Магсуд Ибрагимбеков

КОНЦЕРТ ДЛЯ БАРИТОНА С ОРКЕСТРОМ

Copyright - Язычы, 1983

 

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав.

 

Глава I

Все молчали. А что им еще делать? Человеку для полноцен­ного отдыха непременно нужна тишина. А в нашей комнате от­дыха, если не обращать внимания на гул, доносящийся из-за за­пертой двери, на шелест кондиционеров и сопение, временами переходящее в чмоканье и чавканье, можно сказать, было тихо.

Я тоже молчал и одновременно с этим ощущал, как растет в моем теле число жил, в которых начинает застывать кровь. Этот процесс значительно ускорился, когда периодическое чавканье и прерывистое чмоканье сменились устойчивым хрюканьем напопо­лам с тонким противным свистом.

Ребята переглянулись, но никто и не подумал сдвинуться с места. В конце концов, любой человек имеет право заснуть там, где находит нужным. А если спящий в этом конкретном случае руководитель оркестра и свое прозвище Глыба получил не за уме­ние играть на рояле, то, разумеется, за ним остается еще и право спать так, как он умеет.

Мгновенно засыпает в любом положении. Я один раз видел, как Сеймур заснул, стоя на эскалаторе. И проснулся вовремя за две ступеньки до конца лестницы.

Перешагнув через две пары ног, я подошел к Сеймуру. Он спал, откинув голову на спинку кресла, точнее, закинув за нее. Распахнутый рот и мощный кадык под распущенным галстуком выполняли роль динамика с ревербератором. Яростный визг и рычание овчарки в момент, когда, обернувшись на бегу, шпион выпускает в нее еще две пули из бесшумного пистолета, утихли, когда я положил ему на плечо руку.

— Что это стряслось сегодня с ребятами? — стараясь гово­рить в самом теплом тоне, спросил я. — Ой, извини, ты, кажет­ся, спал?

Он уставился на меня покрасневшими глазами.

—Я, наверное, храпел? Да? — мгновенная реакция.

— Ты? Только не преувеличивай, — из своего кресла сказал Адиль. — Только не преувеличивай. Вот одной моей знакомой балерине казалось, что она храпит. Из-за этого уговорила вра­чей, чтобы ей гланды вырезали. До того стеснялась, что почти спать перестала.

— С кем? — все, значит, окончательно проснулся. Ни разу человек не упустил возможности изящно и тонко сострить. Бо­гатейший юмор. Я бы его в специальных цистернах отвозил бы за город в целях поднятия урожайности садов и огородов. — Ты что хотел? — это он у меня спрашивает.

— Спрашиваю, что сегодня с ребятами случилось. Да и у тебя самого не все ладилось.

Это правда. Не шла игра, и все тут. Я даже не припомню, когда в последний раз такое случалось. Сидели на сцене девять человек, старались изо всех сил, даже вспотеть ухитрились, а пользы никакой, скорее наоборот.

— Не первый класс, что и говорить, — согласился Сеймур. — А с другой стороны, за те башли, что нам здесь выдают, нор­мально сыграли. Опять же первое отделение, не успели разы­граться. Верно я говорю?

В дверь деликатно   постучали, и на пороге   появился дру­жинник.   -

— Вас хочет  видеть  один  человек, —  сказал он Сеймуру.

— Человек? — удивленным голосом произнес Сеймур. — Как он сюда забрел? — Он посмотрел на нас, и мы отозвались улыбками одобрения. Все, кроме Адиля. Ему все сходит с рук.— Из зала, что ли?

Последний вопрос был излишним, добровольцы-дружинники для того и стояли у дверей, чтобы обеспечить нам отдых в виде •изоляции от общительных ценителей искусства. В комнату каждую минуту норовит кто-нибудь голову просунуть. А дру­жинники не разрешают. Кому вежливо, а кому с применением специальных жестов.

— Да нет, — сказал дружинник. — Взрослый. С виду на­чальство. 

— Впускай, — сказал Сеймур, он встал, подошел к зеркалу и, стоя спиной к двери, начал медленно завязывать галстук.

На начальство не очень похож. Шляпу он не снял, но каза­лось, что сквозь бурый фетр просвечивает лысина. Есть такие люди, они даже в головном уборе лысыми выглядят. Ай-яй-яй! Носик в красных прожилках, и мешки под глазами, наверное, по тем же причинам образовались. Костюм темно-серый, то есть везде серый, а впереди брюки и полы пиджака потемнее. Специ­альный костюм для ежедневного утреннего хаша. Если сказать откровенно, то во всей его внешности, включая глаза, усы и туфли, мне больше всего понравился портфель. На толстую коричневую собаку похож — куда хозяин, туда и она.  А сейчас свернулась у ног, ни морды не видно, ни хвоста.

— Здравствуйте, я к вам по делу пришел. У меня к вам есть предложение, — он раскрыл портфель и вынул из него какую-то бумагу, потянулся за второй.

— Давайте только заранее договоримся, на траурных про­цессиях и других торжествах не играем, — сообщил ему Сей­мур, и мы все разом кивнули.

— Прекрасная шутка. С одной стороны, изысканная, с дру­гой, — деловая, — он поднял от портфеля голову и уставился на Сеймура. Сперва сказал все слова с самым серьезным видом, а потом уже, глядя в упор на Сеймура, улыбнулся. А улыбка донельзя развеселая, губы растянул до ушей, а между ними сплошь золото, хром и пластик. Стоит так и улыбается, улы­бается и молчит.

Сеймур пропустил еще два такта, потом спросил:

— Так какое у вас ко мне дело?

— У меня к вам поручение от филармонии. Выгодное для вас. Очень выгодное! — с расстановкой сказал он.

— А филармонии, конечно, сплошные убытки, — в тон про­должал Сеймур.

— Какая вам разница, — меланхолически сказал прише­лец, — выгодно ей или в убыток? Она, филармония, ведь не человек, в основном это здание. Вы о себе подумайте. А вам это действительно выгодно. Если хотите знать мое мнение, вам по­везло.

Я только сейчас заметил, какие у него хитрые блестящие глаза. Ну и жук!

— Что она предлагает коллективу, можно сказать, самодея­тельному, — все лето гастроли по курортам Крыма и Черно­морского побережья. Два-три концерта в день. Ялта, Симфиз, Гагра, Севастополь. Жить будете в лучших гостиницах, — он прислушался. Конечно, я ошибся, иначе и быть не может, но мне показалось, что он прислушался к третьему звонку за се­кунды полторы до того, как он зазвенел.

— О делах после работы! — сурово сказал Сеймур, Да чего тут думать?! Такое и во сне не привидится! На все лето в Крым! Это Сеймур сейчас оркестру цену набивает. А вдруг этот тип раздумает и уйдет? Может быть, он обидчи­вый. Насчет самодеятельного коллектива он, конечно, загнул. Второго такого оркестра в Баку не найдешь. Да и каждый из ребят в отдельности многого стоит, хочешь, по нотам чешут, хо­чешь, — по буквам. Возьмем хотя бы Сеймура, пианист он клас­сный...

— А я не тороплюсь, — сказал владелец портфеля и улыб­нулся, нам всем вместе и каждому в отдельности, так что на долю каждого пришлось по несколько каратов ценных и менее ценных   металлов. — С   вашего   разрешения   я вас   послушаю. Из-за кулис...

Мы все вышли из комнаты. Адиль меня придержал за рукав.

— Узнал?! Эх ты! Это же наш сосед бывший. В доме напро­тив жил.

Я свое детство редко вспоминаю. То ли не хочется, то ли само собой не вспоминается. Прежде чем до сцены дошли, я его вспомнил.

— Не может быть! Адиль кивнул.

— Он, он.

Неужели так можно измениться? Совершенно другой чело­век. С другой стороны, мы ведь тоже другими людьми стали. Он ведь лет на пятнадцать, наверное, старше нас. Виолончелист. На виолончели он в оркестре играл, а у себя дома — на рояле. Я очень ясно все вспомнил, пока мы шли от комнаты отдыха до кулис. На всю улицу было слышно, как он играет, особенно летними вечерами. А когда он начинал играть одну вещь, он ее часто играл, я сразу же отходил в сторону, если был не один, потому что у меня ни с того ни с сего вдруг наворачивались на глаза слезы. За минуту до этого я нормально разговаривал, а стоило ему начать ее, как у меня, словно я психопат Мамед Гасанов, который до восьмого класса писал в постель, выступа­ли слезы. Я потом узнал, что это был «Революционный этюд» Шопена.

У него дома часто собирались гости. До поздней ночи было слышно, как они веселятся. Я у него дома ни разу не был, но все равно надолго запомнил один вечер. Я и сейчас его вспом­нил, как будто это вчера все было, а не пятнадцать лет назад.

Я вышел на уличный балкон, в доме напротив все окна были темными только на балконе светились красноватыми огоньками сигареты, как будто светлячки время от времени взлетали и садились. Взлетят, покружатся в воздухе и снова садятся. Женщина в темноте читала стихи. Я до сих пор помню запах ее духов. Один раз только пахнуло, а я запомнил и ни с каким другим запахом не перепутаю. До чего она их хорошо читала! Я, на­верно, совсем сонный был, потому что я видел в темноте слова, что она произносила. Честное слово, я это видел. Я все боюсь, что когда-нибудь забуду, что я это на самом деле видел, боюсь, что когда-нибудь начну думать, что мне это показалось. Раньше я тот вечер часто вспоминал, а в последнее время ни разу. Перед тем как взлететь, слова складывались в лесенки и пира­мидки с острыми выступами и пахли прохладной водой и еловыми шишками. Я не видел лица женщины, которая в тот вечер читала стихи, я только слышал ее голос, но я почувствовал, что она уди­вительно красивая, я потом ее и во сне видел. А он, скорее все­го, этот вечер и не запомнил! Гости у него часто собирались. Разве все вечера запомнишь? Зал битком набит. Стоять тесно, а они еще танцевать ухитря­ются. Как ребят увидели на сцене, захлопали, засвистели в знак уважения и любви. Начали! Нормально пошло! Не то что в первом отделении. Девять человек всего, а звучит так, как буд­то на сцене большой оркестр. Это уж целиком Адиля заслуга, оркеструет все он. Аккорды, как в большом оркестре, расписал, вот и звучит соответственно... Медь вступила, вся группа одно­временно. «Самодеятельный», как же! Я, например, считаю, что у нас самые лучшие ребята собрались — все до единого с листа запросто читают, а таких музыкантов, как Адиль и Сеймур, по всей стране по пальцам пересчитать можно; Я лично не встречал человека, который мог бы, как они, свободно импровизировать, и каждый раз по-новому — хотите в заданной гармонии — по­жалуйста, а когда у Адиля хорошее настроение, он такое может выдать без всякого соблюдения ритмической структуры, что понимающий человек два часа согласится после концерта про­ждать только для того, чтобы подойти руку пожать. Молча, без всяких лишних слов. И ждет. А вообще в каком-то смысле мы действительно любители, кроме музыкальной десятилетки, за Душой ничего нет...

...Через пять-шесть минут мне выходить. Тысячу раз слово себе давал в день выступления как следует распеться дома и перед выходом часик полежать. Пасть-то пса от зубов до связок холодная, на коньках кататься можно! Следовало бы хоть сей­час распеться... А этот мой бывший сосед тоже, оказывается, здесь. Отошел. С другой стороны, чего мне волноваться, не на конкурсе же петь предстоит. Как умею, так и спою! Чего ему нужно? А термос где он раздобыл, интересно? Отвинтил крыш­ку, налил, молча протянул мне. Телепатия, и только. До чего приятно! Горячий чай всего-навсего, а как действует! До конца стакан допить не удалось.

По сцене чуть ли не на ощупь пробираюсь, дурак светотех­ник — как упер мне в глаза свою пушку, так ни разу и не отвел ее, пока я в микрофон не вцепился. У микрофона увереннее себя почувствовал. Нормально все идет, нормально!

Борис на ударных в целях дальнейшего укрепления и подъема авторитета и популярности оркестра и солиста рассыпает бреки пригоршнями. Зал тоже в кондиции, хлопают, начать не дают. Пригляделся — полгорода в зале. На традиционный вечер в нефтяном институте за две недели вперед билета не достать. Сегодня у них медицинский в гостях, но, если присмотреться, из любого института ребят, кого хочешь, можно увидеть. Только мне присматриваться ни к чему, у меня сегодня другие заботы...

Я обернулся, кивнул Сеймуру, он положил руки на клави­ши, лапищи, пол квадратного метра каждая, мягко положил, даже я еле услышал, а в зале сразу утихли. Очень мне это пон­равилось, приятно с понимающими людьми дело иметь. Мы ни­когда заранее не договариваемся, с чего Я начну, — Сеймур сам каждый раз уже прямо на сцене решает, что, мне, петь. И что самое удивительное, всегда предлагает, самое, в этот :момент для меня подходящее. Ни разу еще не ошибся.

Ему ведь никто не говорил, что я сегодня не в форме, а он вроде бы и наугад, а начал с «Цветов добра». Медленная вещь «Цветы», спокойная. Так и начнем медленно и спокойно как полагается. Первые слова тихо, почти шепотом произнести надо, а дальше до конца речитатив ад либетум, для распевки! А вот Адик на альтушке повел, звук у него чистый-чистый, ни вмятинки, ни царапинки. Над черной рекой в лунную ночь. Слова простые, добрые, даже сентиментальные, о цветах, которые вы­растают летом, если посеять весной любовь, ласковый взгляд и другие полезные семена. И слова приятные, и мелодия, а удо­вольствия никакого, как будто оркестр отдельно играет, и я сам по себе пою, а в зале хоть все и танцуют вполне грамотно, в такт, но слушают не нас, а принесенный с собой магнитофон. Это у меня сейчас такое впечатление... Припев идет. Что же полу­чается? Хорошего ничего не получается. Под каждым словом этой песни подписаться можно, и пою нормально, все обертоны на полную мощность включил, а сам чувствую, что все не то, как будто вру без остановки и уже совсем меня занесло, а оста­новиться никак не могу. А в зале наверняка все понимают пре­красно, перемигиваются и в полумраке украдкой усмехаются. Кода! Слава богу?.. Аплодируют?.. Аплодируют. С ума сошли?» Топанья, визга и других видов подражанья дурным западным образцам не наблюдается, но и безразличия или равнодушия тоже не ощущается.

Я отошел к роялю, так и есть, у Сеймура рот до ушей, от удовольствия глаза прищурил.

— Охмуряем, значит, трудящихся?

Все чувствует. Во время работы с ним без слов разговаривать
можно, знаками.

— Сам понимаю, что не идет, — говорю ему. — Ты давай начни что-нибудь с длинным вступлением, потяни сколько су­меешь, а я тем временем сбегаю чаю глотну.

— От рояля никуда не отходи! Без чая обойдешься! — а сам тем временем в зал улыбается, с кем-то здоровается. — Смо­три, — говорит, — слева у второго окна кто стоит. Увидел? Кадр в желтом пожаловал.

Это он так зашифрованно, чтобы Адиль не понял, Алю на­зывает, она в университете учится на третьем курсе, а сам шипит от злорадства, правда, это может и ничего не значить, у Сей­мура, даже когда он о своей больной бабушке говорит, в глазах ехидство светится.

— Погляди, — говорит, — на его уши.

— На чьи? — я и вправду не понял.

— На саксофониста нашего. Первый раз вижу, чтобы у человека  при  виде любимой  женщины  уши  торчком  вставали.  За­гадка природы.

— Перестань. Я тебя очень прошу! Не смотри в его сторо­ну, — попробуй петь нормально в таких условиях!— Тебе пон­равится, — говорю, — если он сейчас подойдет и трахнет сак­софоном по крышке инструмента?!

Подействовало. Он на этот рояль только не молится, соб­ственноручно вытирает с него пыль, даже настройщика допуска­ет к нему только в своем присутствии. Целых два года мы уго­варивали дирекцию Клуба моряков купить нам вместо старого инвалида приличный инструмент. Купили по случаю. Не шут­ки— концертный «Беккер». Пока клуб ремонтируется, нам разрешили поставить его здесь в актовом зале нефтяного инсти­тута. В запертом виде, конечно.

Сеймур сразу перестал улыбаться.

— Как же! Сразу по крышке! Из-за того, что зайка лиску полюбил? А ты чего стал? Работать надо! Начали.

Ребята переглянулись, никто не вступает, все стоят молча, пюпитры разглядывают. Кроме Бориса, разумеется. Он с пер­вого же такта впредь до выяснения рода занятий палочки отло­жил в сторону, шелестит себе полегоньку вслед за роялем щет­ками.

Как это я сразу не догадался? «Скажи, что любишь меня». Сперва Адиль, за ним саксофон, баритоны потянулись, потом трубы вступили на самой высокой ноте... Хорошо. Ах как хо­рошо. Литавры. Вовремя, удивительно как вовремя... Что это? Почему? Исчезли все. Все по очереди. Теперь никого нет. Только я на сцене и только оркестр. Оркестр с одним лицом. Излучает, выливает музыку из себя мягкими волнами, теперь выбрасывает прерывистыми судорожными толчками...

Звуки теснятся вокруг, ударяются о кожу лица, рвутся уп­ругими разноцветными шмелями под крышу, стучат и бьются с размаху в стекла окон.

Каждый из нас — часть целого. Кончики пальцев и сердце, подрагивающие ноздри и розовый мозг, глаза и кожа с просве­чивающими нервами — на всех одни.

Я вижу зал — это мохнатый зверь в черном ущелье под ногами, дергается, все чаще и чаще дергается под новыми "удара­ми бича...

Звуки проникают сквозь кожу и кости, сокращаются им в унисон мышцы, и вскипает пьянящей пеной кровь. Вдребезги разлетаются стекла, осколки превращаются в облачко радужной пыли, кувалда плющит металл и дробит в щебень булыжник и мрамор. Рвутся слова из горла, подступают к губам, перелива­ются в зал и заполняют все его пространство. Это так просто. И просто и легко. Скажи, что любишь меня. Скажи, что любишь меня!

— Вы хорошо поете!.. — в голосе никакого восхищения не ощущается, только удивление. Внимательно смотрит на меня, вернее, рассматривает. — Мне говорили, но я не очень верил.

Катись ты знаешь куда! Самое важное для меня в жизни, верил ты или не верил! Я ему кивнул, взял полотенце и рубаш­ку и пошел в душевую. Все на мне промокло насквозь от пота. Горячей воды, конечно, нет. Переоделся в сухое, умылся, мало все-таки нужно человеку — все равно приятно! Адиль заглянул в душевую:

— Заснул? Иди скорее, этот наш бывший сосед приличным человеком оказался. Пошли, как бы Сеймур все не испортил.

С Сеймуром все будет в порядке. Нюх у него такой, что за тысячу километров полезное чувствует. Для себя и заодно для нас: слушает вроде бы невнимательно, а ведь ни одного слова не пропустит, все сечет.

— Я не понимаю, в чем дело, ребята? По-моему, вы должны быть очень довольны. Условия прекрасные, будете выступать как профессионалы от нашей филармонии: За два месяца не­плохо заработаете. Два-три концерта ежедневно. Люди об этом мечтают.

— Два чёса в день?! —тон у Сеймура до того искренний,
что даже я в него поверил. — Надорваться ведь можно, товарищ
Тагиев.                                          

Значит, бывшего соседа и виолончелиста зовут товарищ Тагиев.

— Если удастся, — сказал товарищ Тагиев, — будем проби­вать, чтобы за сверхурочную работу вам бы платили полторы ставки. Если удастся.

— А это законно? — ну уж если Сеймур забеспокоился о законности, значит, у него ни одного возражения не осталось.

— Сочи, Гагра, Ялта. Лучшие площадки! Что еще вам надо!
Пицунда! Природа.                                

— Природа? — явно человек впервые услышал это слово.— А-а, понятно. А что, шефаки тоже будут? — озабоченно спро­сил Сеймур.

Да при чем здесь!.. Это же сказка! Мечтать о таком не мог­ли! Перегибает Сеймур, перегибает. А тот, товарищ Тагиев, как ни в чем не бывало терпеливо объясняет ровным голосом:

— Разумеется. Несколько бесплатных шефских концертов вам придется дать. На заводах или других каких-нибудь пред­приятиях. Но это же нормально, по-моему, — в паузе он обвел всех нас взглядом, и, когда дошла очередь до меня, я не удер­жался, кивнул. — Если возникнут какие-нибудь осложнения с руководством клуба, вы скажите, филармония договорится.

— Не надо, — чуть-чуть торопливей обычного сказал Сей­мур. — Мы сами. На лето нас отпустят. И на лето, и на осень, и на все остальное время... И вообще, товарищ Тагиев, если вы обратитесь к руководству клуба по этому вопросу, оно вам немедленно объявит самую горячую благодарность.

—-Вот и прекрасно! Значит, обо всем договорились, — пос­ледние слова он почему-то сказал, обращаясь ко мне. Вынул платок из кармана, вытер лицо. Вспотел-таки после разговора с Сеймуром... Ничего себе платочек, накройся таким на позиции в сильно заболоченной местности, самый зоркий снайпер тебя не разглядит. Цвета хаки платочек!

Сеймур его проводил до двери, подождал, пока он дошел до конца коридора, потом плотно закрыл дверь и повернулся к нам.

— Смирно! Поняли? — сказал он. — Я давно жду, и нако­нец-то это случилось! Надо немедленно обмыть. Бабки на стол! — Он первый бросил на стол десятку.

Все уже разошлись, но у подъезда несколько человек маячи­ло, в основном девицы. Сеймур меня толкнул в бок — так и есть, «кадр в желтом» с цветочками в левой руке и томлением во взоре. И взор этот почему-то устремлен на меня. Я вцепился в локоть Сеймура и сделал вид, что по уши завяз в разговоре, мол, ничего не вижу, ничего не слышу, благополучно проскочили мимо взгляда. У Адиля сразу же уши торчком и на морде восторг и слюни.

Сеймур обернулся на ходу к нему:

— Смотри только не заблудись, ждем тебя в «Гёк-Гёле».

Ждать не пришлось, он нас нагнал через два квартала. Шел рядом и всю дорогу молчал. Я все боялся, что Сеймур над ним будет подшучивать, но, слава богу, обошлось. А лицо у Адиля было грустное, мне на минуту даже -показалось, что он может заплакать хотя даже в эту минуту про себя знал точно, что это невозможно, чтобы Адик заплакал. И даже не то что грустное, обиженное лицо было у Адиля. Я вдруг вспомнил, что такое же лицо у него было много лет назад, когда мы учились в чет­вертом классе. В первый день летних каникул мы зашли в парик­махерскую и остриглись наголо, а потом поехали в парк «Роте факс», где был назначен сбор всего класса. От трамвая мы по­шли пешком через лесопарк. Навстречу нам шли три взрослых парня, здоровые, усатые, они миновали нас, потом вдруг оста­новились и сказали, чтобы мы подошли к ним. Я сразу же по­чувствовал неладное, и как стоял, так и остался на месте. И Адику сказал, чтобы он не ходил, он удивленно посмотрел на меня: мол, зовут же люди, и пошел к ним. Один из них за­тянулся сигаретой и выдохнул дым ему в лицо, а потом, я даже не сразу понял, что он хочет сделать, в голову мне это даже не пришло, взял и погасил сигарету о влажную от пота и одеколона остриженную макушку Адика. Ткнул и прижал ее сверху боль­шим пальцем, мне за пять шагов было слышно, как она зашипе­ла. Все трое чуть не поумирали от смеха, глядя на нас. Один даже на корточки присел, до того ему было смешно. Мы убежали. Адик тогда вытер слезы и сказал, что, когда вырастет и станет сильным, он все равно тем хулиганам покажет. Где бы ни встретил. У него на всю жизнь на голове белое пятнышко осталось, и волосы на нем теперь не растут. Я об этом в армии узнал, когда нас  остригли... Дался ему этот «кадр в желтом»! Таких на любой танцплощадке на сотню танцующих штук шесть, не меньше. Я отстал от ребят, взял его под руку и говорю веселым голосом:          

— Неужели товарищ Тагиев не обманет? Прямо как во сне!

— Да, — он мне отвечает бодро. — Здорово нам повезло
сегодня!

В ресторан нас конечно, не пустили по причине позднего времени, было почти двенадцать. Сеймур уговорил швейцара его одного на минутку пропустить, прошел и почти сразу же вер­нулся с Мамедом Алиевым, пианистом из здешнего оркестра. Он нас всех провел и еще замечание швейцару сделал: «Надо, до­рогой товарищ, хороших людей с первого взгляда узнавать». Усадил нас за столик, официанта позвал, а потом поднялся па сцену, сел за рояль и объявил, что исполняется «Мотылек» ком­позитора Эмина Сабит-оглы. в честь коллег-музыкантов. Это, значит, в возмещение морального ущерба, причиненного нам не­чутким швейцаром. Вышел Витька Владимиров и спел. Не хо­рошо и не плохо, в самый, раз для этого ресторана. Я Витьку с давних пор знаю, знакомы мы тогда не были по причине разни­цы в возрасте, он пел перед сеансами в кинотеатре «Вэтэн». По тем временам здорово пел, про него тогда все говорили, что он, конечно, nent-ц выдающийся, с большим будущим. А Мамед Али­ев в том же кинотеатре выступал с номером на ксилофоне, всем тоже нравилось — «Танец с саблями» отстукивал звонкими па­лочками и «Чардаш» Монти. Я вдруг подумал, что давно уже не видел нигде, чтобы кто-нибудь на ксилофоне играл. Наверное, они из моды вышли. Витька кончил петь, и Мамед объявил, что оркестр на сегодня работу кончил. Мы им похлопали вместе со всеми в зале, здорово хлопали, особенно дружно — иностранцы, которые сидели за длинным столом с флажком, я и без этого флажка догадался бы, что это туристы из ГДР, они громче всех в ресторанах хлопают. Ребята ушли со сцены, переоделись и подсели к нам, придвинули еще один стол, и все уместились. Они тоже сказали, что нам сегодня здорово повезло, и по этому поводу объявили, что угощение за их счет. Мы досиделись до того, что, кроме нас, в зале никого не осталось, уже всю посуду и скатерти со столов убрали, а мы все сидели и говорили о наших музыкантских делах. Может быть, потому что я мало пью, это не от меня зависит, выпью рюмку-две, и вдруг пере­крывает в горле, как ни старайся, больше ни одного глотка сделать не удается. Может быть, из-за того, что я трезвый, мне стало вдруг грустно, когда я услышал, что Витька собирается этим же летом все бросить и как следует заняться вокалом. Хватит, говорит, пора наконец искусством заняться. Он, навер­ное, на самом деле думает, что у него еще когда-нибудь что-то может получиться. С вокалом. А потом я перестал слушать все разговоры, потому что вспомнил посещение бывшего соседа. Я все старался себя сдержать, но ничего в конце концов не по­лучилось, размечтался, как самый наивный дурак, а вдруг и вправду что-то путное получится, выгорит это дело с гастролями? А если не выгорит? Я же не ребенок, давно уже не ребенок, а если призадуматься... Чем мы занимаемся, что делаем, то ли самодеятельность, то ли профессионалы? Сегодня в институте каком-нибудь играем, завтра перед работниками предприятия выступаем или просто на танцах вкалываем. А на прошлой не­деле пригласили нас в политехнический институт на вечер отды­ха, только инструменты разложили, приходит завклубом с изви­нениями, оказывается, им такого рода музыка, эстрадная и так далее, не нравится. Ректор, конечно, может позволить себе слушать ту музыку, какую ему хочется, на то он и ректор, но ведь нам было не очень приятно пробиваться через все фойе к выхо­ду, по пути отвечая на вопросы любознательных студентов по поводу отмены нашего выступления, а потом еще под дождем подыскивать взамен отпущенного до конца вечера автобуса вид транспорта, подходящий для перевозки контрабаса, аккордеона и других орудий нашего производства, в такси ведь с ними не полезешь. Неужели товарищ Тагиев обманет? Не надо, товарищ Тагиев, нас обманывать, для чего вам это нужно!

Последний тост подняли за удачу, при этом все постучали по столу, а Сеймур даже просунул руку под стол и постучал по его не покрытой изнутри лаком деревянной поверхности.

Было полвторого, когда мы вышли на улицу. Мимо проноси­лись машины, несмотря на поздний час, их было много, пока мы сидели в ресторане, прошел дождь, и, может быть, благодаря этому свежий ночной воздух пах акацией и травой. Мы с Адилем распрощались с ребятами у Девичьей башни, хоть они и звали нас с собой погулять, и спустя десять минут подошли к нашим воротам.

— Ты не очень устал? — спросил у меня Адик, когда мы вошли во двор. — Я посижу у тебя немного. Домой что-то не хо­чется.

— Конечно, — сказал я. Мне и вправду не хотелось спать. На лестничной площадке было темно, зато в передней и кухне горел свет. Уже с порога я почувствовал, что жизнь в квартире бьет ключом. Из-за двери моей соседки медсестры Аиды доноси­лись громкие звуки популярных песен в исполнении Муслима Магомаева, из ванной плеск воды и невнятный говор, а из кухни свист и клокотание чайника.

Безмолвными оставались две двери — моя и нашего третьего соседа — Эльмара Самедова, инженера-нефтяника, ведущего земноводный образ жизни — десять дней в море на Нефтяных Камнях, десять дней отдыха на суше.

Наш приход внес кое-какие изменения в звуковой фон квар­тиры. Истерику чайника прекратил Адик, пройдя на кухню мимо открытой двери ванной, где сразу же наступила тишина, в этой тишине, перешедшей почти на шепот, Муслим закончил «Свадьбу».

Через полторы минуты, время, затрачиваемое на надевание платья и несколько мазков пудры, следовало ожидать появле­ния Аиды; мы бы вполне успели избежать с ней встречи, если бы нас не остановил прежде невидимый обитатель ванной. Он стоял в дверях, вытирая мокрую голову почему-то моим поло­тенцем. Он сперва очень тепло поздоровался с нами, спросил, как мы поживаем, и сразу вслед за этим стал настойчиво при­глашать нас в гости.

— Спасибо, — сказал Адик. — Мы к себе.

— Как можно? — удивился этот молодой человек, он подо­шел к нам поближе, ради справедливости должен отметить, что это получилось у него с первой же попытки. Он подошел и ска­зал, что его зовут Самед, представились и мы, после чего он повторил приглашение, и Адик снова отклонил его.

— Что ж, — сказал наш новый знакомый. — Вы, наверно, думаете, что я вам не пара?

Адик в краткой форме, но убедительно и горячо опроверг это оскорбительное для порядочного человека предположение, улыбка на лице Самеда была восстановлена, и он объяснил нам, что он таксист, работает во втором парке без напарника, и что он всего в жизни добился своими руками, без чужой помощи.

За шесть лет, прошедшие после того, как дядя съехал с квартиры, я был представлен в разное время двум врачам и одному медбрату. Таксиста я видел впервые.

— Тебе письмо и денежный перевод, — сухо сообщила мне Аида. — А ты иди в комнату! — вполне приветливо Самеду.

Аида была, как всегда, сдержанна. К постоянному букету борной и пудры «Кармен» примешивался запах каких-то духов неслыханной убойной мощи. Я отступил сантиметров на во­семь — десять, но это незамеченным не осталось.

— Это мои друзья! — сообщил ей Самед. — Ребята, — ска­зал он нам, — если вас кто-нибудь обидит, кто бы он ни был, вы мне сообщите. Я за вас любого...

— Пошли! — сказала Аида.

— Без них я никуда не пойду! Я хочу, чтобы они посидели с нами.

— Обойдешься, — раздраженно сказала Аида.

— Если они не пойдут с нами, я лягу здесь на полу. А ты иди куда хочешь!

— Мы зайдем на минутку, — торопливо сказал я Аиде, прежде чем она успела сказать то, что собиралась. — Ты же видишь - сказал я максимально подхалимским тоном испы­тывая в душе восхищение перед безрассудной отвагой Самеда. — Наш друг слегка навеселе. Это с каждым может случиться.

Мы завели его в комнату и усадили за стол.

— Садитесь, — сказала Аида. — Выпейте по стакану чаю,
раз уж пришли.

Мы сидели за столом втроем и пили чай. Самеда развезло окончательно, и мы с Адилем отвели его в спальню и уложили на кровать, если на свете существует четырехспальные кровати, то одна из них стояла в этой спальне, бывшем кабинете моего дяди. Уложив Самеда, я неожиданно вспомнил, что я впервые после отъезда дяди увидел эти комнаты. Поменялись обои, занавеси, мебель... Кое-что осталось — бабушкин сундук в углу, голланд­ская печь... Я вспомнил, что бывший муж Аиды, которому и дали эти комнаты, предлагал мне забрать сундук, и я все хотел, но так и не собрался, а потом ушел в армию.

Аида нам рассказывала о каком-то главвраче, грубом и от­сталом с точки зрения современной науки, с которым интелли­гентному человеку работать нет никаких сил, а я вперемежку с Адилем поддерживал разговор и разглядывал сундук. Сейчас на нем не было замка, а тогда висел большой медный замок, ключ от которого бабушка не доверяла никому. Он был сплошь обит узорчатой чеканкой, но в каждом квадрате, образованном мас­сивными медными полосами, проглядывало темно-коричневое дерево со следами гвоздей. Раньше там были прибиты выпуклые звезды с рисунком чернью по серебру. Я их не видел, бабушка рассказывала, что во время войны она каждый месяц сдирала по две звезды, одну отдавала семье младшего сына, моего дяди, а: вторую меняла на продукты для посылки на фронт старшему, это значит — моему отцу.

Сколько я помню, бабушка всегда была совсем старенькая, по-моему, она меня очень любила. Она говорила, что с каждым годом все больше становлюсь похож на деда, а тетя Мензер, жена дяди, каждый раз усмехалась- и говорила, что бабушка ошибается, ничего общего между мной и дедом нет, особенно если еще учесть, что он был человек выдающийся и порядочный.

Я подробно запомнил этот день, наверно, из-за того, что директор вошел в класс как раз в тот момент, когда я стоял у доски и, по мнению Валиды Герасимовны, готовил ответ по соль­феджио. На самом же деле я готовился получить двойку, вто­рую в этой четверти. Я дождался, когда кончил отвечать Витька Бланкфельд и уже совсем было собрался признаться, что ни­чего не знаю, но в этот момент вошел директор. Я ужасно тогда обрадовался, и сейчас стыдно, когда он вывел меня в коридор и сказал, чтобы я шел домой, звонил дядя и сказал, что бабуш­ка сильно захворала. Во дворе я встретил Адика, он тогда во второй смене учился, у него почему-то было испуганное лицо. Мы зашли в комнату, не в эту, где мы сейчас сидим, и не в мою, в ту, что потом отдали нашему третьему соседу, бабушка молча лежала на кровати, а дядя с тетей и мать Адика сидели рядом и не сводили с нее глаз.

— Слава богу, — сказал дядя, когда я вошел в комнату, — Пришел.

Он подвел меня к бабушке, и она мне глазами показала, чтобы я сел рядом. Она улыбнулась мне с трудом и, молча улы­баясь, стала на меня смотреть. Я удивился, потому что еще утром она себя хорошо чувствовала, разбудила меня и дала позавтра­кать. А она все смотрела на меня и улыбалась, а потом загово­рила тихо-тихо, но в комнате было еще тише, и каждое ее слово было слышно всем.

— Я боялась, что ты не успеешь, — сказала она мне.

—Мама, — начал дядя и замолчал.

А бабушка все продолжала на меня смотреть.

— Я очень хотела тебя видеть, — сказала бабушка. — Я бес­покоюсь о тебе. И поэтому умираю неспокойная. Поцелуй ме­ня. — Я наклонился, поцеловал ее в щеку. — Я тебя поручаю твоему дяде, — она посмотрела на него, — а вас обоих богу, — Она замолчала и закрыла глаза, долго так лежала, я даже поду­мал, что она уснула, потом открыла глаза и как-то очень задум­чиво, как будто про себя, сказала:

— Ты очень похож на своего деда.

Бабушка лежала спокойно и все смотрела на меня. Потом меня увела мать Адиля. Я на ночь остался, у них. Мне постави­ли в комнату Адика раскладушку, мы уснули не сразу, еще долго разговаривали о разных делах. Ночью я ни с того ни с сего проснулся и стал думать о бабушке. Только ночью понял, по­чему она так смотрела на меня. Той ночью я впервые понял, что бабушка была единственный человек, который меня любил. Я не заметил, когда в комнату вошла мама Адиля, мне было очень стыдно, что я плачу, но я никак не мог остановиться. Она меня успокаивала, гладила голову, а потом обняла меня и заплакала сама. Утром проснулся, глаза раскрывать не хотелось, до того было стыдно!

А в сундуке, когда его раскрыли, ничего интересного не ока­залось. Поверх* всего лежала коробка, в ней два обручальных кольца, еще два с разноцветными камнями и нитка жемчуга. До сих пор коробка хранится у тетки, оказывается, бабушка оста­вила все эти вещи для моей будущей жены. Я хотел подарить их тетке, но она рассердилась и сказала, чтобы я не валял ду­рака. Еще там лежали ноты, в нафталине старинные платья, одежда дедушки и его концертный фрак.

— Что-нибудь случилось? — вдруг у меня спросила Аида.

— Да нет, — говорю, — все нормально. Прекрасный вечер. Спасибо за чай. — Мы встали и попрощались.

— Подождите, — сказала Аида, тактично не упоминая о предмете сомнений, она лишь кивнула на дверь в спальню. — Вы еще подумаете что-нибудь. Это мой довольно-таки близкий родственник, двоюродный брат.

— О чем речь?, — сказал Адик. — Мы сразу, как его уви­дели, поняли, в чем дело, вы очень похожи с братцем.

Насчет братца, конечно, излишне. В таких делах самое глав­ное — чувство меры.

Я огорченно покачал головой.

— Зря, — тоном, близким к обиженному, сказал ей я.

— Кто вас знает? — с остатками сомнения сказала она нам вслед. — Вы хоть и неплохие ребята, но все-таки артисты!

Второй человек за день признал нас артистами, даже при­ятно стало. Товарищ Тагиев и Аида. А что завтра будет?

Письмо и перевод, разумеется, были от дяди. Деньги, впро­чем, как и всегда, пришли удивительно вовремя. До конца ме­сяца, то есть на девять дней, у меня на все нужды» включая .ежедневное питание, плату за телефон, покупку донельзя необ­ходимой пары носков и разнообразные развлечения, приличе­ствующие человеку моего возраста, оставалось два рубля с мелочью... С годами его почерк совершенно не изменился. На­чертанная крупными цифрами и прописью сумма четко и выра­зительно представляла тридцать рублей, посланных небогатым пожилым родственником в помощь полному сил и энергии не­путевому племяннику. Внутреннее неудобство, именуемое угры­зениями совести, мне без особого труда удалось ликвидировать почти бесследно. Для этого пришлось, ненадолго отключившись от созерцания разливающего по стаканам чай Адика, воссоздать в воображении столько уже раз виденную картину моего пре­красного будущего. На переднем плане этой красочной панора­мы изобилия и успеха я поместил донельзя радостных и благо­дарных дядю и тетку, совершенно неожиданно для себя полу­чивших на склоне лет неслыханные блага, давно заслуженные почести и ласку от стремительно преуспевшего человека, на ко­торого они давно уже с болью и тревогой в душе махнули рукой.

Мы молча сидели и пили заваренный им чай, когда зазвонил телефон. Ну почему?.. Ведь в оркестре, кроме меня, еще шесть человек, так почему же эта идиотка, которая так нравится Адику, позвонила именно ко мне? Мне стало очень не по себе, стоило мне вспомнить, что трубку мог взять Адик. Я изо всех сил при­жал трубку к уху, мне казалось, что ее голос слышен на всю квартиру, с большим трудом мне удалось заставить себя посмо­треть на Адика, он задумчиво разглядывал обложку журнала. Несет несусветную ахинею. Бред какой-то. «Я ваша поклонни­ца...», «...считаю дни...», «надеюсь увидеть...» Если бы ты, дура, могла бы себе представить, как из-за тебя может расстроиться хороший человек! При его-то нервах!

— Неужели, — спрашиваю у нее строгим голосом, — ваша воспитательница ни разу не объясняла вам, что звонить в три часа ночи незнакомому человеку неприлично?

— Что? Какая еще воспитательница?

— Та, что работала в детдоме, где вы росли, — замолчала, с основной темы, кажется, удалось ее сбить, дальше пойдет легче.

— С чего это вы взяли? Я никогда не была в детдоме,

— Тем более, — с ненавистью сказал я.

—Что «тем более»? — хихикает.

Девушка что надо. Нежная и утонченная. Жаль только, что чересчур гордая и недоступная... И как такая Адику могла пон­равиться?

— ...Во-первых, я к вам сразу же после концерта начала зво­нить, я же не виновата, что вы трубку не брали, а во-вторых, мы, к вашему сведению, знакомы, нас познакомил...

Я-то хорошо знаю, кто нас знакомил. Адик поднял голову и посмотрел на меня. Господи, неужели догадался, что это «кадр в желтом»?

— Вы сюда больше не звоните! Ясно? Ни днем ни ночью!

После того как я положил трубку, никак не мог заставить себя посмотреть в сторону Адика. После такого звонка-то... Звоночек под названием «ночной подарок единственному другу».

— Кто это? — голос у Адиля ровный и слегка сонный. Сла­ва богу, ни о чем не догадался.

— Археолог, — говорю, — доктор наук. Звонила узнать, не соглашусь ли я по вторникам и четвергам читать лекции в уни­верситете. Настаивала, стерва! Остальное ты слышал.

У Адиля уже рот до ушей. Все ему нравится, что бы я ни сказал, что бы ни сделал.

Он посидел у меня еще полчаса, потом пошел к себе. Я стоял у раскрытого окна и видел, как он пересек двор и поднялся по лестнице на второй этаж. Нечего не изменилось во дворе за все то время, что мы были в армии. И вообще ничего не изме­нилось за все то время, что я себя помню. Только деревья под­росли и еще люди. Новые соседи появились, я теперь в соб­ственном дворе не со всеми знаком. Адик уже в дверях махнул мне на прощание рукой. И он, сколько я себя помню, жил в этой квартире. Мы всегда с ним дружили, с самого детства, и «и разу за все это время не поссорились. Это уж целиком заслуга Адиля. Я стоял у окна своей комнаты и все пытался вспомнить, когда я увидел его в первый раз, мне показалось, что вот-вот я начинаю вспоминать, как мы познакомились, но так ничего и не получилось... Слишком давно все это было. Надо будет у Адика завтра спросить, у него память гораздо лучше. Я лег, но уснуть Удалось не сразу, вспомнился мне визит товарища Тагиева, я лежал и думал, что как было бы здорово, если бы из всего этого получилось бы что-нибудь путное... Если признаться от­кровенно, надоело мне так жить? Потом почему-то я снова по­пытался вспомнить Адиля, и опять у меня ничего не получилось.

Уже засыпая, я подумал, что есть что-то неправильное и несправедливое в том, что человек забывает какие-то периоды своей жизни, если учесть, что ему и так не слишком много времени от­пущено на всю жизнь.

Глава II

Она приходила почти каждый вечер. Если в доме были гости, то в гостиную она не заходила, сколько бы ее ни приглашали, торопливо выкладывала новости на кухне и уходила. В этот ве­чер гостей не было.

— Поздравляю, — сказала Валида, входя в комнату и поти­рая озябшие руки, ее маленькое худое лицо на полную мощность светилось доброжелательством. —--Купила или сшила? Ты в нем просто красавица! Вот ты мне поверь — красавица!

— Да что ты, Валида?-— улыбнулась тетка. — Я его уже четвертый год ношу.

— Это значит, у тебя фигура такая, — сказала Валида. — Вот оно в чем дело. У настоящей женщины фигура в любом платье себя покажет. Не то что у меня — ни спереди, ни сзади. Все мои несчастья из - за этого. Не беспокойся, — сказала Вали­да после того, как, тетка показала глазами на меня, — теперешние дети лучше нас с тобой во всем разбираются. Вижу я, что они во дворе выделывают. Еще нас с тобой чему хочешь научат.

——Ты бы пошел к себе в комнату, — сказала тетя.

— Там холодно! — мне не хотелось; уходить. Я сделал вид, что изо всех сил углубился в изучение музграмоты.

——Да и здесь не жарко,— вздохнула тетя. — Весна, уже наступила, а все никак не потеплеет. Может быть, чаю попьешь?

— Ты не беспокойся, — сказала Валида. — Я заварю. — Она подошла к буфету и открыла створку —- Я всем говорю, что единственный дом, где еще можно выпить стакан настоящего чая, — это твой. Ты не знаешь, что в других домах пьют. Новости есть.

— Какие?             .

— Новые соседи у нас появились. В квартиру Кулиевых все­лились.

— Кто такие?

— Муж, жена и ребенок. Мальчишка одних лет с Микаилом. Не нравятся они мне. Откровенно говорю тебе — не нравятся.

— А ты что, разговаривала уже с ними?

— Стала бы я просто так говорить! Пришла, постучалась. Она открыла дверь — говорю: «Здравствуйте, я ваша сосед­ка,», — «Здравствуйте, очень приятно», — а сама стоит в дверях. «Так и будем, — спрашиваю, — на пороге разговаривать?» Тут она меня впустила, оказалось, что не совсем бессовестная. Женщина она видная, ничего не скажешь, с тобою, конечно, ни в какое сравнение не идет, но видная. Муж тоже потом ко мне вышел, молчаливый. Нефтяник он. Я спросила, сколько у ник комнат в той квартире было, — тут-то она и проговорилась — четыре комнаты, говорит. Сразу же с мужем переглянулись, по­няли, что проговорилась она.

— Непонятно. В чем же они проговорились?

— Голубка ты, в людской хитрости не разбираешься... Нор­мальный человек когда-нибудь четыре комнаты на три обменяет? ...— Заплатили им, наверное, за лишнюю комнату?

— Кулиевы? — засмеялась Валида. — Да они только и ищут, с кого бы рубль-другой содрать!

— Может быть, район  наш нравится?

— Узнала, — сказала Валида. — Район был у них не хуже нашего — прямо напротив Азнефти их бывший дом стоит. Чует мое сердце, нечисто здесь что-то..: Не понравились они мне. А насчет обмена я все выясню. Дай только срок.

— Валида, Валида, — сказала тетка. — Да тебе-то какая разница?

— Я из-за всех вас беспокоюсь, — объяснила Валида. — Если они хорошие люди, бог с ними, пусть себе живут, счаст­ливыми пусть будут, а если плохие? Когда помру, только тогда и поймете, кем для вас Валида была. Когда я первый раз Сенубер увидела, что я сказала? Никто тогда мне не верил. А что оказалось? Шлюха? Шлюха.

— Микаил, — сказала тетя. — Отправляйся к себе. Спать пора.

— Я чай еще не выпил.

— Допьешь у себя в комнате.

Я пожелал им спокойней ночи, тетю пришлось поцеловать, иногда удавалось обойтись без этого, но сегодня не получилось. Валида тоже пожелала мне покойной ночи и вздохнула при этом. Она почти всегда вздыхает, когда меня видит. Я знал, что, как только я выйду, они будут говорить о моей маме.

Вообще-то, как только я очутился в своей комнате, сразу же перестал жалеть о том, что ушел от них. Мне нравится быть од­ному. Раньше это была комната отца. Он очень похож на своего брата, моего дядю. Я сужу по портрету, который висит в моей комнате, — отца своего я ни разу не видел, потому что родился в мае 44-го года, за полтора месяца до его смерти. Он все эти полтора месяца на фронте знал, что я родился, и даже знал, как меня назвали, а я в это время ничего о нем не знал. Они все трое похожи — отец, дядя и дед. Его портрет тоже в моей ком­нате висит. Над большим сундуком, в котором лежат его костю­мы и два фрака. Мой дед был знаменитым композитором. Шко­ла, в которой я учусь, названа его именем. И меня в его честь назвали Микаилом. Вот так и получилось, что я хожу в музы­кальную школу, названную вроде бы моим именем — всё сходится, и фамилия и имя. Первое время учителя вздрагивали, потом привыкли. И зачем только меня отдали в эту школу? Мало ли что у меня дед композитором был? Я-то ведь не ви­новат в том, что не хочу учиться музыке. Единственный пред­мет, который мне нравится в школе, — это рисование. Мне уже в третьем классе поручили оформить классную стенгазету, а в четвертом — школьную. И по рисованию у меня всегда пятерка. А вот для того, чтобы по фортепьяно или- сольфеджио тройку получить, такие мучения выносить приходится. Особенно я Баха терпеть не могу. Тысячу раз просил, чтобы меня в школу для нормальных людей перевели, — ничего не получилось. Дядя мне объяснил, что это было желание отца, он хотел, чтобы я в честь деда стал композитором. Если бы отец был жив, я ему все объяснил бы, а с дядей разговаривать бесполезно. Были бы у него свои дети, он бы, наверное, не стал их мучить, а тут, может быть, ему и жалко меня, а сделать ничего нельзя — обещал, и все тут!

Это легче всего обещать что-то за чужой счет. Сами-то — ни отец, ни дядя — не захотели музыкантами стать, а меня застав­ляют. В честь деда! При чем здесь дед! Я же живой человек, у меня же тоже спросить надо, кем я хочу стать. А если бы мой дед не композитором был, а водолазом или дрессировщиком, так что же, меня бы тоже заставили под воду лезть или собачек дрессировать? Хотя, с другой стороны, мне бы это гораздо, больше понравилось," чем в эту школу ходить. Мне ведь вот еще в чем не повезло — когда я поступал, на экзамене выяснилось, что у меня абсолютный слух. В этом году, как перешел в третий класс, мне репетитора взяли, Эльмиру-ханум, она в консерва­тории учится, на третьем курсе. Она к нам три раза в неделю приходит. Ужасно веселая. Я ей свои рисунки показываю, и они ей очень нравятся. Мы с ней иногда в четыре руки играем, по-моему, здорово получается. Она говорит, что я в общем человек не без способностей, но лентяй и хитрец, это из-за того, что я первое время прятал ноты, говорил, потерял, и все тут! Я и раньше так делал, и тетка каждый раз искала их, а вот с Эльмирой этот номер не прошел, она мне в первый же раз сказала, чтобы я принес ноты, и объяснила, что если я буду хитрить и врать, то у меня может вырасти хвост.

Я подошел к письменному столу и из ящика вытащил коро­бочку из-под пистонов. Она до самых краев была заполнена мелкой, каждая крупинка размером с булавочную головку, кру­пой. Это подарок дяди. Он ее принес осенью и сказал, что это яйца шелкопряда и что из нее весной вылупятся маленькие гу­сеницы, которые через некоторое время, если их не уморить, превратятся в красивых бабочек. Осенью крупа эта была светло-желтая, а теперь потемнела. Иногда я начинаю сомневаться, что из этой крупы может что-то путное получиться, но тогда сам себе напоминаю историю с луковицами. В прошлом году дядя принес мне пятнадцать луковиц, обыкновенных мелких репча­тых луковиц. Он сказал, что если их поставить в неглубокое блюдо с водой, то они расцветут цветами шафрана. Я и раньше ставил в воду луковицы, и из них вырастали зеленые лукович­ные стебли без всяких цветов.

Через неделю выбились зеленые стебли, все как полагается, ничего особенного, и стали расти, а потом наступило то утро. Я проснулся и сразу же почувствовал, что происходит что-то удивительное и хорошее. Нежный запах заполнил всю комнату, спросонок мне показалось, что этот запах вливается в нее про­хладными струями через стекла окна, сквозь занавеси вместе с солнечными лучами.

Я подбежал к столу и увидел в прозрачной воде бледно-розовые цветы с ярко-красными и оранжевыми тычинками, кото­рые светились как огоньки. Мне даже показалось, что цветы шафрана медленно кружатся на блюде. Это, конечно, от неожи­данности мне так, показалось, но все равно я это запомнил, как они медленно кружатся... Я надолго это запомнил. Я часто потом подходил к этим цветам и, наклонившись, нюхал их, очень приятный запах, но никакого волнения не испытывал.

Я рассказал об этом сне тете, но она сказала, что я все при­думал — ни одному человеку не удавалось еще увидеть цветной сон. Дядя улыбнулся и посоветовал мне не спорить, потому что цветные сны снятся только шизофреникам.

По утрам в воскресенье я сразу же включаю приемник, в восемь пятнадцать хорошие концерты передают. Сегодня чуть опоздал, концерт уже начался. Кто-то пел арию Герцога. Даже не заметил, как Эльмира в комнату вошла. Поздоровалась. Я ей говорю:

— Здорово поет!

— А кто это, знаешь?

— Нет. Чувствую, что хороший певец...

— Малограмотный ты у нас. Хороший... Это же Лемешев. Эх ты, «уши».

Я ей сказал как-то в первые дни, когда только мы начали заниматься, что у меня слух хороший, правду же сказал, я от педагогов в школе узнал при „поступлении, что у меня абсолют­ный слух; она хихикнула, посмотрела на меня внимательно и говорит: «Уши у тебя хорошие». Тетя Мензер была в комнате, так чуть не обалдела от удивления, а Эльмира хоть бы что, смотрит на меня и улыбается. Уши у меня действительно боль­шие. С тех пор она как что — «уши», «уши». Когда хвалит — «уши», то же самое, когда ругает. У нее это необидно полу­чается.

Я ей сыграл Лешгорна — два этюда, то, что она мне с чет­верга задала, ничего, в одном месте только поправила. Скукотища эти этюды, зачахнуть от них можно. Ей тоже, видно, скучно стало, говорит:

— Слушай, а ты когда-нибудь пробовал сам что-нибудь для себя сыграть? На слух мелодию подобрать?

В школе нам это запрещают, постановка пальцев портится.

— Нет,— говорю, — не пробовал. А зачем?

— Как это «зачем»?  Ты же у нас в композиторы знамени­тые готовишься?

Тут я разозлился, сказал, что не хочу, вообще не буду музы­кантом.

— Ну а вдруг к бабушке на именины попадешь, гости сыграть тебя попросят?

— Нет у меня ни   одной бабушки. Обе умерли.

— Трудно с тобой разговаривать... Ну тебе-то самому музыка нравится— песня или другое что-нибудь?

— Конечно, нравится. Многое.                          '   "    •

— Кроме Баха, — это она между прочим сказала. — А в последнее время что-нибудь новое  слышал?

— Мне, — говорю, — очень вальс понравился. Из фильма «Под небом Сицилии». — Я стал подбирать, мелодия простая очень.

Она говорит:

— Нет уж! Без меня. Сыграешь в следующий раз. А теперь давай-ка пройдем Гедике, давно мы его с тобой не играли. Это еще хуже Лешгорна.

— Физиономия, — говорит, — у тебя, как будто из блюдца касторку пьешь.

После урока она меня мандаринами угостила. Два дала мне,
третий сама съела.                                               

— Вообще-то, — говорит, — я все три тебе принесла. В пос­ледний момент жалко стало.

Доели мы мандарины, я пошел, взял из ящика коробочку — ей показать. Открыл, а там вместо крупы черной мохнатые чер­вячки. Как только я поднял крышку, они все разом головы кверху задрали.

— Вылупились!

— Кто? — спросила Эльмира.

— Смотри! — Я ей протянул коробку, а она от нее сразу
отпрыгнула.                                                      ,

—Убери их от меня!

— Это же шелковичные!

— Очень хорошо, но ко мне с этим не подходи... Ты что откармливать их собираешься?

— Тутовыми листьями.

— А где же ты листья найдешь, ведь ни одно дерево еще не зазеленело?

Тут я растерялся. И вдобавок ко всему к нам подходит тетя Мензер с какой-то неизвестной женщиной и с худущим мальчиком и говорит мне:

— Познакомься! Это наши новые соседи!

 Так я в первый раз, увидел Адиля.    

Мы побежали с ним к райсовету, я точно знал, что там растет несколько деревьев — красная и белая тута. Можно было» ко­нечно, к поликлинике сбегать, это совсем рядом, в конце кварта­ла нашего, и у входа растет большое тутовое дерево, но к нему никто бы из нашего двора подойти не решился бы, потому что каждый день с утра до позднего вечера, прислонившись к нему, стоял страшный бородатый человек. Не знаю, чем ему это дере­во понравилось, только стоял он всегда там. Стоял и молчал. Его каждое утро санитар приводил и оставлял на целый день, а вечером уводил. Оттого что он молчал, легче не становилось — лицо у него было страшное и свирепое. Некоторые прохожие думали, что он нищий, и пытались положить ему в руку мелочь, и некоторым удавалось это, но после их ухода, рано или поздно, монеты из его ладони выкатывались на тротуар. Никто не знал, откуда он здесь появился, кто говорил, что он сумасшедший, кто — контуженый, по-разному говорили, а бояться боялись его все, и ребята и взрослые.

Ни одного листа. Стоят деревья с голыми ветвями. Пропали червяки, зря вылупились. Вдруг смотрю, Адиль полез на де­рево. Я за ним. Если посторонний человек лезет, мне подавно нужно. Понимаю, что зря, но лезу. Червячки-то все-таки мои. Смотрю, он почки отрывает, а они еле-еле набухшие.

— Если их накрошить, — говорит, — может, что-нибудь по­лучится.

Только спустились, цап — милиционер за шиворот нас обоих схватил.

— Не стыдно? Школьники, а деревья губите.

— Это для шелковичных червей, — ему Адиль объясняет. — Очень важное дело.

Милиционер, по-моему, никогда о червях раньше не слышал, потому что сразу же нас отпустил, и по лицу его было видно что он удивился.

— Чтобы в последний раз было. Увижу вас здесь, отведу в отделение.

Я думал, они их не будут есть. Куда там! Только мы накро­шили почки, червячки как набросятся на них.

Дядя, вернувшись с работы, пришел в мою комнату погля­деть на червей.

— Видишь, что получается, когда в чем-то не разбираешься!' Я теперь припоминаю, мой приятель объяснял мне, их надо на холоде держать, чтобы они раньше времени не вылупились.

— Ничего, — вдруг сказал Адиль, — самое трудное первые несколько дней продержаться, потом листья распустятся. — Это он вроде бы нас успокаивал. И с дядей так разговаривал, как будто они уже много лет знакомы. Кажется, он дяде понра­вился, я это почувствовал по тому, как дядя посмотрел на него, прежде чем ответить. Я уже заметил после разговора с милиционером, что этот Адиль со взрослыми здорово умеет разгова­ривать.

Я, до того как он появился в нашем дворе, ни с кем особенно не дружил. Так уж получилось. Я думаю — в основном из-за нотной папки. Не знаю, что уж в ней особенного было, папка как папка, с веревочными ручками, картонная, с вытисненной лирой и завязками бантиками по бокам. Я еще ни одного человека не встретил, чтобы он спокойно прошел мимо, когда я с этой папкой иду. Здорово она на окружающих действует. Это, наверно, по­тому, что я один на нашей улице, может быть, даже в районе хожу с такой папкой. Я одно время стал ноты в газету заворачи­вать; ничего хорошего, пока до школы дойдешь, они горбиться начинают, только и выход потом — привязывать их к пюпитру, сами ни за что не удержатся. Я из-за этой папки на полчаса рань­ше утром выходил, чтобы не встретить никого. Дома я об этом никому не говорил, почему-то стыдно было, а ему рассказал — рано утром, когда мы пошли до занятий почек гусениц нарвать. Он на меня посмотрел и задумался, потом говорит, что все это пустяки, яйца выеденного, говорит, все это не стоит.

Мы покормили гусениц и пошли в школу. Его мама нас до угла проводила, дальше Адиль не разрешил ей. Она взяла с меня слово, что мы будем улицу осторожно переходить и домой после школы вовремя вернемся. Я даже удивился. Адиль уже в четвертый класс переходит, можно сказать, взрослый человек, а она беспокоится о нем, как будто он совсем маленький. Обо мне, например, никто Никогда так не беспокоился. Его родители и дома о нем очень заботятся и разговаривают с ним всегда ласко­вым голосом, у нас на улице с детьми никто еще так не разгова­ривал. А он, несмотря на все это, очень самостоятельный чело­век, на маменькиного сынка непохож совсем.

Идем мы с Адилем, разговариваем, в основном говорит он, а я время от времени слово вставляю в нужный момент, больше по сторонам смотрю, потому что знаю, что сейчас неприятности начнутся. Девчонки две мимо прошли из 18-й школы, на папку глянули, усмехнулись, одна другую в бок локтем толкнула, тоже приятного мало, но терпеть можно.

Прошли еще два квартала, и вдруг навстречу вам из-за угла вышли сразу трое. Они из той же школы, где Адиль учится; по-моему, все трое в четвертом. Месяц назад они меня на этом самом месте остановили и отняли папку. Я сперва бросался за ней от одного к другому, а потом остановился, думаю, будь что будет, до того мне вдруг все надоело. Им не понравилось, что я остановился, они сперва мне по шее надавали, каждый по од­ному разу, а потом раскрыли папку и ноты на мостовую вывали­ли. Я собираю, а они смеются.

Они нас тоже заметили и заулыбались от радости. Я говорю Адилю, давай-ка лучше смоемся отсюда поскорее, пока к нам не подошли. Он ужасно удивился: с чего это мы должны убе­гать, спрашивает.

А что ему на это скажешь, да и отвечать уже времени не осталось. Они приблизились к нам, сперва сделали вид, будто мимо проходят, а потом один из них, длинный, как рванет у ме­ня из рук папку, — хорошо я ее сразу выпустил, еще секунда — и ручки бы оторвались,

Адиль ему говорит:

— Получить  хочешь?— очень спокойно спросил.

Длинный — его Аслан зовут, он у них самый главный — в это время занят был, папку раскрывал. Остановился, поднял голову:

—- От тебя, что ли?

Адиль подошел к нему, отобрал папку, протянул мне.