил, что если в наше отсутствие сюда придут, то будет считаться, что пещеру открыли они, а не мы. Нас и слу­шать тогда никто не захочет. Скажут: ночевали, ну и на здо­ровье, а вот человек нашел пещеру и сразу же сообщил об этом. И тогда вся слава достанется не нам, а каким-то посторонним людям.

Кама сказала, что вряд ли кто-нибудь сюда забредет, столько лет никто не забредал, а тут сразу, за одни сутки, и мы зашли, и еще кто-то. Так не может быть.

Сабир ей ответил, что, конечно, Кама права, но она забыла о том что нас, наверное, ищут, а те, кто пойдет искать, непре­менно пойдут той же тропинкой, что и мы, — все местные жи­тели ее знают. Обычно они по ней редко ходят, а если и ходят, то к скалам вокруг не присматриваются, а раз пойдут искать нас, то внимательно будут вокруг все высматривать и, возможно, захотят осмотреть эту расщелину, мимо которой в другое время они прошли бы без всякого внимания. Я ,про себя подумал, что Сабир прав — не стоит рисковать из-за того, что кто-то должен пробыть здесь каких-то лишних полтора-два часа. Кама спросила у него, кто же из нас останется. Я боялся, что Сабир вдруг вздумает оставить меня — мне очень не хотелось этого: во-пер­вых, если мама увидит, что все пришли, а меня нет с ними, то она, прежде чем кто-нибудь успеет раскрыть рот, решит, что со мной случилось что-то самое ужасное — я упал в пропасть или утонул; во-вторых, честно говоря, очень уж мне не хотелось оста­ваться с этими скелетами. Одно дело, когда вокруг люди, а дру­гое— когда ты с ними один. Сабир сказал, что он над этим уже подумал и решил, что в пещере останется Алик.

—      Подумаешь, решил, — сказал Алик.

—       А я решил, что ты останешься. Ты почему это за других решаешь?

— Потому что так лучше, — объяснил Сабир. — Сам поду­май. Каму здесь мы оставить не можем, она девочка. — Он кив­нул на меня: — Он побоится здесь остаться. От страха с ума  сойдет.

Мне ужасно захотелось сказать, что в пещере останусь я. Совсем уже было собрался сказать, но Сабир говорил, а когда он разговаривает, лучше его не перебивать. Я решил объявить о том, что остаюсь, как только он кончит.

— Мог бы остаться я, но это будет неправильно, потому что знаю лучше всех дорогу, я по этой тропинке раз шесть ходил: четыре раза в прошлом году и два раза в этом, а ты всего один раз, и то в прошлом году. Другое дело, если ты боишься оста­ваться, ты скажи об этом прямо, тогда и толковать будет не о чем — будем считать, что это уважительная причина, и оста­нусь я.

Алик проворчал, что он ничего не боится, просто ему хочет­ся, чтобы все было по справедливости. Но уже всем стало ясно, что он согласен остаться.

— Есть еще какие-нибудь предложения? — спросил Сабир и посмотрел по очереди на каждого из нас.

Все промолчали, и я тоже. Подумал, что если я скажу, что хочу остаться, то Сабир поднимет меня на смех. А мне этого не хотелось, особенно при Каме. Он всегда находит для меня всякие ехидные слова, и кто их слышит, сразу же начинает смеяться — все, кроме меня, разумеется.

— Приступим к осмотру, — сказал Сабир. — Начнем с~того конца.

Мы пошли в самый дальний конец, в котором вчера не были. Впереди шли Сабир и Алик с фонарями, а за ними Кама и я Со свечами — так приказал Сабир. Вообще, что бы ни говорил Алик, но Сабир молодец, без него мы просто пропали бы. И расщелину он нашел, он же первый встал и пошел, когда нас снегом стало заносить, и здесь, в пещеое, он очень правильно себя ведет, даже проснулся ровно в семь, как обещал вечером, хотя его самого никто не будил. Все-таки он удивительный чело­век, несмотря на свой плохой характер.

Мы еще не дошли до самого конца, даже до половины не дошли пещеры, как сразу нашли столько интересного, что не успевали радоваться и удивляться.

Даже поверить нельзя было, что все это нашли мы. Со мной уже один раз случалось похожее, в этом году 21 марта, в день моего рождения, когда мне в один вечер подарили подзорную трубу, велосипед и электромеханический конструктор. Я давно мечтал о каждой из этих вещей в отдельности и даже надеялся, что они у меня когда-нибудь будут, но никогда не рассчитывал, что мне их все подарят сразу в один день. Я бы ни за что не поверил, если бы мне сказали, что может случиться так, что на день рождения все это мне принесут. А ведь так и случилось: подзорную трубу мне подарили родители, велосипед — бабуш­ка, а конструктор принесли тетя Сона и дядя Васиф.

А сегодня все происходило так же, и даже еще интереснее. Все началось с того, что мы нашли в стене черную металлическую дверь. Она была плотно прикрыта, и мы даже испугались, что она заперта. Сабир нажал на ручку и потянул ее к себе, дверь медленно,  видно  было,  что она очень тяжелая,  открылась. Мы вошли в нее и оказались в коридоре, куда выходило несколько дверей. Мне вдруг показалось, что мы находимся  не в пещере внутри горы, а в коридоре какого-то обычного учреждения. По­тому что здесь был нормальный паркетный пол и стены, покра­шенные масляной краской. Только двери, все выходящие в этот коридор,   были   стальные.   Я даже попытался   включить свет, выключатель щелкнул, но ни одна лампа на потолке и не взду­мала зажечься. На одной из дверей была таблица с надписью по-немецки.    Мы  зашли,  это  была   довольно-таки   просторная комната, вроде кабинета директора нашей школы. Здесь стоял большой  письменный  стол  с тяжелым  бронзовым  чернильным прибором.   На стене над столом висел   портрет   Гитлера, а на противоположной стороне во всю стену была развешана карта, на которой был весь Северный Кавказ и Закавказье с полови­ной Каспийского моря и даже кусочек Черного, самый край. Вся она  была испещрена   красными   и синими   стрелками,   причем самые большие стрелки были с трех сторон — со стороны Тур­ции, с севера    через горы,   и   с   южной    стороны Каспийского моря — нацелены на Баку. Все надписи на карте были сделаны по-немецки. И еще там стоял сейф, но ручка его даже не шелох­нулась, хоть мы и изо всех сил попытались ею открыть. Сейф так же, как и карта, тоже занимал всю стену, боковую, и был не такой,  как обычные сейфы,  вроде стального  шкафа, а наглухо вделанный в стену. А сбоку рядом с ним мы увидели большой рубильник, ручка которого была окрашена в красный цвет. Ру­бильник находился за стеклянной дверцей, он весь был как бы в стеклянном шкафчике. А над этим шкафчиком крупными чер­ными буквами была сделана надпись на немецком языке. Надпись заканчивалась восклицательным знаком. Последнее слово начиналось с большой буквы. Оно было короткое и сразу же запомнилось: «Tod!» Остальные слова этой надписи начи­нались с маленькой буквы, кроме первого слова, разумеется. И что самое удивительное, на этом стеклянном шкафчике, ко­торый ничего не стоило разбить, висел замок. Шкафчик был заперт!

Сабир сказал, что удивительного ничего нет. Самое обычное дело. Он в кино видел такое. Судя по красной ручке и надписи с восклицательным знаком, этот рубильник установлен для того, чтобы в случае захвата пещеры или отступления можно было немедленно взорвать кабинет с сейфом, в котором, по всей ви­димости, хранятся всякие ценности и секретные документы. Красный цвет в военном деле всегда означает что-нибудь осо­бенно опасное. А шкафчик заперт для того, чтобы кто-нибудь, прежде чем прочитать надпись, сдуру не включил бы рубильник. Мы тоже, конечно, рубильника этого включать не стали, а стали смотреть, что находится в ящиках письменного стола. Во всех ящиках в основном были разные документы, и все они были на немецком языке.

Мы зашли в другую комнату и остановились на пороге. Она была еще больше, чем кабинет коменданта, и вся была уставлена оружием. Наверно, здесь помещался тогда арсенал. Рядами стояли в специальных козлах автоматы и винтовки и еще какие-то непонятные, похожие на снаряды или ракеты штуковины с красными головками, от которых отходили сзади длинные ручки. Вдоль стен на полках лежали ящики с патронами, и еще в специ­альных гнездах мы увидели несколько гранат. Сабир сказал, что они противотанковые. С ним никто спорить не стал, но я поду­мал, откуда он это знает, противотанковые они или нет, в кино-то не очень разглядишь, обычная это граната или противотан­ковая.

Мы уже были в