Магсуд Ибрагимбеков

ИСТОРИЯ С БЛАГОПОЛУЧНЫМ  КОНЦОМ

 

 

Copyright - Язычы, 1983

 

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав.

 

Всякое сходство персонажей с реаль­ными лицами является абсолютно случайным.

Автор

С наступлением весны в парикмахерской заговорили о жен­щинах.

— Самое главное в них походка, — энергично массируя лицо клиента, сказал молодой парикмахер Автандил своему соседу Агасафу, который в это время брил Рауфа.— А у нее, — он кивнул на дамский салон, — такая походка, что с ума сойти можно. Каждую неделю приходит. Все бросаю, иду смотреть.

—Она   и   сегодня   приходила!  — уверенно   сказал   масси­руемый.

— Полчаса как ушла. А вы откуда знаете?

— Догадался, — сердито ответил клиент. — Уже третий раз одеколоном на меня брызгаешь. Думаешь, Приятно?

— Походка, конечно, нужная вещь, — сказал после ухода нервного посетителя Агасаф, высокий худой старик, пользую­щийся по ряду причин большим авторитетом у сослуживцев, — но все зависит от той, кто ходит. Есть такие женщины, что если даже они летать будут или, например, ползать, мне не понра­вятся. Главное дело не в походке. Ты еще молодой, не пони­маешь — у каждого человека свой вкус — одному брюнетка нравится вместе с ее любой походкой, другому блондинка, од­ному полная, другому худая. Верно говорю?

Автандил нехотя кивнул, спорить с Агасафом было не при­нято. Несмотря на свои семьдесят лет, Агасаф до сих пор счи­тался лучшим мастером и стричься к нему приезжали, предва­рительно заняв очередь по телефону. О том, как начиналась его блестящая карьера, знали все — это произошло в 1943 году и совпало с приездом генерала де Голля. Во время двухдневного пребывания в Баку будущему маршалу и президенту в числе прочих дел нужно было и бриться, и это ответственное задание по стечению многих, на первый взгляд, казалось бы, несоче­таемых обстоятельств доверили талантливому, но малоизвест­ному в то время парикмахеру, который вернулся в родной город, сильно хромая после госпиталя, на месяц раньше своего высо­копоставленного клиента.

Рауфу об этом было рассказано недавно после тридцатилет­него их знакомства, на протяжении которого Рауф каждые де­сять дней появлялся в парикмахерской по улице Хагани. И хотя в довольно-таки нудном изложении Агасафа, почти после каж­дой фразы многозначительно поджимавшего губы, описание двухкратного исторического бритья заняло больше часа, Рауф, который знал, что эта высокая честь оказывалась до него очень немногим, самым уважаемым клиентам, остался доволен. А в тот день, когда Агасаф намыливал ему щеки и во всеуслышание пожаловался Автандилу, что жесткостью волоса при нежной коже Рауф напоминает ему покойного президента, он испытал приятное волнение и с тех пор уверился, что Агасаф — человек проницательный и доброжелательный.

Агасаф попросил его высказать свое мнение, и Рауф снисхо­дительно улыбнулся, ему показалось забавным принять участие в дискуссии этих двух чистейшей воды теоретиков, какими он представлял себе Агасафа и Автандила.

— Я с тобой не совсем согласен. Что значит худые или пол­ные? Настоящему мужчине должны нравиться женщины всех типов. Блондинки, брюнетки, полные и худые. Один раз всего живем, надо все испытать, — он вдруг всмотрелся в зеркало и озабоченно потер лоб, положив этим конец спору.

— Рано тебе морщинами обзаводиться, — тщательно обсле­довав участок кожи, вызвавший беспокойство Рауфа, сказал Агасаф. — Эта складка появляется, когда ты начинаешь хму­риться.

Агасаф кончил сметать с пиджака несуществующие волоски и Рауф нехотя встал из уютного кресла. В вестибюле он задер­жался перед большим зеркалом и, не без удовольствия полюбо­вавшись отражением мужчины цветущего вида в модном костю­ме, пригладил седеющие усы и вышел на улицу. Ехать было рано, и он еще несколько минут постоял у машины, с легкой грустью вспоминая, как в молодости прохаживался вечерами по этой улице Низами, которая в то время была главным местом для гуляния. Почти каждый вечер, не сговариваясь, все соби­рались на углу у кинотеатра «Вэтэн» и начинали неторопливое шествие по привычному маршруту. Мимо здания банка и клуба моряков до Приморского бульвара и обратно. В те годы Рауф был человеком заметным. Он никогда не претендовал на гла­венство, но его сила и признанная храбрость вызывали уваже­ние у сверстников, а благодаря веселому нраву и безотказной готовности не упустить малейшей возможности повеселиться, он всегда находился в центре постоянно обновляющейся группы приятелей.

Нравился он и девушкам. Время от времени получая в полную собственность самые разные — от миниатюрных и трепетно подрагивающих до темно-рубиновых, размеренно колышущихся всей своей блестящей литой массой, — женские сердца и полу­чалось это без малейших усилий, почти с первого взгляда. В от­личие от других ребят, старающихся на всех стадиях завязав­шегося знакомства казаться в девичьих глазах людьми совершенно необычными, он свободно обходился без их испытанных приемов, то есть не писал трогательных писем, не придумывал героических историй со своим участием, никогда не сочинял стихов и даже не вел с целью обольщения долгих телефонных разговоров — сообразил, что если собеседница не видит рядом стройного мускулистого тела, увенчанного крупной головой с модной в те годы густой гривой, и лица с гладкой кожей, на котором очень удачно расположились блестящие черные глаза и свежие губы под ухоженными шелковистыми усиками, то бес­плотный голос по каким-то причинам на нее производит впечат­ление невыгодное или же не действует вовсе.

Еще раз вздохнув о быстро пролетавшей молодости, Рауф сел в машину и поехал к новому зданию медицинского институ­та, где у него в половине шестого было назначено свидание с приятным человеком по имени Аида.

Вот уже год, как она выкраивала для него из своего времени, чрезвычайно перегруженного аспирантурой и каждодневными заботами семейной жизни, несколько часов в неделю. Во избе­жание нежелательной встречи с мужем, легко впадающим, по словам Аиды, в буйные припадки беспричинной ревности, осто­рожный Рауф никогда не появлялся у ее дома.

Подарок — завернутые вместе серебряный браслет и духи — он положил на переднее сиденье, рядом с собой, так как считал, что от подарков, сделанных в первую минуту, гораздо больше пользы, чем от вручаемых в конце встречи, когда никакими дарами невозможно повлиять на уже минувшие события.

Он прождал минут десять, когда из института вышла группа студентов. Высокая привлекательная девушка отделилась от них, перебежала улицу и, оглядевшись по сторонам, проворно юркну­ла в машину.

— Куда едем? — с размаху поцеловав Рауфа в щеку, спроси­ла она. — Опять в микрорайон?

— Приятель уехал в отпуск, ключ оставил мне. Три комна­ты — в самом центре.

— Для чего нам сразу три? — усмехнулась Аида. — Это мне? Спасибо! — она развернула сверток и примерила браслет — Красивый. Спасибо. Скажу, подарили в институте за примерное поведение.   Слушай, я сегодня   обязательно должна быть дома не позже половины девятого. Ты не сердишься?

— Тогда я успею заехать за семьей к тестю, — сказал он, наблюдая сбоку, как Аида, повернув к себе зеркальце заднего обзора, доводит посредством помады и карандаша до умопомра­чительного совершенства свою внешность.

— У тебя жена ревнивая?

— Можно сказать, нет. Утихомирилась. А раньше житья не было. Три раза из дому уходила. Вообще-то она смирная, это родители ее подзуживали. Особенно тесть. Сейчас тоже потише стал.

— А чем он занимается?

— В академии работает. Ученый, почти академик и так далее. Только толку от всего этого мало, — разговор о тесте сразу ис­портил ему настроение. — Любой другой человек с его способ­ностями многого добился бы. А этот только и знает людей по­учать. И самое главное, все его большим умником считают. Только не пойму, за что? А ты чего оглядываешься?

— Показалось, что у киоска муж стоит, — нервно хихикнула в ответ Аида. — Стоит и смотрит на нас.

— А может, это и на самом деле был он? — как можно не­брежней спросил Рауф. Мужа Анды он видел однажды из ма­шины, когда тот под руку с женой выходил из института. Это был здоровенный верзила, которого из-за умения играть в ганд­бол оставили после окончания института в аспирантуре.

— Да нет, мне показалось... Я же тебе говорила, по суббо­там у него вечерние занятия, — думая о своем, рассеянно ска­зала она. — Знала бы, что такой ненормальный, никогда бы за него не вышла.

— Среди мужей иногда попадаются очень странные люди, — глубокомысленно заметил Рауф.

«Что правда, то правда, — в тот же вечер, глядя на тря­сущиеся руки тестя, подумал Рауф, — старость не радость». Недавно ему самому перевалило за пятьдесят, и он все чаще стал задумываться о будущем собственного организма. На здо­ровье пока не жаловался, но на внешности, несмотря на тща­тельный уход и любовное отношение к себе, вредное воздействие времени, по его мнению, все же сказывалось.

Наконец, тесть отыскал место, которое собирался прочитать своим слушателям — жене, дочери и зятю, и, держа книгу перед собой на вытянутых руках, — очками он старался не пользо­ваться, и это тоже раздражало Рауфа — обвел присутствующих заблестевшими от предвкушаемого удовольствия глазами.

«Похож на мышь, сожравшую сторублевку, такой же довольный вид». Рауф нетерпеливо поерзал, но, вспомнив о предстоя­щем важном разговоре, остался сидеть на месте.

— Здесь собраны дошедшие до нас рецепты лекарств, снадо­бий древних врачей, алхимиков и знахарей Европы, Азии, Аф­рики и даже древних ацтеков и майя. Я кое-что прочту вам.

Тесть принялся читать рецепт древнего алхимика. Читал он медленно, часто останавливаясь для того, чтобы объяснить встречающиеся в тексте незнакомые слова. Диляфруз-ханум и Халида слушали внимательно. Рауф, и сам неплохо умеющий, не прибегая к алхимии, превращать в золото и другие ценности некоторые предметы, тоже изображал внимание, а про себя в это время обдумывал, как лучше подступиться к старику с предложением обменять квартиры.

— А вот интереснейшая вещь, — провозгласил тесть, — эликсир молодости. Человек становится моложе лет на два­дцать-тридцать. Современной медицине такое пока еще не по плечу!

— Если есть рецепт, давайте, у меня во 2-й аптеке знако­мый, — усмехнулся Рауф и подмигнул Халиде. Его всегда ра­довало, если удавалось удачно сострить. — Вне очереди при­готовит вам лекарство, станете опять студентом.

— В аптеке? — тесть неприятно хихикнул. — Не думаю. чтобы где-нибудь приняли такой заказ, слишком необычные ингредиенты: тмин, сорванный на кладбище с первым криком петуха, весенний эстрагон, растертый с мускатным орехом в пчелином меде...

— Ну и, наверное, кусочек копыта дьявола или волоски с его хвоста... — закончила теща, вспомнив предыдущий рецепт приворотного снадобья.

— Дьявол здесь не упоминается, — ответил тесть, еще раз сверившись с книгой, — хотя состав все равно довольно-таки сложный.

— А что такое эстрагон? — заинтересовалась Халида. — Ты мне как-то говорил, но я забыла.

— Это латинское название тархуна.

— Так его же на базаре продают?  Неужели  наш  обычный тархун? — удивился Рауф.

— Ну да. Тмин тоже у нас растет,  на побережье под Баку

часто встречается.

—— На побережье-то он растет, а вот на кладбище вряд ли, — заявил Рауф,   испытывающий  постоянное  недоверие к  печатному слову. — Вот и написано — ищите на кладбище! Знают, что писать.

— Кажется, тут не в тмине проблема, — рассеянно сказал тесть, переворачивая страницу. — Самое главное указано в кон­це и, хотя это не копыто дьявола.., — он замолчал и обвел взгля­дом заинтересованные лица.

— Наверное, тоже дефицит, — подумал вслух Рауф. — Ина­че давно уж все перепечатали бы этот рецепт и побежали омо­лаживаться. Ни одного старика не осталось бы.

— Возможно, — согласился тесть, — но здесь указано, что этим снадобьем пользовались вполне реальные исторические лица — Рамзес II, Ассурбанипал, Карл Великий... «И возгорел­ся огонь в очах их, обрели мощь десницы и чресла». Сообщение далеко не научное, несколько рекламного свойства, — усмехнул­ся тесть, — но вообще, насколько я помню, все эти исторические лица действительно прожили долгую жизнь, до конца дней своих были не по возрасту энергичны и при этом молодо выглядели.

— На то они и цари, — глубокомысленно изрек Рауф. — Во все времена так было и будет, а тут попробуй... Вы не дочитали. Чего там еще требуется?

— Рог носорога. Нужно его мелко растолочь в час Быка и смешать с эстрагоном, тмином, мускатным орехом и медом. Да, еще нужна золотая монета весом в 4 золотника. Проще простого.

— Час Быка, это как же понять? Одну минуту — Рауф вы­тащил записную книжку и приготовился записать. — На работе расскажу, — объяснил он, — ребята любят такие вещи. — Об услышанном он никому говорить не собирался, а сказал так по­тому, что привык на всякий случай объяснять свои поступки.

— Час Быка — это два часа ночи.

— Тмин летом расцветает, значит, — время указано какое — нормальное или летнее?

— По-моему, летнее, — улыбнулся тесть, — Вот тебе книга, возьми и перепиши.

— Вы лучше своими словами, — попросил Рауф. — А то там выражения какие-то странные — чресла, десницы. Значит так, до тархуна я вроде записал правильно...

— Ну и рог носорога. Здесь указано, что его надо мелко расто­лочь...

— Интересно попробовать, а вдруг и на самом деле во всем этом есть смысл, — когда подали чай, вдруг сказала Дилафруз-ханум.

— Ты всегда верила в чудеса, — сказал тесть.

— Стала верить после того, как у меня на глазах соверши­лось волшебство. Это было в конце войны, я работала в госпи­тале и впервые увидела пенициллин. Одна единственная инъек­ция возвращала жизнь обреченным, буквально на глазах люди избавлялись от болезней, на лечение которых уходили годы. «Живая вода» и только! Вам сейчас трудно представить, но это было настоящее чудо... Я бы дорого отдала за то, чтобы узнать, действительно ли существует способ вернуть человеку моло­дость! Может, с этим рецептом стоит обратиться в институт геронтолоогии. Не знаю, как тебе, но мне очень захотелось по­пробовать.

«Вы только посмотрите на эту старую овцу, — подумал Рауф, старательно давя в чае ломтик лимона, — помолодеть ей захотелось. Только этого мне не хватало».

— Кажется, я зря отказался весной от поездки в Африку, — улыбнулся тесть. — Упустил шанс обрести вторую молодость.

— Ты же говорил, что путевка очень дорого стоит, — на­помнила жена. — Всего три страны и такие безумные деньги.

— Всего! А страны какие — остров Мадагаскар, Танзания,
Кения. С посещением заповедников Серёнгети, Нгоронгоро...
Представляете?

Разговор о зарубежных путевках Рауф не стал поощрять.

— Во-первых, весной вы этого рецепта не знали, — сказал он. — И потом, кто бы вам разрешил убить носорога, там в Аф­рике теперь все очень поумнели, в газетах каждый день об этом пишут.

— Я же пошутил, — примирительно ответил тесть. — Да и стрелять в носорога я бы не стал, если бы даже у меня была лицензия.

— А его едят?

— Не знаю, — тесть с интересом взглянул на Рауфа. — Вполне возможно, что мясо у него съедобное. А почему вы спросили?

— Просто любопытно, — сказал Рауф. Он был доволен, что ему удалось задать трудный вопрос. — Какая-то польза должна быть от этого зверя?

Обернувшись, тесть посмотрел на стенные часы. Это означа­ло, что время послеобеденного сна близится, и Рауф взглядом поторопил жену. Но она, не обратив на это внимания, помогала матери убирать со стола.

Теперь, когда перед ним открылась сияющая перспектива второй молодости, проблема обмена стала казаться мелкой, и разговор он завел больше из воспитательных соображений — для жены, с которой перед приходом сюда договорился, что об­меняться квартирами предложит она.

Тесть слушал его, не перебивая, и не сразу ответил, когда Рауф закончил описание несложной и обоюдовыгодной операции квартирного обмена. Сидел молча и рассеянно листал книгу.

— Вот, — сказал он. — Тоже интересная вещь. Можно на­учиться понимать язык животных. На мой взгляд, полезное снадобье. Прочитать?

Рауф с досадой мотнул головой':

— Тут важное дело, решается, можно сказать, судьба ваших внуков, а вы отвлекаетесь. Кому это нужно — разговаривать с животными!

—-Здесь не указан способ, как с ними разговаривать, — по­правил его тесть. — Очевидно, это невозможно и с помощью магии. Животных можно только понять.

— Очень странно, — вмешалась теша. — Для чего понадо­бился такой обмен? У вас тоже неплохая квартира, правда, она не в центре, но вы сами всегда говорите, что там замечательный воздух. Переезжать на старости лет очень сложно, я представ­ляю, как придется перевозить всю мебель, одних книг две тысячи томов, мы здесь прожили тридцать лет, лучшие годы наши прошли в этих стенах. — Голос ее дрогнул и она замол­чала, остановив на муже затуманившийся лаской взгляд, от ко­торого Рауфа, считавшего всякое проявление нежности в возрасте тещи неприличным, передернуло.

— Вы меня не поняли, — терпеливо объяснил он. — Мы только оформим обмен, понимаете, оформим его. Юридически обменяемся квартирами, а на самом деле нет. Каждый где жил, там и останется. Только мы, — он кивнул на жену, неподвижно уставившуюся в стенку, — с двумя младшими будем прописаны здесь, а вы — у нас. И Руфатик там будет прописан. Слава богу, ему исполнилось шестнадцать, паспорт человек получил! Вы же сами его поздравили.

— Тогда в чем же смысл? — удивилась теща.

— «Ибо сказано, глубокий смысл познается не сразу», — процитировал тесть и засмеялся. — Совпадение! — Он повер­нулся к жене. — Рауф же объяснил — пока все останется по-прежнему, а потом он с семьей переселится сюда, а Руфатик останется в их квартире.

— Это когда же потом? — заинтересованно спросила Диляфруэ-ханум.

Тесть поднял голову и с улыбкой оглядел жену.

— А еще жалуешься, что постарела. Какой была в юности любопытной, такой и осталась. Сложная юридическая операция, а ты хочешь сразу в ней разобраться, — обернувшись, он еще раз взглянул на стенные часы, это означало, что время непременного послеобеденного сна наступило окончательно, подошел к побледневшей дочери и непонятно почему погладил ее по го­лове. — Ты только не нервничай. Все уладится.

Проходя мимо, он кивнул на прощание Рауфу и скрылся в спальне. Рауф внимательно оглядел книгу, раскрыл потертый кожаный переплет и задумчиво полистал ветхие пергаментные страницы. Текст оказался для нормального человека непонят­ным, и, хотя в этот момент Рауф даже отдаленно не мог предста­вить, какие изменения произведет в его жизни эта книга, он на всякий случай отнес ее в книжный шкаф и запрятал от посто­роннего глаза на верхний ряд — ему не хотелось, чтобы ее уви­дел кто-то еще. Унести книгу с собой он побоялся. Несмотря на свой, в целом добродушный, нрав, старик свирепел, когда дело касалось книг. То, что тесть не ответил на его предложение, Рауфа не беспокоило. В отношениях с женой и ее родителями он рано или поздно своего добивался. Первое время после же­нитьбы, когда родители жены были еще молоды и полны энергии, на это у него уходило много усилий, но теперь, спустя тридцать лет, все его желания легко преодолевали любое сопро­тивление.

«Конечно, человек он ученый и все такое, но к жизни не при­способленный, я бы на его месте!» Вспомнив слова о многочис­ленных званиях и степенях тестя, Рауф сокрушенно вздохнул, и этот вздох не остался незамеченным, сидящая напротив жена оценила его как осуждение своего пассивного, если не откровен­но предательского по отношению к мужу, поведения.

Вид насупленной жены отвлекал от главного. И он, для того чтобы лучше сосредоточиться, прошел в кабинет тестя. Эта комната ему нравилась больше других в квартире, и, закрыв за собой дверь, он мысленно приступил к уточнению некоторых деталей плана, в главных чертах уже сложившегося в его голо­ве. Из кабинета виднелось голубое море с белыми кораблями, расцвеченными флагами по случаю Первого мая. Через раскры­тое окно вперемежку с возбужденным щебетом птиц доносился шелест молодой листвы, и это означало, что следует торопить­ся — весна уже наступила. Он вернулся в гостиную, где жена с тещей кормили вернувшихся из кино детей и, с трудом дождав­шись, когда они кончат есть, объявил сразу же погрустневшей семье, что пора домой.

В передней они встретились с родственниками. Пришел пле­мянник тестя — Кямиль с женой. Дядю своего он навещал каждую субботу, хотя необходимости в этом, по мнению Рауфа, не было никакой, так как последние три года после окончания Кямилем аспирантуры оба они работали в одном институте и, прово­жая дядю с работы до дому, почти каждый день Кямиль виделся с нежно любимой теткой. К их совместному пребыванию в одном научном учреждении Рауф относился отрицательно, но с его мнением ни тесть, ни Кямиль не посчитались. Больше того, Кя­миль работал на одном этаже с тестем, что, по мнению Рауфа, усиливало удар, наносимый терпению общественности. И хотя за три года в их адрес ни разу не выдвигалось обвинения в семей­ственности и даже в патронировании, дальновидный Рауф знал, что рано, или поздно кое-кому придется искать себе другое место, и от всей души, в глубине которой затаилась неприязнь к самоуверенному юнцу, желал, чтобы это случилось прежде, чем тот защитит диссертацию.

— Привет энергичным коммерсантам? — провозгласил Кя­миль и, не заметив протянутой руки Рауфа, похлопал его по животу. — Специально отращиваешь?

Минара, жена Кямиля, высокая стройная женщина и при­влекательная настолько, что каждый раз, увидев ее, Рауф начи­нал испытывать сладостное томление, с трудом сдержала смех.

«Смейся, смейся, — глядя на ее улыбающиеся губы, подумал он, — вполне может быть, что в ближайшее время я стану моло­жавей твоего голодранца мужа, который каждые полмесяца в командировке из-за своей несчастной диссертации,  и тогда  по­смотрим, кто из нас троих посмеется».

— Я как раз сегодня вспоминал о тебе, — добродушно сказал Рауф, которому вдруг захотелось извлечь хоть какую-то пользу из неприятной встречи. — Мне нужен твой совет. Подскажи, ка­ким образом можно вступить в Общество охотников.

— И рыболовов, — машинально добавил Кямиль, он и впрямь был удивлен. —-Ты сам хочешь вступить?

— Ну да, — подтвердил Рауф. — Стану я за другого просить.

— Ты же всю жизнь терпеть не мог охоту и вообще природу. И вдруг решил стать охотником. По-моему, мы с тобой разок ездили поохотиться. В Ленкорани, кажется?

— Да разве это охота была, — возмутился Рауф, вспомнив, как лет десять назад он побывал с тестем и Кямилем в Кызыл-Агачском заповеднике. От поездки у него остались самые непри­ятные воспоминания. Со стороны это действительно напоминало охоту. Тесть и Кямиль с близкого расстояния почти в упор стреляли в непуганых зверей из автоматических пятизарядных ружей. Раненые маралы и джейраны, пробежав несколько десят­ков метров, медленно опускались на землю и дальше в сонном оцепенении не обращали внимания на людей, которые, сде­лав на их шкуре специальной краской метку, заклеивали неглу­бокую ранку от пули-ампулы лейкопластырем. Это продолжа­лось целый день. Пообедали наспех бутербродами, а когда Рауф, собрав под палящим зноем хворост для костра, собрался было зарезать на шашлык маленького, чуть побольше ягненка, ма­рала, Кямиль и тесть набросились на него с такой яростью, словно он собирался воткнуть нож в их любимого деда — аст­матика Газанфара. Обиженный Рауф немедленно ушел бы, до автостоянки было от силы километров пять, но дорогу, вернее тропу, дважды пересекали заросли камыша и он побоялся за­блудиться. Сидя на бетонной трубе, приготовленной для буду­щего газопровода, перед кучей хвороста, он скорбно удивлялся, как это из-за явно недорогого животного так легко расстались с человеческим обликом Кямиль с тестем, и одновременно обду­мывал варианты будущего возмездия в нормальных городских условиях, когда из-за деревьев на поляну выскочил здоровенный кабан. По сравнению с другими обитателями известного в стране заповедника — оленями, фламинго и даже шакалами, — Рауфу он показался чересчур диким и неопрятным. Его массивная туша, поросшая редкой черной щетиной, до мутных, излившихся кровью глазок была в бурых пятнах высохшей грязи; еще более неприятно выглядели огромные желтые клыки, круто загнутые кверху острыми концами. Свирепо хрюкнув, кабан ни с того ни с сего вдруг ринулся на Рауфа. Нескольких секунд, оставшихся до начала единоборства, оказалось достаточно проницательно­му Рауфу, чтобы разгадать намерения коварного зверя и благоразумно отказаться от поединка. По сравнению со стремительно скачущим кабаном, он выглядел резвой полевой мышью, когда, соскользнув с трубы, несколькими ритмичными скачками достиг начала ее и юркнул в спасительную дыру. В соответствии с расчетами Рауфа кабан за ним не полез, некоторое время, удивленно хрипя и фыркая, он разглядывал ускользающие в глубь будущего газопровода пятки, а затем остановился, ноги у него подкосились, и он свалился на бок под усыпляющим дей­ствием недавнего выстрела.

Кямиль начал хохотать с того момента, как увидел высунув­шуюся из трубы голову Рауфа. Прибежал запыхавшийся тесть, в то время он еще был в состоянии бегать. Старик был страшно взволнован. Пока он собственноручно помогал Рауфу обмести налипшую повсюду паутину и расспрашивал, как тот себя чув­ствует, Кямиль продолжал .смеяться. Воспоминания об этом дурацком смехе до сих пор вызывали у Рауфа не меньшее от­вращение, чем хрюканье и сопение кабана.

— Что нужно для того, чтобы вступить в это общество?

— Заявление, наверное, фотография, справки какие-нибудь. Ведь сам я вступил давно, когда еще был в армии, а там прави­ла, по-моему, другие. Но я узнаю. Не пойму только, для чего тебе это понадобилось. Неужели в самом деле потянуло к охот­ничьей жизни?

«Так я тебе все и выложил», — усмехнулся про себя Рауф. Он внимательно посмотрел вслед Минаре, которой надоело стоять в передней, и она прошла в гостиную. — Удивляйся, удив­ляйся, — слегка повысив голос, сказал он, ему хотелось, чтобы это услышала Минара. — Думаешь, Рауф — простой человек, ничем, кроме семьи не интересуется? Когда-нибудь поймешь, как ты во мне ошибался.

Все было продумано замечательно — она обернулась и оки­нула Рауфа задумчивым взглядом, и все в нем возликовало.

— Во-первых: я никогда не думал, что ты так уж интере­суешься семьей, а во-вторых... — вместо того, чтобы прекратить затянувшийся разговор и попрощаться с двоюродной сестрой и ее детьми, Кямиль, как всегда, полез с ненужными объяснениями. Но Рауф не дал ему договорить.

— Если ты такой умный, иди свою диссертацию защити. Четвертый год возишься. До свидания, — громко захохотав в знак того, что последнее слово осталось за ним, он вышел из подъезда.

В общество он вступил через месяц, и в тот же день, предъя­вив в охотничьем магазине новенькое членское удостоверение, купил ружье. Не отходя от прилавка, Рауф внимательно прове­рил сделанную продавцом отметку и прошел к заведующему, который заверил паспорт подписью и печатью магазина. Теперь, когда ни один из его многочисленных недоброжелателей и завистников ни при каких обстоятельствах не мог обвинить его в незаконном владении огнестрельным оружием, Рауф забрал свою покупку, которой была отведена одна из важных ролей в успешном выполнении тщательно продуманного им плана, и по­ложил в багажник. Дома он никому ружья показывать не стал, как было — в брезентовом футляре — спрятал его за вешалку.

В дни, когда созревает тмин, Рауф стал почти ежедневно после работы уезжать за город. К этому времени он уже знал наперечет все апшеронские кладбища, где росли пахучие, в по­ловину человеческого роста кусты, напоминающие пляжные зонты на макете морского курорта. Раньше всех поспел тмин на пиршагинском кладбище. Наклонившись, Рауф внимательно ос­мотрел ближайшую верхушку — зерна потемнели и легко вылущивались из сморщившегося за последние сутки абажура.

Несмотря на легкую озабоченность, связанную с предстоя­щими делами, настроение у Рауфа в это утро было прекрасное. Он сидел и наслаждался душистой, пронизанной почтительным вниманием атмосферой парикмахерской, а тем временем Агасаф под монотонный стрекот ножниц рассказывал ему городские новости, заслуживающие внимания солидного человека.

— На днях ты мне понадобишься, — улучив минуту, сказал Рауф, осторожно шевеля губами в мыльной пене. — Небольшая прогулка за город.

Приглашение Агасафу явно пришлось по душе, но ответил он не сразу, вначале как бы прикинув в уме, есть ли у него та­кая возможность.

— Ладно. Только имей в виду — выходной у меня в среду.

— Очень хорошо, завтра и поедем.

— Так завтра же вторник.

— Это будет ночная прогулка. Утром выспишься. Поедем  в Шувеляны.

— Ты понимаешь, я же должен объяснить дома, зачем ухо­жу на всю ночь, — уже сообразив, что его приглашают не на пикник, промямлил Агасаф.

— Скажешь, что твой друг Рауф попросил тебя помочь в одном научном опыте.

— В Шувелянах? Там что, академию наук открыли? — хмыкнул Агасаф. — Моя старуха родом из тех мест. Ей только скажи такое! Она-то хорошо знает, что, кроме милиции, там никакого научного учреждения нет.

— Ты мне должен помочь в серьезном деле, которое займет всего-навсего часа три. Из города выедем в начале второго...

— А в Шувелянах что будем делать? — перебил Агасаф.

— Я и не знал, что ты такой любопытный, — с неудоволь­ствием сказал Рауф. — А ну-ка, убери бритву. Убери, говорю, бритву от лица.

— Зачем?

— На всякий случай, — проворчал Рауф. Во избежание слу­чайностей во время поездки он решил кое-что сообщить Агаса­фу заранее. — Мы поедем на кладбище. Да-да, ничего удиви­тельного. Всего на три часа. Ты там даже из машины не вый­дешь. Ну как?

— Шутишь? — с надеждой спросил Агасаф.

— Это тебе с непривычки кажется странным, — объяснил Агасафу Рауф. — Когда приедем, ты все поймешь. Ничего страшного.

— Может быть, вместо меня...

— Конечно, — подхватил Рауф, — вместо тебя многие согла­сились бы поехать, но они мне не нужны. Ты мой друг, ты единственный человек, кому я доверяю, и поэтому я обратился к тебе, — после этих слов у Рауфа несколько испортилось на­строение, потому что совершенно случайно он вспомнил при этом свою жену, которая вбила себе в голову и несколько раз высказывала вслух, что у Рауфа, кроме Арифа, который тоже куда-то давно исчез, не было и нет настоящих друзей.

— Я же еще не отказал, — примирительным тоном сказал Агасаф. — Напрасно ты обижаешься. Но подумать я должен. Что ни говори, а кладбище ночью — место, наверное, не самое приятное.

...Было всего два часа ночи, когда она подъехали к шувелянскому кладбищу. Светать начинало около шести, но риско­вать из-за какой-нибудь случайности, например, преждевремен­ного крика страдающего бессонницей петуха, Рауф не соби­рался — он приехал сюда для того, чтобы начать сбор тмина с первым петушиным криком, и ему была необходима уверенность, что крик этот и в самом деле первый.

— Далеко отсюда? — неподвижно глядя перед собой, спро­сил Агасаф, когда машина остановилась у, кладбищенских во­рот. Рауф обратил внимание, что по сторонам Агасаф старается не смотреть.

— Да вот же, — он развернул машину я, включив на полную мощь фары, показал Агасафу ворота с приоткрытой калиткой.

— Я тебе советую отложить твое дело до утра, — подумав, сказал Агасаф. — Это я к тому, что в потемках там можно на­пороться на змею или на бешеную собаку, мало ли что...

— Чудак, — Рауф проницательно посмотрел на перетрусившего старика и усмехнулся. — Живых надо бояться, а те, что здесь, ничего уже плохого сделать не могут. Хочешь — оставай­ся в машине.

— Если я тебе понадоблюсь, крикни, — сказал вслед Рауфу Агасаф и запер изнутри все дверцы.

— Вот и хорошо. Сиди и слушай радио. Вода и бутерброды на заднем сидении, — ответил Рауф. — Я скоро вернусь.

Машина была  снабжена  надежным противоугонным устройством, которое было связано с вмонтированным под передней панелью японским комбайном, состоящим из радиоприемника, цветного телевизора и стереофонического магнитофона с ревер­сом. Рауфу было хорошо известно, что этот замечательный аг­регат вызывал законное восхищение у многих городских авто­любителей, а также у некоторых шустрых пешеходов, могущих с первого взгляда прикинуть сумму от его продажи после изъятия, и поэтому никогда не оставлял машину без присмотра. Конечно, он не стал бы утруждать Агасафа, если бы знал, что еще не создан шедевр мировой радиотехники, из-за которого хоть один шувелянец согласился бы ночью прогуляться возле кладбища, но сообщить ему об этом было некому.

Железная калитка, когда он с усилием потянул ее на себя, протяжно заскрипела, и он подумал, что может быть, ею поль­зуются редко, так как днем ворота на кладбище всегда распах­нуты настежь. Фонарик не понадобился. Полная луна ясно ос­вещала все кладбище, лишь за надгробьями отбрасывая на бе­лый песок густые тени, настолько четкие, что тянуло через них перешагнуть. Он прошел к кустам, здесь между забором и пер­вым рядом могил тмин образовал заросли, и сел на каменную плиту.

Море было близко, но из-за начавшейся моряны, резкими порывами заполнившей пространство теплым туманом и роко­том воды, казалось, что оно начинается сразу же за забором, и ему пришлось застегнуть пиджак на обе пуговицы, потому что отсыревшая рубашка неприятно липла к коже. Рауф удивился, посмотрел на часы, — как быстро пролетело время.

Глядя на еле заметно посветлевшее на востоке небо, он при­кинул, что до пробуждения даже самого ленивого петуха оста­лось не больше часа. Левая нога начала затекать, и, он, встав, дважды прошелся взад и вперед по узкой песчаной тропинке между рядами могил. Ветер утих, как это часто бывает на Апшероне, он прекратился вдруг, словно перед ним захлопнулась дверь, и сразу же вслед за этим затихли в неподвижном воздухе шелест листвы и звон сверчков. Теперь над кладбищем был слышен только монотонный гул невидимого моря.

Он не испытывал ни малейшей робости, в его сознании, вос­принимавшем все явления окружающего мира через призму здравого смысла с надежным фильтром для всего, что могло исказить совершенные черты реальности, этот огороженный ка­менным забором обширный участок живописного берега с длин­ными рядами массивных плит из аглая, гранита и других дефи­цитных строительных материалов над давно истлевшими костя­ми выглядел как нелепый и дорогостоящий пережиток прошлого.

Сквозь легкую дрему Рауф почувствовал, что запахло чем-то приятным. Еле ощутимый вначале аромат быстро усиливался, как будто совсем рядом открыли бутылку с душистой жидкостью. Заинтересовавшись, Рауф встал и, подойдя к кустам, убедился, что возникший вдруг сладко-приятный запах исходит от расте­ний. Парфюмерная активность куста началась в начале пятого, и как раз в это время закричал первый петух. Почти сразу же к нему присоединились другие. Рауф успел вырвать с корнем не­сколько стеблей за мгновение до того, как к лидирующему со­листу присоединился хор. Своим оглушительным многоголосием он вызывал ощущение близкого соседства с птицефермой, соз­данной исключительно для разведения петухов с повышенной го­лосистостью.

В наступившей тишине неприятно тоскливо звучал доносив­шийся с моря крик одинокой чайки. Рауф собрал аккуратно раз­ложенные на плите один к одному стебли в объемистый букет и перевязал его посредине. Ему показалось при этом, что букет уже не пахнет; так и оказалось. Сильный аромат, прогнавший сонли­вость, вдруг перестал ощущаться.

Удивленный, он вернулся к зарослям. Добросовестно обню­хав верхушки нескольких кустов, уловил лишь легкий запах от­сыревшей травы. Прекрасный аромат исчез начисто, а сочные, покрытые нежной кожицей, стебли, которые четверть часа назад так легко ломались под пальцами, теперь обрели упругость нейло­новых хлыстов. Оторвав один стебель, для чего пришлось измо­чалить волокнистый ствол, он покачал головой в знак восхище­ния автором древней рукописи, раскрывшим тайну дистанцион­ного управления, благодаря которому и состоялся на пользу Рауфу этот ночной сеанс незримой связи между животным и растительным миром...

С тминным снопом в руках он совсем было собрался уйти, когда его взгляд случайно упал на невысокое заостренное над­гробье, прислонившись к которому, он провел ночь. Время и морской воздух давно разъели краску, оставив на замшелом камке вместо имени человека скорбно темнеющий прочерк. Нижняя строка сохранилась лучше, из двух дат — рождения и смерти, — в сочетании составляющих краткое описание любой жизни, оста­лась лишь первая — 9.6.1929, которую можно было прочитать, не напрягая зрения, что Рауф и сделал, после чего у него мигом улетучились остатки сонливости, ибо эта единственная дата на заброшенной безымянной могиле произвела на него крайне отри­цательное впечатление и повлекла за собой к концу созерцания легкий озноб и некоторое смятение мыслей.

Не отрывая неподвижного взора от донельзя знакомого числа, пятьдесят с лишним лет назад отметившего в вечности его собственный день рождения, он прежде всего строго приказал взять себя в руки, но почти сразу понял, что приказ этот выполнен не будет. У него возникло жгучее желание отыскать еще хоть что-то — слово или даже букву, он включил фонарь, но снова увидел на фоне бессмысленных узоров тускло блеснувшую под лучом бронзу знакомого числа, чье одинокое присутствие в этом неподходящем месте превращало надгробье в нечто, имеющее неопределенно-зловещее отношение к нему.

Он медленно отступил от могилы по заскрипевшему песку, затем медленно, стараясь не смотреть по сторонам, повернулся, и, с трудом удерживаясь, чтобы не сорваться на бег, устремился по главной аллее к выходу. При этом он уже через несколько шагов сообразил, что самая неприятная часть пути проходит мимо кипариса, неподвижно застывшего справа от ворот. На первый взгляд, тот ничем не отличался от своих соседей, и поэто­му, входя, Рауф не обратил на него внимания, но теперь он чув­ствовал, вернее, совершенно определенно знал, что из черной бархатистой зелени кто-то смотрит и, не сводя с него холодных мертвых глаз, терпеливо ждет его приближения.

Под грузом этого знания он настолько обессилел, что вынуж­ден был остановиться. Стоял он очень недолго, всего несколько мгновений, пока не ощутил на затылке влажное прерывистое дыхание, а на спине блуждающее прикосновение рук, слабыми скребущими толчками подталкивающее его к тому, что грозно затаилось в глубине мохнатого сгустка мрака. От всего этого у него зашевелилась кожа на голове и усилился озноб, а из онемевших рук почти одновременно выпали букет и термос.

Рауф побежал, но почти сразу обнаружив, что на подкаши­вающихся ногах это получается плохо, стал на ходу подбадри­вать себя молодецкими хриплыми выкриками, которые, много­кратно возвращаясь гулким эхом вроде устрашающей боевой песни, очень скоро довели его до спасительного беспамятства.

Сжавшись в комок, Агасаф безмолвно наблюдал, как Рауф после нескольких судорожных попыток завел остывший мотор и тут же вслед за этим, ни разу не поменяв низкой передачи, с места устремил в затяжной рывок надрывно завывающую ма­шину.

Постепенно Рауф стал приходить в себя. Первые признаки этого появились после Мардакян, когда он включил радио и с напряженным вниманием целиком выслушал длинную переда­чу,, позволяющую благодаря частому упоминанию слов «сеньор» и «коммуна» предположить, что она ведется на испанском или, в крайнем случае, на итальянском языке, а затем, увидев рядом с собой пассажира и узнав его с первого взгляда, поздоровался и, непринужденно вступив в разговор, осведомился, как у того идут дела дома и на службе, на что Агасаф почтительно дал подробный ответ.

В городе душевное равновесие Рауфа восстановилось на­столько, что он уже был в состоянии произвести в уме предва­рительный анализ минувших событий и сквозь зубы огласить его результат:

— Старый негодяй! — после чего сообразив, что эти слова могут повлиять на впечатления Агасафа от загородной прогул­ки, уверил, что вышесказанное, разумеется, относится не к нему, а целиком и полностью к тестю, при помощи псевдонаучных доводов надоумившему его на совершение наиглупейшего поступ­ка, какой только может совершить нормальный взрослый человек.

— Я тебя предупредил, что не стоит ходить ночью на клад­бище,— слабым голосом напомнил Агасаф, почувствовав, что наступило время для беседы. — Очень ты меня напугал. Не представляешь, какой у тебя был жуткий вид, когда ты подбежал к машине.

— Думаешь, я кладбища испугался? Ничего подобного! Клад­бище, есть кладбище, хоть ночью, хоть днем, каменные плиты, а под ними истлевшие кости! — возмутился Рауф. Он действи­тельно не был суеверным. Более того, он мог даже считаться в какой-то степени атеистом, так как, постоянно сомневаясь в су­ществовании бога, в глубине души сильно надеялся, что его нет. — Если говорить честно, меня там очень расстроила одна вещь, о которой я расскажу, когда приду в парикмахерскую... Спасибо тебе за помощь. — Он остановил машину у дома Агаса­фа и с чувством пожал на прощание его холодную узкую руку. — До свидания. Увидимся дней через десять. Я позвоню.

Домой он добрался чуть ли не мгновенно, по крайней мере так ему показалось, когда он вдруг обнаружил, что уже въезжа­ет во двор. От состояния неприятной бодрости ему не удалось избавиться и позже, после того как, заперев машину в гараже, он вошел в дом. Еще некоторое время посидел на кухне, выпил бутылку пива, закусил бутербродом, потом здесь же разделся и' стараясь не шуметь, прошел в спальню.

Заснул он все же быстро, но, как выяснилось позже, никакого удовольствия от этого не получил.

На первый взгляд в том сне ничего особенного и не произо­шло, начался он вообще с приятного, Рауф.увидел себя на скале с удочкой в руке. Погода стояла при этом прекрасная, небо сплошь радостно голубое, но без солнца, а прозрачная вода того же цвета с высоты скалы казалась теплой и вместе с тем прохлад­ной, одним словом, до того приятной, что захотелось Рауфу во сне окунуться всем телом в эту ласковую воду и напиться ею до полного утоления жажды. Но именно в тот момент, когда он со­бирался отшвырнуть удочку и нырнуть в хрустальную глубину, затрепыхалась на крючке рыбешка в полтора мизинца, бычок или килька. И на этом приятная половина сна закончилась. Удочка стала тяжёлой, как лом, и ходуном заходила в руках, а вместо бычка выбиралась из воды в судорогах и конвульсиях огромная черная рыбина с выпученными глазами и таращилась на Рауфа, заглатывая леску, все ближе подбиралась она к скале и вместе с хриплыми стонами выплевывала из разинутой пасти с желтыми и кривыми зубами гроздья кровавых пузырей. Хотел Рауф от­бросить удочку и убежать куда глаза глядят, но она намертво прилипла к рукам. И тогда, не в силах отвести взгляда от страш­ных глаз морского чудища, срывающего его со скалы в черную, пучину, он затрясся как лист и закричал пронзительным голосом. После пробуждения у него долго колотилось сердце, а полу­мрак спальни был настолько невыносим, что он перебрался к жене, истолковавшей это как внезапный порыв нежности, пока­завшийся ей еще более ценным и возвышенным после того, как сугубо платонический характер неожиданного прихода определил­ся окончательно.

Судя по тишине, дома никого не было. Лежа в постели, он несколько минут предавался размышлениям, но как только сквозь их сумбурно-блуждающие ряды проглянуло темное непод­вижное пятно, напомнившее и цветом и мутными узорами над­гробье неизвестного сверстника, занятие это показалось ему не­приятным, и он тут же его прекратил.

Завтракать ему не хотелось. Вместо этого Рауф заходил по квартире, всем своим видом напоминая человека, раздираемого сомнениями самого неприятного свойства. Бесцельное блуждание закончилось в передней, где, после легкого столкновения, его рассеянный взгляд привлек столик с телефоном и часами, пока­зывающими полдень. Это привычное сочетание бытовых приборов сейчас подействовало как призыв к выполнению служебного дол­га, и Рауф отозвался на него, твердой рукой набрав номер своего учреждения. Многозначительно кашлянув, он сообщил секретар­ше, что на работе по причинам, не подлежащим оглашению, он до конца дня не появится. Рауф положил трубку и, еще раз глянув на часы, быстрым шагом вышел из передней. Чувствова­лось, что человек наметил на ближайшее время какую-то цель, но, несмотря на спешку, он тщательно привел себя в порядок, потра­тив на это важное дело ничуть не меньше времени, чем перед выездом из дому в обычные дни.

Не доезжая несколько километров до Пиршагов, он свернул на проселочную дорогу и почти сразу же остановился у «Мель­ницы», одноэтажной закусочной, издавна славящейся среди истинных знатоков здоровой и питательной пищи искусно приго­товляемыми здесь хингалем и кутабами. Рауф прошел к дальнему столику и заказал чай. Несмотря на соблазнительные ароматы, навеваемые в зал из кухни, есть ему так и не захотелось, что вызвало законное недоумение у Сабира, длинного худого офи­цианта, последние тридцать лет исполняющего здесь также обя­занности заведующего и экспедитора. Недоумения своего он ничем не выказал, только подавая варенье и сахар, внимательно посмотрел на Рауфа. Но позже, наполняя стакан из красного фарфорового чайника, предназначенного исключительно для постоянных клиентов, он, опять же ничего впрямую не спрашивая, позволил себе заметить, что не такой уж это хороший чай, что­бы стоило специально из-за него ехать сюда из города.

Рауф упираться не стал и, признавшись, что целью его при­езда является не чаепитие, попросил Сабира подскочить с ним на полчаса по неотложному делу в Пиршаги, но в ответ тот лишь беспомощно развел руками, посторонившись при этом, чтобы не загораживать от Рауфа зала, по которому, не поспевая обслужить многочисленных в обеденный перерыв посетителей, проворно сновали два официанта.

— Жаль, — сказал Рауф. — Я на тебя рассчитывал. Видишь ли, мне нужно съездить на кладбище...

Как он и ожидал, Сабир не дал ему договорить. Скорбно по­качав головой, он снял фартук и пошел за ним к машине.

Рауф пожалел, что взял с собой Сабира, как только они во­шли в кладбищенские ворота. Потому что на фоне голубого неба и морской глади ряды мраморных и гранитных надгробий под сенью стройных вечнозеленых кипарисов скорее напоминали теперь место, специально огороженное для уединения влюблен­ных или ценителей птичьего пения, чем заброшенное сельское кладбище, обладающее свойством портить нервы человеку в ночное время суток.

Еще раз он убедился в преимуществах дневного освещения перед любым другим, как только они приблизились к знакомо­му надгробью, на котором сейчас, не напрягая зрения, можно было прочесть слегка зацветшую надпись — «Мамедзаде Шейда 9.6.1929 — 15.4.1980», что Рауф с удовольствием и облегче­нием проделал дважды.

Сабир, уставившись на плиту, украшенную тминным буке­том и термосом, стоял рядом. Оба хранили приличествующее обстоятельствам молчание, которое начало затягиваться из-за того, что Рауф не знал, как объяснить Сабиру причину пригла­шения на кладбище.

— Это могила моей родственницы, — наконец произнес Рауф. — Замечательная женщина была: добрая и отзывчивая. Круглая сирота.

— Мир ее праху, — отозвался Сабир, предоставляя этим со­беседнику дополнительное время на обдумывание. — Хорошее не забывается.

— Хочу могилу ее привести в порядок. В апреле годовщи­на,— показав на вторую дату, сказал Рауф. — Соберутся род­ственники — неудобно, могила в таком состоянии. Вот и решил с тобой посоветоваться.

— Это ты правильно надумал, — одобрил Сабир. — Скажу тебе сразу: сложного здесь ничего нет, облицовку кое-где надо подправить и надпись обновить, а душе от этого большая поль­за. Как имя покойницы?

— Мамедзаде Шейда, — сверившись с надписью, ответил Рауф.

— А отца как звали? Здесь не написано.

— Отца? Бегляром звали ее отца, — без запинки сказал Рауф.

— Мамедзаде ШейДа ханум дочь Бегляра, — медленно за­писал в потрепанном блокноте Сабир. — Надо нормальную надпись сделать. Можешь быть спокоен, я сам этим займусь. К 15 апреля все будет готово.

— Никогда не соглашусь! У тебя своих забот хватает. Мне умный совет нужен, остальное я сам сделаю. Пошли! — Оттого, что реставрация чужой могилы и в самом деле никогда не вхо­дила в планы Рауфа, возражение прозвучало очень убедительно и Сабир вынужден был покориться.

Когда они подъехали к «Мельнице», Рауф еще раз поблаго­дарил Сабира за дружескую поддержку, но тот не стал его слу­шать.

— Ты меня извини, — прощаясь, сказал Сабир, — но я тебе вот что скажу. Столько лет мы знакомы, а что ты за человек — я узнал только сегодня. Молодец. Среди людей нашего возраста не часто встретишь человека, уважающего народные традиции.

Через сорок минут Рауф был дома. Поездка почти раство­рила неприятный осадок от ночных воспоминаний, тминные го­ловки уже сушились в гараже, но на сердце у него все-таки было неспокойно.

— Что-нибудь случилось? — внимательно оглядев его в пе­редней, спросила жена.'

— Все в порядке. А что?

— Звонил какой-то мужчина, это было в два часа, попросил тебя разбудить. Я сказала, что тебя нет дома... По-моему... Он спросил, как ты себя чувствуешь. Мне он показался чем-то встревоженным. Его зовут Агасаф.

— Агасаф? Понятно, — засмеялся Рауф. — Это мой прия­тель, завотделом из Министерства здравоохранения. Очень за­ботливый человек. Между прочим, доктор наук. Мы вчера слу­чайно встретились после работе, ты не представляешь, какой я был уставший, вот ему и показалось, что я плохо выгляжу. Пульс прямо на улице проверил, спросил, какое давление, а по­том взял слово, что буду за собой следить. Ты глядя — сразу и позвонил. Молодец, Агасаф.

— Он просил позвонить.

— Надо будет как-нибудь пригласить его в гости, — сказал Рауф. — Звонить просто так нет никакого смысла. Ты же с ним поговорила.

Обедать они сели вдвоем.

— Ты действительно нездоров, — сказала жена после того, как, отказавшись от первого, Рауф рассеянно отодвинул от себя тарелку с недоеденным жарким.

— Да нет... А где дети?

— У соседей, должны скоро вернуться.

О детях Рауф подумал с удовольствием, они пошли в него и были такими же, как он в молодости, высокими и стройными. На этом, правда, сходство кончалось. Рауф все чаще замечал, что в характере и манерах сыновей сильно проявляется материн­ская порода. Против этого он в общем-то ничего не имел, хотя порой его удивляло и слегка настораживало, что здоровые ре­бята— студенты, которым он никогда не отказывал ни в чем, вместо того, чтобы предаваться развлечениям, присущим их возрасту, чересчур много занимаются и большую часть своего досуга добровольно отдают чтению. Оба учились на биофаке, старший, Расим, — на третьем курсе, Руфатик — на первом, Из-за «нехватки» времени воспитание детей Рауф целиком дове­рил жене, оставив себе улаживание трудностей, с которыми без мужской поддержки трудно справиться матери двух взрослых сыновей. Но ни в детстве, ни позже нужды в его вмешательстве почти не возникало. Только с недавних пор он был вынужден делать им замечания, особенно старшему, за частое употребление его любимых словечек и выражений.

Времени до ухода осталось мало, но Рауф все-таки полчаса подремал, и это заметно освежило его. Побрившись, он пе­реоделся и, пройдя в столовую, объявил жене, что идет в гости к Арифу играть в нарды. Не поднимая головы от разложенных перед ней на столе курсовых работ, она в ответ кивнула и посо­ветовала взять с собой ключ. Рауф знал, что жена ему не поверила, но это ничуть его не беспокоило. Времена бурных сцен ревности и переселений к родителям миновали давным-давно, и с тех пор Рауф пользовался неограниченной свободой. К жене он относился хорошо, как к близкой и доброй родственнице, и по мере возможности старался делать ей приятное. На людях — в театре, на концерте или в гостях, куда они отправлялись по какому-нибудь торжественному поводу, он появлялся непремен­но с ней, и никогда не отказывал в ее редких просьбах, связан­ных с покупками и расходами на поездки.

Халида и теперь выглядела вполне миловидной — ее фигу­ру при доброжелательном отношении еще можно было имено­вать стройной, а на лицо жены с нежной родинкой на щеке и улыбчивыми губами, вызывающее в памяти девушку, с которой он познакомился когда-то на студенческом вечере, Рауф и ныне изредка поглядывал не без удовольствия.

В ту зиму Рауф, студент Кировабадского сельскохозяйствен­ного института, вернулся в родной город после томительного полугодового отсутствия на каникулы. Профессией агронома он овладевал с трудом и без всякого удовольствия по двум причи­нам. Если первая — стойкое отвращение к любой области сель­ского хозяйства, казалась ему уважительной и представляла в глазах бакинских приятелей да и в собственных человеком тонкого вкуса, то вторая, из-за которой три года назад Рауфа исключили из числа студентов юридического факультета за хро­ническую неуспеваемость и пропуски занятий, проистекала, главным образом, от непреодолимой лени и переоценки своей неуязвимости, обеспеченной деньгами, связями семьи, и счита­лась недостойной упоминания вслух,

Между прочим, вынужденный уход из университета вовсе не означал, что перспектива стать юристом в то время казалась Рауфу недостаточно заманчивой. Напротив, в своих мечтах, связанных с прекрасным будущим, он всегда видел себя проку­рором. Ему очень хотелось стать именно прокурором, так как, по его мнению, подкрепленному регулярными наблюдениями, это звание, будучи одним из наиболее выгодных и чтимых, наде­ляет своего обладателя одновременно и властью, и обеспеченным существованием, не требуя взамен ни риска, неизбежного при добывании средств, ни изнурительного труда, — основной подъемной силы на долгом извилистом пути к вершинам искус­ства или науки. И это несоответствие возвышенных надежд юного Рауфа с его поведением на юрфаке, подобно узко направ­ленному лучу, обнаружило блеснувшую тусклым светом еще одну грань взрослеющей натуры.

Он поехал к тестю. На душе ничуть не полегчало, когда, войдя в гостиную, он увидел Кямиля. Тесть не мог скрыть удивления, узнав, что Рауф, появлявшийся, как правило, вместе с женой и детьми, пришел один. Поздоровался он подчеркнуто сухо, ви­димо предположив, что зять пришел продолжить разговор о квартирном обмене. Кямиль же встретил Рауфа приветливой улыбкой и, одобрительно отозвавшись о его цветущем виде, объяснил это благотворным воздействием растительного образа жизни. Почувствовав, что разговор выходит за пределы его возможностей, Рауф постарался перехватить инициативу.

— Молодец, — сказал он, усаживаясь за стол. — Наблюда­тельный. Ты мне только поскорее на один вопрос ответь — на ноги свои не жалуешься?

— В каком смысле? — удивился Кямиль.

— В прямом. Ноги у тебя, спрашиваю, здоровы? Не бо­лят? — озабоченно осведомился Рауф, — с удовлетворением наблюдая, как под действием испытанного приема с лица собе­седника сползает улыбка. — Говори правду!

— Никогда не болели... Здоровые, — пожал плечами Кя­миль.

— Тогда сходи поскорее на кухню и попроси Диляфруз-ха-нум, чтобы дала нам чаю, — хихикнул Рауф. — Кто здесь младший? Вот и ступай. Расскажешь там и про растительный образ жизни. А мне не надо, я про жизнь больше тебя знаю.

Выждав, когда усмиренный Кямиль выйдет, Рауф как бы между прочим уверил нахохлившегося старика, что зашел в гости без всякой специальной цели, а только по потребности в содержательной беседе, наподобие той, что состоялась в прош­лый раз — с читкой отрывков из захватывающе интересной книги. Это заметно улучшило настроение тестя.

Следующие сорок — пятьдесят минут Рауф без всякого удо­вольствия вынужден был присутствовать при разговоре, бессмыс­ленном, по его мнению, как с научной, так и с житейской точки зрения. В том, что вся беседа есть не что иное, как сплошное словоблудие, прикрытое для отвода глаз всякими научными терминами, он убедился в конце, когда Кямиль проговорился, что по техническим причинам эксперимент, о котором с таким увлечением спорили дядя и племянник, в лучшем случае будет поставлен не раньше, чем лет через двадцать. Рауф давно уже понял, что люди, подобные родственникам его жены, при всех своих способностях и уме, именно потому беспомощны в устрой­стве своего благополучия, что им 'не хватает времени на всевоз­можные житейские мелочи, на то, чтобы поймать удобный слу­чай или придумать какое-нибудь хитроумное средство, которое улучшило бы их благосостояние, ибо тратят они свои силы на бесполезные вещи. И еще он понял, что умный человек может извлечь немалую выгоду из умелого использования вышеназ­ванных обстоятельств, и со временем полностью овладел этим умением.

После ухода Кямиля Рауф без труда устремил мысли тестя в нужном направлении и теперь с упоением внимал его веским доводам в пользу врачевателей древности.

— И все-таки не очень верится, что человеку можно вернуть молодость, — усомнился Рауф, в глубине души надеясь полу­чить сокрушительный отпор ученого собеседника.

— Так же, как и детство, — подхватил тесть. — И ты прав. Развитие человека — процесс необратимый. Тут главное суть, а не название. Колумб ведь тоже не знал, что открыл Америку, по главное, что он открыл. Ты меня понимаешь? Цель геронтоло­гии и древний, и нынешней — научиться лечить такую тяжелую болезнь — как старость. Я, например, уверен, что это болезнь, а в принципе любую болезнь можно лечить. И, судя по некоторым фактам, древние умели это делать. Сейчас я тебе кое-что пока­жу, — тесть с трудом, в два приема, встал из-за стола и, мед­ленно переставляя ноги, направился в кабинет. Выглядел он плохо, и Рауфу, глядя на него, мельком подумалось, что с обме­ном следует поторопиться.

— Ты, наверное, помнишь, — вернувшись с массивным потре­панным томом, сказал тесть, — что Юлию Цезарю, когда он в 48 году нашей эры прибыл в Египет, было пятьдесят четыре года? То есть, по нормам того времени он считался чрезвычай­но пожилым человеком? Между прочим, — вскользь отметил тесть, — Цезарю тогда было столько же лет, сколько тебе.

— Известное дело, — буркнул Рауф.

— Неизвестно  другое,  —  усмехнулся  тесть.  — Чем  объяс­нить, что Цезарь,  вдруг забросив все важнейшие государствен­ные дела,  рискуя   свободой и жизнью,   совершает   в    течение двух месяцев, как наряду с другими историками пишет Аппиан, путешествие   по   Нилу   вплоть   до   южной   границы,   предаваясь охоте и другим наслаждениям. Поведение Цезаря необычно, оно вызывает  откровенное  недоумение   у   современников  и  ученых позднего   времени.   Например,   такой   серьезный   исследователь как  Гельцер,   прямо   говорит:    «Десятимесячное египетское ин­термеццо задает любому наблюдателю жизненного пути Цезаря, более  чем  загадку».   Выражает  крайнее  удивление  и Плутарх: «...Непонятно, что побудило Цезаря,   крайне рационального че­ловека, столь  легкомысленно поставить  на  карту  все,  чем  ода­рила его судьба». Плутарх тоже пишет о том, что целью этого странного  путешествия  была  охота.  Надо  при   этом  отметить, что ни до, ни после пребывания в Египте Цезарь не увлекался охотой. Вскоре после путешествия у него начался бурный, я бы сказал, юношеский роман с Клеопатрой, 'который приносит им ребенка, а еще позже он возвращается в Рим, неузнаваемо пре­образившимся, помолодевшим, пышущим здоровьем и неуемной энергией. А вот свидетельство еще одного автора, он вскользь упоминает об облаве на носорога, которого нужно взять живьем, и о многочисленных  жертвах этой   нелепой   на первый   взгляд забавы...

— Мне одно непонятно, зачем им понадобилось ловить носо­рога, легче же убить его? — спросил Рауф.

— Ты, наверное, в прошлый раз невнимательно слушал, — рассердился тесть, раскрыв книгу на страничке, отмеченной закладкой, — здесь же написано, что для снадобья пригоден только рог от живого носорога, и я уверен, что в этом есть ка­кой-то свой смысл.

— Поймите меня правильно, — сделав пометку в своих записях, сказал Рауф. — Для меня в этом деле никакой личной выгоды нет. Просто хочется знать мнение ученого человека. Вы сами верите во все это?

Прежде, чем ответить, старик ненадолго задумался, и Рауфу показалось, что в глазах его блеснули лукавые искорки, но когда тесть заговорил, голос его звучал серьезно и даже торжественно.

— Как ни странно — верю!

— Если бы люди друг друга не мучили, то никаких эликси­ров не понадобилось бы. Человек теряет здоровье и раньше вре­мени стареет только из-за переживаний, — входя в комнату, произнесла теща. Сказала она это вроде бы просто так, ни к кому в отдельности не обращаясь, но Рауф, зная о ее навязчи­вой идее, согласно которой отношение Рауфа к жене каким-то способом отрицательно отражается на здоровье тестя, сразу во всем разобрался. И поэтому на слова Диляфруз-ханум Рауф подчеркнуто не обратил внимания и вообще искусно притворялся, что не замечает ее присутствия, а чтобы у тещи не остава­лось на этот счет сомнения, уходя и не посмотрел в ее сторону и попрощался только с тестем.

Оранжевый свет фонарей выхватывал из переполненной шу­мами ночной тьмы лишь мокрый асфальт безлюдной улицы. Взяв из багажника чемодан и небольшой сверток с нарезанной колбасой, он начал по крутой скользкой тропе восхождение на холм к последнему этапу заманчивой цели.

До полуразрушенного забора на вершине он добрался, на­сквозь промокнув от пота и дождя. Днем отсюда открывался прекрасный вид на набережную и море, да и сейчас панорама ночного уснувшего города напоминала гигантский гаснущий ко­стер, чьи бессчетные тлеющие огоньки отражались тревожным багровым заревом в черной воде бухты и низком небе с мяту­щимися серыми облаками. Она бесспорно произвела бы впе­чатление на любого из тех, кто норовит при каждом удобном случае бесплатно ублаготворить свою нервную систему таким примитивным способом, как лицезрение городских и сельских пейзажей, а также явлений, регулярно происходящих на суше, в мировом океане и в атмосфере.

На всякий случай оглядевшись по сторонам, Рауф протис­нулся через заборную щель и, обтерев налипшую на ботинки грязь о кусты, уверенно зашагал вперед по мокрому асфальту. Мимо изолятора, где не так давно выдерживали карантин вновь прибывшие животные, и трансформаторной будки к темнеющим, на расстоянии нескольких десятков метров рядам клеток и вольер. Многие из них пустовали, так как обитатели их неждан­но-негаданно для себя получили новое, не сравнимое с прежним, благоустроенное звериное жилье.

Переселение началось дней десять назад и ввергло будущих новоселов, не знавших по ряду уважительных причин о вступле­нии в строй нового зоопарка в соответствии со сроками реализа­ции генерального плана застройки и реконструкции города, — в панику.

Первое легальное появление Рауфа в зоопарке совпало с началом эвакуации, и с тех пор он в свой каждодневный визит не переставал удивляться действиям работников зоопарка, которые, вплотную приставив к очередной клетке решетчатый фургон с разложенными на полу соблазнительными яствами, уговаривали животное не упрямиться так ласково, словно обращались не к очередному обладателю оскаленных клыков и вздыбленной шер­сти, а к единственному сыну престарелого прокурора, малолет­нему балбесу, пожелавшему в гостях у отцовского приятеля, завмага, сделать пипи в аквариум с коллекцией редкостных тропиче­ских рыбок.

Возмущение Рауфа   достигло предела   позавчера,   когда  он набрел на клетку, из которой двое служителей выдворяли упорно сопротивляющееся кривобокое страшилище грязно-бурого цве­та, напоминающее огромную собаку с зубастой пастью голодного крокодила. Исходящее от него зловоние отпугнуло бы даже бригадира собачьего ящика, не выполнившего квартальный план, но работники зоопарка как ни в чем не бывало протягивали сквозь прутья пики с кусочками мяса, пытаясь заманить его в фургон­чик. Наглое животное время от времени стремительно кидалось на мясо и, слизнув его пегим языком, возвращалось в свой угол. Не помогло и появление директора — молодой женщины, кото­рую все называли Алией-ханум. Рауф уже заметил, что несмотря на ее внешность — привлекательное лицо и приятные мужскому взору формы стройного тела, больше подходящие манекенщице или актрисе, чем руководителю государственного учреждения, каким, хоть и с некоторыми оговорками, может считаться зоопарк такого крупного города, — служащие подчинялись ей, не вступая в пререкания и даже с охотой.

На Рауфа никто не обратил внимания — в зоопарке, хоть и закрытом для посетителей, можно было встретить много посто­ронних, так или иначе связанных с переселением — транспортни­ков, проектировщиков и ветеринаров.

— Хотите, я зайду с другой стороны, — предложил Рауф после того, как все убедились, что на гнусного зверя не подейст­вовал даже ласковый голос прекрасной директрисы, — и дам ему раза два по хребту этой палкой. Посмотрите, он сразу выско­чит, — и, правильно истолковав изменившиеся выражения лиц, он поспешил добавить: — Слегка... Символически, как говорится.