Эльчин Гасанов

ВЛАСТЬ - 2

Copyright – Эльчин Гасанов

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

"И только солнце останется не

забрызганное кровью… и конь

ускачет без седока…''

Предсказание цыганки

ПРЕДИСЛОВИЕ

Литература продолжается. Здесь вы прочтете истории об известных людях. Я не переписываю историю, я ее по своему выражаю, как бы со своим штрихом.

Мне не понятно, когда пишут о том, что Гитлер оказывается, обедал не в час дня, а в два, или, Сталин любил - де, курить не голландский табак, а югославский.

Сколько можно писать, что волк - хищник, вода - мокрая, табак - вреден.

Это не интересно.

Никто не напишет о том, что тот - же Гитлер был мазохистом, он любил, чтобы женщина в постели причиняла ему боль, или гадила на него.

Или о том, что Чайковский был гомосексуалистом, он сочинял музыку только после сеанса того, что впоследствии из соображений цензуры, стали называть "французской любовью".

При описании жизни известных людей, надо копать глубже, идти дальше, искать новые горизонты. А не довольствоваться поверхностными безобидными фактами.

При изучении истории вовсе нет необходимости выучить на зубок, в какой именно день происходила та или другая битва, когда именно родился тот или другой полководец (обычно весьма незначительный), в каком году состоялась инаугурация Президента. Все это чушь!

В анналах истории нужно искать факторы, обусловившие те или другие события, которые мы потом должны признать историческими событиями. Мол, что же послужило толчком, причиной?

При чтении и изучении в этой области поступайте так: «необходимое запомнить, несерьезное забыть».

Читателю, возможно, очень интересно будет узнать о тайных моментах из жизни пророка Моисея. О том, что аятолла Хомейни был атеистом, и как во время 2-й Мировой войны Мамед-Змин Расул-заде встречался с Гитлером.

Об этом знают зарубежом. Я хочу, чтобы и вы об этом знали. Кто-то же должен писать о темных сторонах жизни замечательных людей.

Никто это не хочет отразить в своих произведениях. Нехорошо - де писать о "слабостях" великих людей.

Нельзя заниматься чем-то, а тем более писательством, столь бесцельно, или нарочно.

Многие писатели ремесленники, они не знают жизнь.

Талант таланту рознь. Я свой талант положил на алтарь мнения читателей. Написав эту книгу, я не надеялся вызвать бурный интерес читателя. Я открыл перед читателями свою душу, смешав его с историческими фактами. В книге отражен мой внутренний мир.

Это все, что я хотел сказать этой книгой. Если вы действительно понимаете, о чем это, то дальше можете не читать.

Если кто нибудь из вас знает, что такое скромность, объясните мне это. Просветите вашего покорного раба.

Во взрослых игры играть настало время, мой друг, во взрослых игры.

"Хоть сотню проживи,

Хоть сотню десять лет,

Придется все - таки покинуть этот свет,

Будь падишахом ты, иль нищим на базаре,

Цена тебе одна - для смерти санов нет''.

ВСТРЕЧА

Аятолла Хомейни, наклонившись над маленьким бассейном, наблюдал за огромными пираньями, плавающими в воде. Хищные рыбы были внушительного размера. Хомейни улыбался, изредка оборачивался по сторонам.

Вдруг он выхватил из коробки маленького белого кролика, некоторое мгновенье держал его за уши, потом швырнул в бассейн.

Пираньи приняли добычу с наслажденьем, своим взглядом поблагодарив духовного лидера Ирана.

В воде начался мелкий переполох, вода чуть забурлила, покраснела от крови, но потом все стихло.

Пираньи доели кролика.

В маленькой комнатке обычной тегеранской квартиры пожилой мужчина ругал парня, лет 20-ти. Видно было, что обитатели этой квартиры живут бедно.

Комната была тусклая, с одной кроватью, без шифоньера, и с таким низким потолком, что даже среднего роста люди входя в помещении нагибались, боясь головой задеть потолок.

- Эх, Шахрам. Какой же ты несчастный! Сразу видно, что ты родился в понедельник. Про таких как ты и говорят - дети понедельника. О Аллах! Если бы ты знал сынок, кто твои настоящие родители! Эх - судьба, судьба...-, вздохнул старец.

- Отттттстань, ннннадоел! -, огрызнулся юноша.

- Тьфу на тебя, заика проклятый! -, в сердцах бросил мужчина. Не ограничиваясь простым проклятием он решил присовокупить к нему и действие. Мужчина швырнул свой башмак в парня. Бросок был точным - башмак попав в голову юноши, гулко ударился об деревянный пол. Паренек взвыл от боли...

В жизни порой встречаются воистину странные, кажущиеся на первый взгляд невероятными истории. Вот и случай с сестрой иранского шаха Реза Пехлеви из таких.

Данная история о том, как бывшая принцесса Ашраф встретилась с самим Аятоллой Хомейни. Об этой встрече мало кто знает...

Ашраф Пехлеви ехала в Иран повидаться с Президентом Ирана Хомейни. Это была их последняя встреча. Они должны были договориться о чем-то.

Уже после, при возвращении в США, Ашраф все увиденное и услышанное в ходе этой встречи рассказала своим близким.

В те годы в Иране шли ожесточенные яростные бои. Залпы артиллерийских снарядов, звуки трассирующих пуль, приглушенные приказы командиров, беготня, взрывы бомб, крики солдат - все смешалось воедино, изображая страшную сцену войны.

Шла война между Ираном и Ираком.....

7 ноября 1985 года, Иран, город Тегеран. Вот в этот день сестра бывшего иранского Шаха Реза Пехлеви, Ашраф шла по улицам Тегерана. Рядом с ней была ее подруга из Франции, Тереза Лякомб.

Разумеется, они обе были в черных чадрах, и хотя Ашраф не боялась того, что ее здесь узнают, она туго натянула на голову чадру. Береженного Бог бережет. Прохожие, стоя на улицах, слушали по рупору военную сводку.

Город дышал войной. Войска Ирака продолжали держать под контролем город Абадан. Война опустошила Иран.

Саддам Хусейн оккупировал этот город. Он устроил там национальный парад. Город пал. Иракцы продвинулись еще на 200 км. Ценой больших потерь армия Ирана оборонялась. Авиация Хусейна систематически бомбила города Ирана. Почти везде были установлены бомбоубежища. Кругом было хмуро и неприятно. Это и есть война. Тысячи беженцев собирались в Тегеране. Такова была хроника тех лет.

Ашраф, озираясь по сторонам, испуганным взглядом шла по серым и холодным улочкам Тегерана. Это был ее родной город, где она родилась, выросла, окончила школу, страна, где она была принцессой, сестрой Шаха.

В 1979 году ее брата сверг Аятолла Хомейни, и ее родня потеряла все. Но несмотря на это, принцессу давно тянуло в Иран, она соскучилась по своей стране. Ведь у нее здесь от гражданского брака остался сын, родной сын. От НЕГО!!!! Сына прозвали Шахрамом.

Уже то, что Ашраф находилась в Иране, это было жутко опасно. Она рисковала своей жизнью. Тем более этот визит был необычный, где ей предстояла особая миссия.

Она, естественно тайком, приехала в Тегеран, с целью встретиться с Хомейни, обсудить ряд важных финансовых и политических вопросов. Это была серьезнейшая, чрезвычайная и очень опасная миссия. Сильные мира сего дали на эту встречу "добро", гарантировав Ашраф, что после нее она вернется в США целой и невредимой. Хомейни также дал на это согласие, хотя немного поморщился, сделал кислую гримасу, но все же ему стало интересно, что же нужно шахской сестре от него, от самого Хомейни.

Несмотря на многочисленные заверения о безопасности данного мероприятия, Ашраф боялась, она шарахалась от всего, от прохожих, от криков и шумов.

Но даже страх не помешал ей заметить, что многое переменилось за годы ее отсутствия на родине в Иране. Сейчас Ашраф вместе с Терезой шли по улочкам Тегерана, с тревогой оглядываясь по сторонам.

Их изредка останавливали светофоры. Они гуляли по некогда родному городу, искали тихое место, чтобы уединится, отдохнуть, обсудить предстоящую встречу, которая была запланирована на завтра. Тереза была подругой Ашраф, она согласилась сопровождать принцесу в этой небезопасной поездке.

Долго они бродили, стараясь не попадаться на глаза случайным прохожим. Хотя Тегерану - городу, с 10 миллионным населением, тем более в период войны, вряд ли было до этого. Покойный Шах и его семья были почти забыты.

Ашраф волновалась, она с трепетом смотрела на витрины, дома, улицы.

На глаза наворачивались слезы, когда до ее слуха доносилась родная персидская речь, вдали звучал мугам. Ашраф поражало то, что она как будто и не нашла в этом страшном и новом для себя положении крадущейся по улочкам принцессы в изгнании ничего особенного, необыкновенного, или лучше сказать, неожиданного.

Все это как-будто уже было с ней. Может и не в этой жизни.

Ашраф с Терезой прошли по улице Хиябани.

Принцеса помнила, что здесь когда-то проживал ОН. Ашраф сжалась от нахлынувших воспоминаний. «Интересно, как там мой маленький Шахрам? Ему сейчас должно быть уже 20 лет. Как быстро летит время»...

Ашраф с Терезой уже устали. Они вошли в сравнительно тихую чайхану. Выпив дымящийся чай, продолжили свой путь. В отличии от Европы на улицах Ирана на женщин не принято глядеть.

Кроме того, там и глазеть-то не на что. Видны только ноги, и нос. И все же, чтобы отвлечь от себя взгляды немногочисленных провожавших их брошенным исподлобья взглядом прохожих, подруги подошли к военному патрулю, попросив у него дать им интервью. Они - де, журналистки и это их работа.

Патруль с важным видом обернулся, и посоветовал "журналисткам" подойти к своему командиру, который стоял у обочины. Мол тот даст более обширное интервью.

Женщины вняли совету полицейского. Их собеседником оказался Али Парвин, так он представился. Он дал согласие на интервью, ему хотелось хоть как-то попасть в историю.

Ведь он считал себя героем, который проливал кровь за Родину, был ранен, награжден медалью за отвагу самим Хомейни.

"Журналистки" и Али Парвин уселись вместе на ближайшей скамейке, и Али долго и подробно рассказывал о своих подвигах, о том, как он убивал на фронте арабов, освобождал свои земли. Беседа с женщинами давала ему дополнительный импульс. Потом Тереза его сфотографировала, отметила в тетради слова военного. Интервью длился почти час.

Военный довольный собой попрощался с журналистками, и взял их координаты, чтобы связаться на всякий случай. После этой беседы с корреспондентами, подчиненные Али Парвина смотрели на своего командира как на марсианина.

Еще-бы, завтра он станет знаменитостью, а его фотография появиться на обложках военных сводок. Али Парвин от этого только воспрял духом, даже голос его изменился, стал более убедительным. Не знал он бедный, что Тереза фотографировала его с пустого аппарата, где не было пленки, а записи, сделанные в тетради она через час использовала в сортире, когда опорожнялась.

Тереза, не найдя туалетной бумаги не нашла ничего лучшего как использовать взамен ее листки, в которых были описаны подвиги отважного Али Парвина. Ветер разносил эти не ставшие достоянием широкой общественности подвиги в разные стороны...

Ашраф и ее подруга направлялись в сторону автовокзала. Конечным пунктом их прогулки был город Кум, центр шиизма, где в данный момент находился Хомейни. Аудиенция была назначена на вечер, после религиозного обряда "намаз".

Наши спутницы не торопились, усевшись поудобнее в салоне автобуса, молча смотрели в окно, на мелькающие деревни и поля. С виду они действительно смахивали на журналисток. У обеих кожаные сумки с камерами через плечо, фотоаппараты. На короткие вопросы военных, они смело и коротко отвечали: "мы специальные корреспондентки информационного агенства "Франс-пресс".

Через три часа автобус доехал до места назначения, в город Кум. Так как этот город был маленьким, наши героини стали направляться пешком в сторону резиденции Хомейни. Резиденция, где проживал Аятолла была сказочно красива. Кругом цвели сады, аромат роз и лимонов распространялся на всю территорию.

Хомейни бесшумно передвигался, рассматривая тюльпаны, отдав распоряжение садовнику, чтобы тот своевременно поливал их. Он трогал ветки яблони и инжира, и вновь сделал замечание рабочему, что удобрение не надо экономить.

Он любил одиночество. Одиночество - это независимость. Оно как небо, где светит солнце.

Вдруг к нему подошел сотрудник военной охраны, и на ухо сказал пару слов. Хомейни слегка улыбнулся, сказав: "пусть подойдет через пять минут к беседке. Там и побеседуем"...

Хомейни сидел у фонтана с бассейном, где плавали пираньи. Одним глазом посмотрел на Ашраф, та сидела напротив. Тереза ждала ее в одной из комнат резиденций. Молчание становилось тягостным. Хомейни прервал тишину.

- Ты изменилась, Ашраф. Постарела. Хотя и я не стал моложе.

- Эх, годы, годы. Ты прав, имам, жизнь берет свое.

- Но все же я рад тебя видеть. Столько лет прошло!

- Не начинай, имам, не нужно.

- Хорошо, оставим воспоминания. Я тебя слушаю, Ашраф. Что тебе нужно?

- Имам, я хотела бы обсудить с вами пару вопросов. Я по поручению мистера Донована. Вы наверное в курсе?

- Говори, Ашраф, говори.

- Даже не знаю с чего начать. Вы наверное до сих пор ненавидите наш шахский род.

- Так ведь, ненависть - это тоже проявление любви, Ашраф. Ты пойми это, моя девочка. Да, я вас ненавидел, но я же часто думал о вас, размышлял о поступках твоего брата. Я сверг его, потому, что был зол на твоего брата. Более того, даже сейчас я о нем думаю, хотя он уже умер. Но это и есть любовь. Я храню память о нем. Поэтому уверен, что Аллах простит мне мои грехи.

- А что Аллах вам не простит, как по вашему?

- Он мне, и не только мне, всем, он не простит только равнодушие. Тебе, шахской сестре, этого не понять.

-Я рада, что я еще живу у вас там.

- Не понял, где это там?

- В вашем воображении.

- Опять не понял. Изложи свои мысли ясно.

- Многие люди распространяют о королях и принцах различные небылицы, но эти рассказы далеки от реальности. Все это плод воображения.

- Ты права. Хотя только частично.

- Возможно. Поговорим о деле, Имам?

- Нет, Ашраф. Сначала ты мне объясни, как твоему братцу, и всей вашей шахской родне удалось спокойно вывезти деньги из Ирана. Неужели вы разместили деньги в американских банках? Или, может быть вы держите эти миллиарды у себя дома? -, Хомейни бросил на Ашраф рысий, проницательный взгляд.

- На этот вопрос мне трудно ответить, Имам. Но раз уж я здесь, я вам скажу по секрету. Часть из них мы заплатили Картеру, тогдашнему Президенту США. Остальную часть уже Рейгану, нынешнему правителю.

- И все?

- Не совсем. Немного мы отдали и еврейской общине.

- Вот это я хотел от тебя услышать. Евреи правят миром, без их благоговения олигархам нет спокойной жизни. Есть такой термин - церковная мафия, она связана с религией.

- А зачем вам это все?

- Как зачем? Чтобы знать механизм увоза денег. И мне это может пригодиться.

- Вам? Что вы такое говорите, Имам?

- Эх, Ашраф. Глупая ты женщина, только и можешь, что сношаться с мужчинами, больше ничего.

- Это мое дело! -, принцеса густо покраснела.

- Эх, я многое могу тебе сказать, но что-то меня удерживает. Все - таки мы враги с твоей семьей.

- Вы Аятолла, а я всего на всего женщина, Имам. Что от меня зависит то, чем я могу вам навредить? Скажите, заклинаю вас именем Аллаха!

- Мне нравиться твоя мужская смелость, поэтому я тебе расскажу кое-что -, сказал Хомейни.

В этот момент Ашраф бросила на него пронзительный взгляд. Аятолла напоминал ей старого волка, изо рта его проглядывали зубы хищника. Он потерял на миг облик святого человека. Хомейни вяло обернулся по сторонам. Никого не было кругом. Очень медленно начал говорить.

- Ашраф, ты думаешь, я верующий человек?

- Честно говоря, да.

- Вот видишь, твоя семья ошибалась, думая, что я религиозный фанатик. Но это не так, я атеист. Неужели ты думаешь, будто я уделяю религии больше внимания, чем вы все? Я нахожусь ближе к ней, поэтому лучше, чем кто либо другой, вижу всю ее фальшь. Нашему тупому иранскому народу нужен был духовный лидер. А я с молодых лет боролся за власть, за трон, и понял, что в такой отсталой стране, как Иран, без веры в Аллаха этого не достичь. А мечеть и всевышний - для меня лишь ширма. Моя душа жаждала поклонения, возвышений, и я решил начать свою карьеру с Ислама.

- Но это же святотатство, Имам! -, в ужасе вскричала принцесса.

- Ну и пусть. Я же тебе говорю, я атеист. Ты меня, старого волка не учи, девочка. Мне осталось не долго жить, я это чувствую. И врачи об этом твердят. И сегодня я хочу тебе открыть душу свою. Ты и твой брат не знали, кем был я на самом то деле. Когда мне было 20 лет, я изнасиловал 8-ми летнюю девочку, через год я обесчестил 7-ми летнюю девчонку. И так продолжалось несколько лет. До моей женитьбы. Я насиловал в мечети многих малолетних девчонок, и в конце концов женился на 9 летнюю Батул-ханум. Тогда мне было уже 27 лет. По сей день она моя жена. Все это знают, это известно всему миру. А знаешь ли, в чем заключается прелесть, когда взрослый мужчина переспит с маленькой девочкой? Видишь, не знаешь… В таких маленьких крошках сосредоточен весь смак, аромат жизни. Только половым путем можно это осознать. Только переспав с таким ребенком, понимаешь всю красоту жизни. И только после этого начинаешь понимать в жизни очень и очень многое -, после этих слов Хомейни как-то успокоился, словно выпустил пар.

Ашраф, как ни странно не особо удивлялась этой исповеди, скорее, ее интересовала собственная судьба. Хомейни продолжал.

- Я это все перенял у великого Мохаммеда. И у него, если ты знаешь, последняя жена, Айша, была маленькой девочкой, играла в куклы. Возможно поэтому Ислам как религия не развитая. Ибо начало ее заложено в разврате.

- И что вас всех на детей потянуло, а, Имам?

- Запомни, Ашраф. В этом мире можно достичь всего только одним путем, путем обмана. Иной дороги нет, знай это! Лишь однажды я не нашелся что ответить. Когда меня спросили, кто я. Это было в Париже, в школе шарлатанов, куда я иногда ходил. (Задумчиво) Ты знаешь, девочка, чему там учили людей? О, это было нечто! Там учили политическим махинациям, историческим обманам. Вот наши соседи, СССР. Там есть Азербайджан, они близки нам по религии и духу. И вот они, всему миру растрезвонили, что в этом Азербайджане есть нефть, там мол, ее добывается огромное количество. Ведь это же абсурд, там нет нефти. Это выгодно советскому правительству, чтобы все знали об их запасах топлива, боялись бы на всякий случай. Но это блеф, фальшь, обман. И я там кое - чему научился. Запомни, религия - это сильная вещь, это великий панцирь, с помощью которого можно добиться в жизни многого.

- То есть, я так поняла, вы не верите в Аллаха?

- Нет, не верю. Я просто раздул это дело до необычайных высот, и стал Аятоллой, Имамом. Я хотел власти, вот и все.

- Ну и дела! -, воскликнула Ашраф, вытаращив от удивления глаза.

- А что в этом плохого? Аллах един. Ты знаешь, Ашраф, христианство, мусульманство, иудаизм, буддизм - это одно и то же. Там припев другой, а песня та же самая. Те же куплеты, те же слова, та же философия: не воруй, не убий, возлюби ближнего, и так далее. Но на деле, в реальной жизни все обстоит иначе. К примеру, в Иране все женщины ходят в чадрах. И что же? Тут сплошной разврат и разврот. Такова была и ты. Помнишь, как ты хотела, чтобы даже в театрах на сцене актеры занимались любовью -, усмехаясь заметил Хомейни.

После этих слов принцесса вновь опустила глаза и покраснела.

- Да уж, что было- то было. Но я не жалею о своем прошлом. Люди, как говорится, живут только раз, и уйти в мир иной не попробовав всех удовольствий мира - преступление.

- Ты вновь права. Я твердо верю в жизнь после смерти. Но я уже не так уверен насчет жизни до смерти. Иными словами, я считаю, что человек сам должен ковать свое счастье, невзирая ни на какие моральные преграды. Почти все надеются на жизнь после смерти. Но почему-то мало кто торопится в этом убедиться на своем опыте...

Вот скажи, почему у нас нет семидесяти жизней? А, почему? Да потому, что мы и одну ведь не используем сполна. Разве нет?

- Ай, Имам. Боюсь, что за такие слова Аллах лишит нас и загробной жизни. Клянусь вам!

- Вполне возможно. Человек состоит из тела, души и паспорта. Кроме этого, у него ничего нет. Так заботься о теле! Душа все равно бессмертна. Хотя, мне кажется, и коза сошла бы за дьявола, будь в ней хоть что-нибудь человеческое.

- Однако ты умна! По крайней мере, умнее своего брата. Когда Бог сотворил человека, нужда в Сатане отпала. Я тебе это говорю с полной серьезностью.

- Все-таки странно все это звучит с вашей стороны, Имам. Выходит так, что Аллах есть, но вы в него не верите.

- Почему бы нет? Многие верят в Аллаха, но немногим верит Аллах. Ты пойми, Ашраф. Аллах, которого можно понять, уже не Аллах. И чем дальше мы продвигаемся в познании Аллаха, тем дальше Аллах удаляется от нас! У Аллаха нет религии, познавать Аллаха не человеческое дело. Какой же он Аллах, если его действия понятны простому смертному.

- Согласно вашим словам, Имам, чем ближе к небесам, тем холоднее? - спросила Ашраф, из страха перед возможным ответом, не поднимая глаз.

- Нет, ты уже перегибаешь палку. Просто, Аллах, вероятно, смеется, потому что знает, чем все кончится -, сказал, вспомнив о своих старческих болячках Хомейни.

- Да, Имам. Трудно Аллаху доказать свое алиби. Аллах правду видит, да не скоро скажет. Что за волокита?

- Я вижу, ты женщина не глупая. Ты мне нравишься. И мой тебе совет - вместо стада баранов старайся собирать у себя в доме толпы друзей. Отличись хоть чем - то от своего брата. И еще. Иные гордятся своей любовью к Аллаху. Я же горжусь тем, что не любил Аллаха. Это Он любил меня, и нашел меня, и заставил принадлежать Ему. Совершить прелюбодеяние с Аллахом - вот величайшая мистерия, ради которой был сотворен мир. Я этого всегда хотел. И все это я хотел сказать твоему брату. А теперь, нет разницы, ему, или тебе. Ты послушай. Вот возьми Моисея! Он изобретатель десяти наиболее часто нарушаемых законов. Только десять заповедей, а какой репертуар грехов! Это надо уметь! Так что, ваше время вышло, моя девочка. Теперь пришло наше, точнее мое, моей семьи! - Хомейни сказал это, подражая голосу актеров американского кино.

- Вы говорите, что мы, то есть, шахская семья - проиграли. А может это звучит иначе: "мол, окольными путями движется Аллах к своей цели. Разве это исключено"? -, Ашраф хотела оставить последнее слово в этом споре за собой.

- Ашраф! Ты меня начинаешь злить. Что ты умничаешь? Ты забыла, как ты однажды в лифте отеля нагадила в день Рамазана, и все нюхали твое дерьмо. Многих тогда затошнило. Или как ты будучи студенткой, продавала в своей сумочке бомбы, ручные гранаты.

- Ой, ой… А вы, Имам! Вспомните, как однажды в том же лифте вы показывали маленьким девочкам свой хрен... Вспомнили? То-то же…

- Кончай, слушай… Ты знаешь, в чем была ошибка твоего брата? Он не понимал, что Аллах любит в нужный момент свалять дурака, а человек же делает это и вовремя, и не вовремя. В этом вся разница. Запомни, это тебе говорю я, сам Хомейни.

- Да (Удивленно). Сколько ненависти и глупости удается людям поместить в красивую упаковку с надписью "Религия"!

- Верно мыслишь.

- Вы меня смешите, Имам. Хотя я уверена, что и Аллах никогда не относится серьезно к своей продукции. В доказательство этого - наш развратный мир -, резюмировала принцесса.

Эти ее слова сильно смутили Хомейни. Но после недолгого раздумья, он заметил:

-Ашраф, именно поэтому я предпочитаю разговаривать с детьми. По крайней мере, есть надежда, что из них выйдут разумные существа. Тогда как те, которые считают себя таковыми, увы, на деле оказываются истинными дураками! Какая же ты бессмысленная женщина.

- Ах так! - сказала Ашраф, и вынув из кармана чадры запечатанное письмо, передала его Имаму.

- Прочтите это, Имам, - важно заявила Ашраф.

- Что это?

- Прочтите, там все написано…

- От кого оно?

- Имам! В этом письме, вся ваша суть заключается.

Хомейни распечатал письмо, взглянул на Ашраф, и начал читать. Чем дальше читал письмо аятолла, тем сильнее он волновался, лицо его искривилось судорогой. Строки прыгали перед его глазами. Потом он злобно и с испугом посмотрел на Ашраф, обернулся по сторонам, и неожиданно бросился бежать в противоположную сторону. Ашраф удивленно посмотрела ему вслед. Но удивление быстро прошло.

- Да, видимо это судьба -, поправляя прическу, сказала Ашраф. Она медленно покинула место своей аудиенции с Аятоллой...

Ашраф с Терезой возвращались в Тегеран. Ашраф была еще под впечатлением слов Аятоллы Хомейни. Да, такое не каждый день услышишь. Они решили завтра же отправиться в Италию, а оттуда в США. "Домой, домой хочу - в Америку! В гробу я видала свою Родину, своего сына и его отца!", громко и зло шептала принцесса, проходя по улицам Тегерана. "Тсс, тише ты", ущипнула ее за бок Тереза. Они почти летели на вокзал. На ходу Тереза спросила:

- Ашраф, ты все сказала Имаму?

- Я ему письмо показала.

- И он понял?

- Что понял?

- Ну...то, что Шахрам ваш общий сын?

- Наверное. Но это уже не важно. Я выполнила свою миссию, моя совесть чиста. Пусть позаботиться о нем сам.

- Глава такого государства, а не знает о своем сыне ничего. Ну и дела! -, сердито причитала Тереза.

Они вошли в отель "Тегеран". В номере, сидя в мягких креслах, выпили по чашке кофе, включили телевизор. Тереза приблизилась к Ашраф.

- Дорогая, ты довольна нашим путешествием? Ведь я из-за тебя сюда приехала.-, томно прошептала Тереза.

- Я знаю, спасибо. Я тебя люблю, Тереза.-, ответила Ашраф, приблизив свои губы к губам подруги.

Тереза обняла принцессу и нежно поцеловала в губы. Они поудобнее расположились на кресле, и начали заниматься любовью. Страсть настолько захлестнула Ашраф, что Тереза вынуждена была прикрывать ее рот ладонью и своими поцелуями.

- Тсс, тише, милая! Не кипятись! Не так громко!

- Разотри меня в порошок, Тереза. Я уже истекаю. Я хочу кончить, Тереза.

Тереза поцеловала Ашраф в губы с необычной силой.

- Тереза, я хочу испробовать с тобой одну позу. Давай, милая…

- Прямо сейчас?

- А когда же? Ты что стесняешься что ли?

- Да нет, Ашраф. Ты же знаешь меня. Основной принцип моей философии - это презрение к общественному мнению. У меня свой кодекс совести.

- Правильно! Ты даже не представляешь, до какой степени мне наплевать на то, что обо мне говорят. Хорошая репутация - это лишняя обуза. Ну все, Тереза, милая, лизни меня в куночку!

- Все, все, милашка. Без меня. Сама, только сама - ответила лесбиянка.

После этих слов Тереза привстав, пошла в ванную мыться. Когда вернулась, она увидела, что Ашраф смотрит по телевизору передачу про паломничество. Репортаж был из Мекки, показывали как толпы паломников обходили священный для всех мусульман камень - Каабу.

Но Ашраф интересовали не религиозные чувства братьев по вере. Поудобнее рассевшись на кресле и раздвинув ноги она мастурбировала.

Она кончила под звуки азана - призыва к молитве. Пролежав без малейшего движения несколько минут, она встала с кресла и потягиваясь, обратилась к подруге.

- Все, Тереза. Вот сейчас хорошо. Кончила по настоящему. Мекка помогла. Я люблю кончать, глядя на верующих, когда они с истерическими лицами молятся Аллаху.

- Ну ты даешь, Ашраф. Богохульничаешь, милашка!

- Эх, Тереза. Религия должна играть роль педагога, учителя. Она должна поучать людей. Мусульманство этого делать не может. Обрати внимание, в мире нет ни одной развитой мусульманской страны. Это означает, что Ислам хоть и молодая и демократичная религия, но она плохой педагог. Она не может учить, Тереза! -, последние слова Ашраф почти прокричала.

- Тсс, тихо, киска. Я тебе об этом всегда говорила.

Тереза вновь приблизилась к Ашраф, присела рядом, нежно погладила ее волосы, повернула ее лицо к себе, и смачно поцеловала в губы.

ЭПИЛОГ

Август 1991 года. Тегеран. День жаркий и удушливый: пыль, известь, раскаленные камни. Худенький молодой человек, лет 26, стоял у фонаря, на мосту, в центре Тегерана.

Он никого не видел. Прошло минут десять, а он все стоял, посматривая на прохожих. Наконец подошел один хорошо одетый мужчина, и пацан направился к нему. Тот, не останавливаясь, вынул что-то из кармана и подал ему. Парень ему поклонился. Потом он сошел с моста, приблизился к ярко освященным витринам магазинам, и принялся считать свою добычу.

В этот момент группа парней, его сверстников, подойдя сзади, внезапно напала на него. Один из них сильно толкнул попрошайку на асфальт. Напавшие били его ногами, причем били жестоко, изуродовав все лицо.

Избиение продолжилось минут пять. Потом у него отобрали всю мелочь, которую он успел выклянчить у прохожих, и ушли прочь. Что странно, он не плакал, даже не хныкал.

Спокойно привстал, отряхнулся, вытер платком разбитые нос и губы, тихо поплелся в сторону моста. Сзади его окликнул соседский паренек.

- Эй, Шахрам! Сколько раз тебе говорил, работать надо, а не милостыню просить. Вот и умирай на улицах страшного Тегерана.

- Ннннне мешай мне-, огрызнулся Шахрам.

- Надел ты, заика чертов. Пошел вон, больной! -, сказал паренек, пнув заику ногой.

Шахрам остановившись, прислонился к водосточной трубе, закашлял кровью, и как ни в чем ни бывало, спокойно стал направляться в сторону моста. В этот момент к нему подошли, точнее догнали его, мальчишки лет семи. Они обзывали попрошайку, кидали в него мелкие камушки. Шахрам рассердившись, погнался за ними...  

Я умер 8 лет назад.

1950 год, октябрь месяц. Город Заксенхаузен, что под Берлином. На территории кладбища стоял Иосиф Сталин. Он склонился над могилой, потом присел и тихо стал что-то нашептывать.

Это была могила Якова Джугашвили, его сына. Которого, как помнит читатель, Сталин не променял на немецкого фельдмаршала Паулюса в 1942 году. Но это уже история, а сейчас, Иосиф Сталин, применив все государственные связи, все-таки отыскал то место, где был захоронен его старший сын Яков.

В округе было тихо, сыро. Охрана Сталина стояла вдалеке, он сам их попросил не мешать ему. Стояла гробовая тишина, которая нарушалась лишь щебетаньем птиц.

На земле в это время года цветы уже теряют свою яркость, только сплетенные еловые ветки были такими же зелеными, как и на самих елках. Иосиф Сталин сидел на скамейке и молча глядел на могилу сына. Он вздохнул, и изо рта повалил густой пар. И вдруг до его слуха донеслись слова, похожие на пение ангела:

- Здравствуй, отец.

Сталин не понял, откуда этот звук. Но голос начал говорить ясно и внятно.

- Отец, это я, Яков, твой сын. Ты меня слышишь?

Сталин глазами искал источника голоса, но тщетно.

Сталин оцепенел от ужаса, к горлу подкатил ком. По телу пошли мурашки, пульсировала вена. Он тихо вымолвил:

- Говори, сынок, говори. Я тут, я рядом.

- Как мне обидно, отец. Если б я тут присутствовал, то сильно удивился бы количеству прощающихся со мной людей. Ведь кроме тебя, уже 8 лет сюда никто не приходит. Неужели я был настолько бездарен для окружающих. Ты меня слышишь, отец?

Трубка выпала из рук геннералиссимусв. Он лишь сумел промолвить:

- Да, сынок, я здесь.

- Ведь сюда даже не пришли те, кого я считал своими друзьями. Никогда не мог себе представить, что когда-то мое тело, словно ненужный кусок мяса закопают под землю, на растерзание червям и прочим гадостям. Нет, никогда так не хотел. Я иногда тут слушаю органную музыку Баха. Орган большой. Как горы в Грузии. А музыка напоминает пение руставского хора. Как это славно, отец. Я умирал три дня. Всего лишь 72 часа. Всего лишь 72 часа вечности ада. Было больно, не скрою. Ведь меня заживо захоронили. Я кричал, выл, плакал, выгибался в дугу. Потом умер. Ведь у меня было молодое тело, совсем молодое. Сильное сердце перегоняло кровь до самого последнего момента, не давая отключатся головному мозгу. Агония длилась пять минут. Потом все. Отмирали нервы, мышцы непроизвольно сокращались. Вот так я и умер. Это было 8 лет назад.

Сталин сглотнул слюну и тихо сказал:

- Яша, а где я буду после кончины? - спросил Сталин слабым голосом.

- Отец, там же, где покоятся нерожденные. Запомни отец: дьяволы бывают двух видов: разжалованные ангелы и сделавшие карьеру люди. А вообще то, отец, я понял здесь одно: незачем нападать на Бога. Возможно, он так же несчастен, как мы, - голос свыше был похож на музыку.

- Яша! Коммунисты решили, что Бога нет, но их решение для Бога необязательно. Ты согласен с этим?

- Не знаю. Одно я знаю, что там, где нет конкуренции, спится лучше, но живется хуже.

- Яшка, прости меня грешного, но ответь: ты где, в аду, или в раю? - затаив дыханье, спросил отец сына.

- И там и тут. Отец! Я испытал здесь такие ощущения, о которых не имел даже приблизительного понятия. В раю, конечно, климат получше, зато в аду гораздо более приятное общество. Поэтому я часто захожу в ад, а не в рай. Там я наслаждаюсь обществом королей и Президентов, тогда как рай населен одними нищими и монахами.

- Яша, порой меня охватывает тревога: а вдруг и я уже в раю?

- Не знаю, отец. Может ты и прав. Все люди на Земле друг другу чужие. Мало попасть в рай, надо еще там устроиться. Ты это сделал отлично. Отец, многие могли бы попасть в рай вместо ада, затратив вполовину меньше усилий.

- Ох, Яша, Яша! Как мне плохо!

- Это все мелочь, папа. Папа!!! Мне безумно стыдно за то, что я умер раньше тебя. Мне жутко больно за ту боль, которую я причинил тебе моей смертью. Ты правильно сделал, что не променял меня на Паулюса. Все правильно. Но я умер раньше тебя, папа! Это самое худшее, что я только мог совершить. Прости меня за твои слезы, за седые волосы на твоей голове. Я никогда не боялся смерти. Но как мне страшно оставлять тебя с ней. Папа, не грусти. Ведь я не могу с тобой поплакать. У меня нету слез! У меня нету глаз! ПАПА!!! МЕНЯ НЕТ! ВЕДЬ Я УМЕР 8 ЛЕТ НАЗАД!!!

Сталин не помнил, как он уходил с кладбища. Зато он отчетливо помнил, что дух его сына, Якова, куда-то исчез. Слова сына для него - как нож по сердцу.

Но боль прошла, и в тот же миг, у Сталина на душе стало светло. Он тяжело встал, подозвав к могиле двух военных с лопатами. Те подошли к могиле.

Сталин долго шел, сзади на машинах тихо плелась охрана. Он шел пешком, шел, шел, шел, и вдруг открыл глаза. Оказывается, уже почти час он находился в лютеранской церкви. Никого рядом не было: ни священника, ни охраны. Церковь была старая, обветшая.

О боже!!! Что это? Он увидел в потолке церкви яркий свет. Сталин, разинув рот, пристально всматривался на этот свет. Свет уходил, сильно отражаясь в стенах помещения, привлекая к себе внимание своим мистическим отблеском.

Но вдруг сияние прекратилось, и издали послышался человеческий голос. Сталин был не в состоянии слушать это стоя, поэтому он сел, точнее рухнул на пол, как мешок картошки, шумя и пыхтя. Он отчетливо услышал следующее:

- Тише! Умолкни и слушай меня, ты - убогий и несчастный человечек! Слушай меня ты, усатый, что куришь трубку. Смотри на мой свет, смотри и знай: я - Бог. Встань, а ну вставай! Ты не можешь пасть передо мною на колени, ибо ты лишен свободы движения и не видишь дальше спины сидящего перед тобой. Хотя каждый из вас говорит своему ближнему, что необходимо жить честно и правдиво. Я не требую от вас этого, и преклонения то же не требую, я требую лишь тишины. Перестань кашлять, ты, усатый! Не мни себя первым.

Я желаю перенести тебя далеко в глубь времен. Ты, жалкий последыш! Другие кретины тоже видели до тебя, как солнце всходило и закатывалось, шел снег, и прекращался. Чем были они, тем ты стал и ныне, но далеко тебе до их величия; пирамиды, воздвигнутые народом, стоят и по сей день, а эти кучи праха, что ты зовешь империей, рассыплется по ветру, хотя ты и заваливаешь их телами сынов твоих, дабы скопилось побольше праха. Внемли мне ты, принудительно обученный, являющийся продукцией маленькой капли жидкости отца своего! Узнай, что, подобно тому, как ныне у тебя существует Советский Союз, и ты уже растерялся, ты уже дрогнул. Я так и знал, мой мальчик.

Запомни несчастный, Боги не любят сильных, ибо они проявляют терпение к малым. Вся история религии - это история войн. Религия без войны - мне не интересна.

Кто хочет богатства и величия, тот должен грабить бедных и убивать слабых! Как это делал ты, Иосиф! Ты тоже обижаешь слабых. А я смеюсь над этим, ибо мозги твои остались все такими же, между тем как владычество твое распространилось почти по всей земле. Так слушай же меня, дабы понять то, что ты сейчас услышишь. В те дни, когда русские все еще топтались, не знали что делать, туда явился могущественный воин, великий Гитлер. Но путь воина есть путь смерти, а путь богов - путь жизни; и поэтому бог к концу пути своего являет мудрость свою, а воин в конце пути своего оказывается глупцом. И вот Гитлер начал завоевывать вашу землю, и почти достиг величия; но боги обернулись к России. И твое счастье, что ты был на той-же стороне, что и боги. О, Иосиф - ты был хитрым политиком: ты покупал людей лестью и деньгами, наводил страх, подобно тому, как ныне покупают тебя и твой народ. А когда вы все перестали довольствоваться словами и золотом и потребовали побед и военной славы, ты обратился к этому ремеслу; и те, кто восставали против войны, когда ты заботился о благоденствии их, склонились перед ней, когда ты стал убийцей. Ибо такова природа ваша, о смертные. Что же до Гитлера - он надоел мне своими успехами и тем, что он сам себя возомнил Богом; ибо он толковал о законе, и долге, и о прочих вещах, которых не может касаться жалкая человеческая тварь. И Боги улыбнулись Гитлеру, ибо он смело жил жизнью, которую они даровали ему, и не хулил нас постоянно за то, что мы, созидая живое, не ведаем стыда, и не прятал деяний наших от людей, как если бы это было нечто постыдное. Ты хорошо знаешь, о чем я говорю, ибо это один из твоих собственных грехов.

Гитлера же они возвеличили и вознесли выше прежнего - и законы его и его высокомерный ум, который пытался по-обезьяньи подражать богам. И сделали они это затем, дабы страшней было его падение. И ты отправился в погоню за Гитлером в Берлин, и раздавил его, продемонстрировав все величие Старого Света! Своей победой ты стал над Гитлером и над всем миром. И когда Гитлер был низвергнут и повержен в прах, он поднялся в последний раз, дабы умереть с честью, и не отчаялся, а сказал: "Вот они против меня - и Сталин, и Черчилль, и Рузвельт, и законы - все, все против меня; но высоко надо всем этим - Боги; а Сталин - глупец".

И Боги засмеялись и похвалили фюрера за эти слова. А вы все, безмозглые людишки, даже не соизволили изучить личность Гитлера, мол, почему, он отрекся от своей религии, и принял зароастризм, стал огнепоклонником. Все его проклинают, хотя именно при нем именно его подданный Конрад Цуффел создал двоичную систему, и многие века народы будут работать именно по такой системе координат. Почему? Я тебя спрашиваю, тебя, усатый! Почему Гитлер строил печи для уничтожения всяких дебилов, инфицилов, олигафренов, цыган, множества больных. Я отвечу тебе. Он не только очищал общество от мусора. Он понял нашу продукцию. Ведь всякий психически больной человек - велик, он гениален, он может многое рассказать человечеству, но Бог испортил его механизм, впуская в жизнь. Но кто даст гарантию, что все эти душевнобольные элементы когда нибудь не ляпнут НЕЧТО СПОСОБНОЕ ПЕРЕВЕРНУТЬ МИР!!! Адольф это понял. Почему он возненавидел евреев? Почему? А может он увидел в характере евреев то, чего не видите вы, людишки? Может он действительно понял, что евреи играют без правил! Запомни, что твоя империя слабая, хоть Советский Союз - это и есть цивилизация, но все разрушится, ибо дух человека - это воля богов. И могущество Гитлера рассыпалось в руке его, подобно тому, как рассыпалось могущество Наполеона, когда он пошел на вас больше века тому назад. Так хочешь-ли ты теперь узнать, что стало с Гитлером после смерти, или ты будешь смотреть в сторону окна, когда говорит бог? Тебе дивиться надо, а не в носу ковырять! Внемли словам моим, ибо Гитлер отправился туда, куда и сын твой пошел ныне, - в могилу: немец бежал, и русский гнался за беглецом: пес, пожирающий пса, царь пожирающий царя. И теперь Гитлер рядом со мной, вот он сидит у меня, улыбается мне. Мы что-то недосмотрели, породив Адольфа на свет. Он многое мог бы сделать, но мы этого не хотим. Как видишь, и Боги ошибаются!

Это говорю тебе я, Бог! Ибо если это узнают многие, род людской содрогнется, а боги засмеются. И поэтому я снова говорю тебе: остерегайтесь вы, которые все желали бы стать Чингизханами и Османами, Наполеонами и Гитлерами, если бы осмелились; ибо война - это змея, она может прийти и к вашей двери. Нам, богам, достаточно просто взглянуть на вашу Землю, и у вас, во многих семьях и странах, произойдут страшные изменения, и все вы потом будете обращаться к врачам и гадалкам, пытаясь найти причины этих изменений. Но вы глупцы, ибо все это происходит благодаря нам, Богам.

Тебе, кажется, наскучила моя речь? Тебе хочется услышать гарантии на счет ада и рая? Я ведь правильно понял тебя, Иосиф! Это страшное любопытство. О, какие вы все глупцы! И я, заботясь о благе ваших душ, хочу показать вам то, что вы все в невежестве своем будете удивляться тому, что за двадцать веков до ваших дней люди были такие же, как вы, жили и говорили, как вы, - не хуже и не лучше, не умнее и не глупее. И эти пять тысяч лет, что минули с тех пор, ничуть не изменили мозг людей - они все те же; и то, что вы зовете сегодняшним днем, ничем не отличается от того дня, когда Моисей впервые ступил на землю. Так знай - таких планет как Земля, где живете вы все, у меня миллионы. Когда мне поступил сигнал о тебе, я даже не сразу понял, о каком Земном шаре идет речь. Таких шаров у меня уйма, я ими играюсь, когда мне хочется смеяться. И знай, что на вашей так называемой земле, всего три измерения, всего лишь! Но вы и с этим не справляетесь. Люди!!! Какие вы все ничтожества! Даже пророки ваши смешны. Ты знаешь, что сказал один из пророков, когда я его здесь спросил, как он им стал. Вот, слушай, что он мне ответил. "Когда я сказал, что гомосексуализм и лесбиянство реально, надо мной все посмеялись.

Когда я сказал, что педофилия и зоофилия будут прогрессировать, и этим будут заниматься и это узаконят многие великие люди, все покрутили пальцем у виска.

Когда я предсказал все войны на ближайшие несколько лет, многие из которых потом начались, мне ответили: "Не каркай!".

Когда я пошутил, что в музыке существуют всего семь нот, потому, что в неделе семь дней, мне посоветовали пойти к доктору.

Когда я сказал, что евреи будут править миром, надо мной хохотали уже во весь голос.

Когда я наобум брякнул, что подруга моей жены не сможет выйти замуж, пусть даже она сейчас беременная, потому что ее мать - ненормальная стерва, а ее муж- неудачник, убежит от нее, а затем так и случилось, многие задумались: "Хмм... Что-то в этом есть".

А когда уж я сообщил, что мой сосед, у которого был дважды инфаркт, умрет дня через два, а он в самом деле умер, меня стали считать пророком и бояться.

Теперь я пророк".

"А теперь я покину тебя, ибо вы все - тупое племя и поучать вас - напрасная трата слов; и я бы не стал расточать их, не будь я богом, а природа богов такова, что они вечно борются с прахом и тьмой, вечно стремятся высечь из праха и тьмы новые и новые искры жизни и света. Поэтому боги не трогают нищих и бездомных оборванцев. Нам нужна их искра, а от вас не нужно ничего.

Итак, сиди спокойно на троне и молчи! Молчи говорю! Я тебе организую встречу с Гитлером, я нарочно сделаю так, чтобы ты умирал в одиночестве, и чтобы Гитлер явился к тебе. Это будет, жди его. Я покидаю тебя навеки, Иосиф. И не вздумай рукоплескать мне!"

Свет исчез в глубоком мраке. Сталин бросился вслед голосу, от нее направо, налево. Никого нет. Он выбежал из церкви, и открыл глаза только на улице.

Слова всевышнего пронзили его. Рядом стоял Калинин. О разговоре с "Богом" он конечно ему умолчал. Калинин, заметив бледность генералиссимуса, спросил:

- Товарищ Сталин. Что с вами?

- Гм, ты знаешь, Миша, чего я хочу?

- Нет...

- В церковь хочу пойти, на службу.

Калинин удивленно глянул на Сталина.

- Эх, Коба! И черт под старость в монахи пойдет. Нет, не обижайся, Коба. Ведь мы о Боге ничего не знаем, а всегда к нему обращаемся. Да, смешно.

- Что - то со мной происходит. Я слышал голос Якова у его могилы. Не знаю... И вообще... Часто снятся мне убитые мною люди.

- Коба, что это с тобой? Ну, ты уже даешь слабину. Вот что я тебе скажу. Бог, привидение, рай и ад. Тьфу, херня все это! Набери команду для того, чтобы плыть в рай и попробуй сделать стоянку в аду на какие-нибудь два с половиной часа, просто чтобы взять угля, и будь я проклят, если какой-нибудь сукин сын не останется на берегу!

1952 год. Сталин сидел у себя в кабинете. На стене висел огромный портрет Ленина, а на столе стоял череп Якова. По приказу Сталина череп откопали из могилы, генералиссимус не хотел возвращаться из Германии с пустыми руками.

Он часто беседовал с черепом сына, хотел вызвать его дух, повторить свою полемику, но все безрезультатно. Дух сына исчез.

Сталин налил в фужер водку, и уже собирался пить, как вдруг взглянул на портрет Ленина. Под портретом гласила подпись: «с пидорасами не пью». Сталин решительно отстранил от себя фужер.

В тот день Сталин прогуливался у себя в резиденции. Затем подошел к столу, где сидели Берия, Коганович, Молотов. Хорошенький самовар кипел на круглом столе, накрытом дорогой скатертью. На столе стояли хрустальный и фарфоровый чайные приборы, которые блистали чистотой. На тарелках стояли хорошие конфеты, жидкие и сухие пирожные, мармелад, апельсины, бананы, орешки, одним словом, торговая лавка.

Сталин присел к партийным товарищам. Шла игра в карты, они часто играли. И Сталин, для поддержания социального положения, присоединился к игре. Он хотел развеяться.

Прошел час. Сталин проиграл все имевшиеся у него в небольшом количестве деньги. Денег не было, но играть хотелось, и на следующий вечер он снова явился к карточному столу и поставил на карту Азербайджан и Молдавию.

Ему повезло один раз, второй, третий. Карта взяла, за ней другая, третья, и он отыграл одну союзную республику. В момент игры, к Сталину подошел военный, в звании полковника, вручив важный документ генералиссимусу. Тот отложил на минуту карты, прочитал внимательно документ, и тихо сказал военному: "Расстрелять". Военный, ответив - "есть!" - удалился.

Потом игра возобновилась. Опять на столе оказались несколько союзных республик, в том числе Украина. Сталину вновь предложили сделать ставку, но он запротестовал и вышел на улицу.

Голова сильно разболелась от напряженной игры. По щеке прошел свежий ветерок. Стояла осень, сентябрь, бабье лето. До кончины Сталина оставалось каких-то полгода, и он это чувствовал. Всем своим нутром он ощущал приближающуюся смерть.

Через некоторое время Сталин издал указ об амнистии (знаменитая сталинская амнистия), таким образом, выпустив на свободу многих отпетых уголовников Советского Союза. В этом он просматривал какую-то высшую справедливость. СССР был заполонен убийцами и ворами, грабителями и рецидивистами. Это было последнее решение Кобы. Через два месяца Сталин умер.

ЭПИЛОГ

Москва, Кремль. 2 марта 1953 года.

Сталин, сидя у себя в кресле, почувствовав сильную боль в сердце, упал на ковер.

Он умирал в одиночестве, никого рядом не было.

Перед глазами мелькали искры, предстала картина космоса, и вдруг он увидел образ Гитлера.

Адольф практически не изменился. Те же усы, тот же китель, та же прическа. Но теперь Адольф улыбался. Он присел рядом со Сталиным, положил ему руку на плечо:

- Гер Сталин, рад вас видеть. Меня послали к вам, чтобы успокоить вас. Ведь я уже опытный мертвец, я уже здесь почти 8 лет. 8 лет как я умер, Иосиф, 8лет! Но ты знай, что здесь все равны. Это там, на земле, все братья ниже пояса, а выше - уже враги. Я был актером, я всего лишь выполнял роль. Ведь Адольф Гитлер в мире существовал всегда, просто я лучше подошел к этой роли. Ну все, я иду готовить место для тебя, а ты кончай уже, хватит, быстренько просыпайся, и умри.

ПОКУШЕНИЕ НА ИСЛАМ КАРИМОВА.

В одной из ташкентских квартир, близ метро "Олимджан", сотрудники КГБ Узбекистана проводили обыск. Майор Ульмас Тураев вытаскивал книжные полки, вытряхивал вниз книги, тетради, копошился в карманах гардероба хозяина квартиры. В помещении присутствовали двое сотрудников Прокуратуры, трое из того же управления, где работал сам Ульмас, и двое понятых.

Вдруг в глаза Ульмасу бросились записи. Это была рукопись Хасана Нарбекова, участника террористического акта против Ислам Каримова, Президента Узбекистана.

Хасан Нарбеков непосредственно участвовал в организации взрывов в Ташкенте. Рукопись показалась Ульмасу не совсем безынтересной. Странность фактов, иной мир души, до сих пор неведомый, и многое другое. Ульмас прочел кое-что с любопытством. Но пусть судит публика...

10 января.

Вчера вечером я приехал в Ташкент. Он все тот же. Мечети горят огнем, слышен голос моллы, призывающего к молитве. Воздух свежий, хоть иногда и прохладно.

Я люблю Ташкент. Он мне родной.

У меня китайский паспорт с красной печатью. В нем сказано, что я писатель, отправляюсь в путешествие по СНГ. На российских КПП ставят штемпель "турист". В отеле "Шадлик - Палас" все знакомо до скуки: горничные в желтых спецовках, золоченые зеркала, ковры.

В моем номере мягкий диван, пыльные занавески. Под столом лежит три киллограмма тротила. Я привез их с собою из-за границы. Тротил сильно пахнет аптекой и у меня по ночам болит голова.

Я сегодня пойду по Ташкенту. На улице Пахтакорской темно, идет мелкий докучливый дождь. Передо мною мирная жизнь, люди гуляют. Двое молодых парней завернули за огромный тополь, забивают анашу. Я это понял и вижу, но не стал им ломать кайф. Пусть гуляют...

13 января.

Президент живет у себя во дворце. Кругом шпионы и его охрана. Тройная ограда военных и нескромных липких взглядов.

Нас немного: пять человек. Гулом, Росим и Саша - водители такси. Они непрерывно следят за Президентом и сообщают мне свои наблюдения. Еще один член нашей пятерки женщина. У нее красивое имя - Хосийат. Она по профессии химик. Сейчас свои познания в химии она использует для изготовления бомб.

У себя за столом я по плану черчу путь, который ежедневно проделывает Президент. Я пытаюсь жить его жизнью. В залах Президентского дворца мы вместе встречаем гостей. Вместе гуляем в саду, за решеткой. Вместе прячемся по ночам. Вместе молимся Аллаху.

Я видел сегодня Ислам Каримова. Я ждал его на площади Ленина. Я долго бродил по тротуару. Уже наступил вечер, стало холодно. Я уже совсем потерял надежду, что увижу его.

Вдруг на углу, в районе Дархана, двое в штатском махнули рукой. Все сотрудники полиции вытянулись во весь рост, напряглись до предела. Люди в штатском, их было много, заметались. Это были чекисты. Улица замерла. Прохожие остановились. Мимо проехал президентский кортеж.

Черные лимузины, с непробиваемыми стеклами. Сотрудник ГАИ поднял палку вверх, обозначая этим, что движение остановлено. Кортеж проехал быстро, следом - охрана. Они все как пули просвистели перед моим взором.

В окне лимузина я едва различил Президента. Он не увидел меня: я был для него улицей.

Успокоившись, я медленно вернулся в отель. Когда я думаю о нем, у меня нет ни ненависти, ни злобы. У меня нет и жалости. Я равнодушен к нему, к Президенту. Но я хочу его смерти.

Сто жизни в нем. И ест и пьет он за этих сто людей. Он требует у неба звезд в награду, и лучших наслаждений у земли. Это не честно.

Я знаю: его необходимо убить. Необходимо для террора и революции. Он не способен со мной справиться. У меня нет сомнений.

Я верю, что сила пробьет все, я не верю в пустые слова, обещания. Если бы я мог, я бы убил всех начальников и правителей. Я не хочу быть рабом. Я не хочу, чтобы вообще были рабы.

Говорят, нельзя убивать. Эх... Да много ли чего еще говорят. Я не знаю, почему нельзя убивать. И я не пойму никогда, почему убить во имя свободы хорошо, а во имя самодержавия дурно. Почему?

Помню, я был в горах Памира на охоте. Причем в первый раз. Было холодно, над головой молча парил гриф. Я поднялся на скалу, мокрой от дождя. Воздух невероятно чист, пахло небом, звездами. Ведь горы близки к ним. Я ждал. Вдруг тишина прервалась. Маленьким серым комочком из кустов выпорхнула куропатка и осторожно присела. Озиралась кругом. Я, дрожа, поднял ружье.

В горах прокатилось эхо, синий дым растаял среди деревьев. Безлюдные горы ответили многократным эхом на мои выстрелы. На залитой кровью, свежей траве билась раненая куропатка. Она кричала, как плачущий ребенок. Мне стало больно смотреть на ее страдания. Я выстрелил еще раз. Она умолкла. Уже дома, тяжело дыша от усталости, я понял, что та куропатка лицом своим напоминала мою маму. Лицо птицы было точной копией моей мамы. В их глазах было что-то общее. Мама… Я тут же забыл о ней. Будто она никогда и не жила, будто не я отнял у нее самое ценное - жизнь.

И я спрашиваю себя: почему мне было больно, когда она кричала? И почему мне не было больно, что я для забавы убил ее?

16 января.

Я переехал жить на квартиру, на улице Ниезбек - йули. Плата за месяц сносная.

Хосиййат замужем. Она живет здесь, в Ташкенте. Я ничего больше не знаю о ней.

По утрам, в свободные дни, я брожу по бульвару, вокруг ее дома. Ветра нет, но моросит дождь. Я слышу, как работают фонтаны, их брызги доходят до меня. Уже 10 часов утра. Я сажусь на скамью, терпеливо считаю время. Я говорю себе: я не встретил ее вчера, я встречу ее сегодня.

Год назад я впервые увидел ее. Я весной был проездом в Ташкенте и утром ушел в парк Мирзо Улугбека, большой и тенистый. Над мокрой землей вставали крепкие дубы, стройные тополя. Было тихо, как в мечети. Только журчал ручей. Я смотрел в его струи. В брызгах сверкало солнце. Я слушал голос воды. Я поднял глаза. На другом берегу в зеленой сетке ветвей стояла женщина. Она не замечала меня. Но я уже знал: она слышит то, что я слышу. Это была Хосиййат.

17 января.

Я у себя в комнате. Наверху, надо мной, тихо звенит фортепьяно. Шаги тонут в мягком ковре. Я привык к нелегальной жизни. Привык к одиночеству. Я не хочу знать будущего. Я стараюсь забыть о прошедшем. У меня нет родины, нет имени, нет семьи.

18 января.

Я не знаю, почему я иду в террор, но знаю, почему идут многие. Гулом убежден, что так нужно для свободы. У Гулома убили жену. Хосийат говорит, что ей стыдно жить. У нее муж сидит. Саша... Пусть Саша скажет сам за себя.

Одно я знаю: я против репрессий. Хотя сегодня и не 37 год. Но все же репрессии происходят и сейчас. За инакомыслие увольняют с работы, обрушивают ярость. Прилюдно оскорбляют. Разве это не репрессия?

Накануне моего приезда он возил меня целый день по Стамбулу. Я назначил ему свидание у Капалы чаршы (базар), в скверном ресторанчике. Он пришел в высоких сапогах и куртке. У него теперь борода и волосы острижены. Рядом стоял светлый мужчина. Саша говорит:

- Знакомься Хасан, это Зелимхан Яндарбиев, экс-президент Чечни.

Мы поздоровались. Чеченец сел рядом. Глаза у него были спокойными, смотрел куда то вдаль. Да я и не обращал особого внимания на него. Яндарбиев решил помочь нам в Ташкенте, сам напросился. Я спросил у Саши:

- Послушай, думал ты когда-нибудь о Христе?

- О ком? - переспрашивает он.

- О Христе? О Богочеловеке Христе? Думал ли ты, как веровать и как жить?

- Хасан, я понял вопрос. У себя во дворе я часто читаю Евангелие, и мне кажется, есть только два, всего два пути. Один - все позволено. Понимаешь - все. Если, конечно, суметь, если на все решиться. Ведь, если нет Бога и Христос человек, то нет и любви, значит, нет ничего... И другой путь, - путь Христа... Слушай, ведь если любишь, сильно, по-настоящему любишь, то и убить тогда можно. Ведь можно?

- Убить всегда можно.

- Нет, не всегда. Нет, - убить тяжкий грех. Но вспомни: нет больше той любви, как если за других положить душу свою. Не жизнь, а душу. Ведь Гитлер убивал евреев из-за любви к своей немецкой нации. Ататюрк уничтожил армян, болгар, греков, побил всех врагов также из-за сильного патриотизма. А кто не умеет убивать, тот не любит. Пойми: нужно крестную муку принять, нужно из любви, для любви на все решиться. Но непременно, непременно из любви и для любви. Иначе опять появятся олигархи. А для людей это - путь к рабству. Вот я живу. Для чего? Может быть, для смертного моего часа живу. Молюсь и прошу у Бога: Господи, дай мне смерть во имя любви. А об убийстве, ведь, не помолишься. Убьешь, а молиться не станешь... И, ведь, знаю: мало во мне любви, тяжел мне мой крест.

- Не смейся, - говорит он через минуту, - зачем и над чем смеешься? Я Божьи слова говорю, а ты скажешь: бред. Ведь, ты скажешь, ты скажешь: бред?

Я молчу.

- Помнишь, Иоанн в Откровении сказал: "В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее, пожелают умереть, но смерть убежит от них". Что же, скажи, страшнее, если смерть убежит от тебя, когда ты будешь звать и искать ее? А ты будешь искать, все мы будем искать. Как прольешь кровь? Как нарушишь закон? А мы проливаем кровь и нарушаем законы Божьи так часто... К примеру - ты. У тебя нет закона, кровь для тебя - вода. Но слушай же меня, слушай: будет день, вспомнишь эти слова. Будешь искать конца, не найдешь: смерть убежит от тебя. Верую во Христа, верую. Но я не с ним. Недостоин быть с ним, ибо в грязи и крови. Но Христос, в милосердии своем, будет со мною.

Я пристально смотрю на него. Я говорю:

- Так не убий. Не совершай террора.

Он бледнеет:

- Как можешь ты это сказать? Как смеешь? Вот я иду убивать, и душа моя скорбит смертельно. Но я не могу не убить, ибо люблю. Если крест тяжел - подними его. Если грех велик, - прими его. А Господь пожалеет тебя и простит. И простит, - повторяет он шепотом.

- Саша, успокойся, все это вздор. Не думай об этом.

Он молчит. На улице я забываю его слова. Таинственная штука жизнь.

Здесь дьявол воюет с Богом, а поле битвы - сердца людей.

20 января.

Хосиййат всхлипывает. Она говорит сквозь слезы:

- Ты меня совсем разлюбил.

Она сидит в моем кресле, закрыв руками лицо. Странно: я никогда раньше не замечал, что у нее такие большие руки.

Я внимательно смотрю на них и говорю:

- Хоська, не плачь.

Она подымает глаза. Глаза красные и волосы растрепанные. Мне не приятно, и я отворачиваюсь к окну. Она встает и робко трогает меня за рукав:

- Не сердись. Я не буду.

Она часто плачет. Сначала краснеют глаза, затем опухают щеки, наконец, незаметно выкатывается слеза. У нее тихие слезы. Она садиться мне на колени.

- Послушай Хоська, разве я когда-нибудь говорил, что люблю тебя?

- Нет.

- Разве я тебя обманул? Разве я не сказал, что люблю другую?

Она вздрогнула и не отвечает.

- Говори же!

- Да. Ты сказал.

- Слушай же дальше. Когда мне станет с тобой тяжело, я не солгу тебе, я скажу. Ведь ты мне веришь?

- Да, верю.

- А теперь не плачь. У меня никого нет. Я с тобою.

Я целую ее. Счастливая, она говорит:

- Милый мой, как я люблю тебя.

21 января.

По русски я говорю хорошо, без акцента. Вчера я был в театре "Ем гвардия". Рядом со мной сидел толстый чиновник, русский по нации, из аппарата Каримова. Такой красный, с потным лицом. Я его видел пару раз по телевизору. Он сопит и угрюмо дремлет. В антракте поворачивается ко мне:

- Вы где работаете?

Я молчу. Но спустя мгновенье сам спрашиваю:

- А вы где?

Он косо посмотрел на меня. Я, не глядя на него, отвечаю:

- Я турист, из Пекина.

- Откуда?

- Из Китая.

- Пекин? Китай значит? Так-с, так-с, так-с: Врешь ты братец. Ты небось из Казахстана, из Алма-Аты.

- Да что ты, папаша. Я - казах? Да вы что?

- А че ж на русском чисто шпаришь?

- (Улыбаясь) Так ведь я в Москве жил, учился.

Он меня перебил, стал озираться по сторонам.

- Так-с. В Москве говорит. А в это время у вас в Казахстане террористы уживаются. А теперь, извольте, - к нам, в Ташкент пожаловали. Нет, не позволю я этого.-, последние слова он почти выкрикивает.

Эта фраза казалось - бы повисла в воздухе. Уже начали собираться первые любопытные. Я говорю своему собеседнику:

- Прошу вас не надо кричать, люди смотрят.

Но он упрямо продолжает:

- В участок его! Может, он опять чеченский шпион или жулик какой.... Куда КГБ смотрит? Неужели трудно понять, что настоящий чечен всегда с членом в руках. Ха-ха-ха - неприятно оскаливается он.

Я щупаю в кармане вальтер. Я говорю второй раз, но уже нервно:

- Прошу вас молчать!

- Молчать? Нет, брат, пойдем в участок. Там разберутся. Я не допущу, чтобы, значит, шпионы. Нет. За Президента! С нами Аллах!

Я встаю. Я смотрю в упор в его круглые, налитые кровью глаза и говорю громко:

- В последний раз: заткнись, сука!

Он отворачивается и бесшумно садится. Я выхожу из театра.

24 января.

Президент ждет покушения. Вчера ночью он неожиданно переехал в загородную резиденцию. За ним переехали и мы. Саша, Гулом и Росим следят теперь там: на Зарафшане. Я брожу по площади свободы, рядом с библиотекой имени Алишера Навои. Потом прохожу мимо кинотеатра "Искра".

Мы уже много знаем о нем. Он среднего роста, с желтым лицом, уверенной походкой. Выезжает в президентский дворец каждый день, время приезда варьируется между 15.00 и 17.00.

Остальные часы он дома. Иногда бывает в театре, на других мероприятиях. У него три эшелона охраны. Пара бронированных "мерсов" и три джипа. Водила не старый, лет сорока, с аккуратными усами. "Мерс" и джипы новые, по заказу. Иногда в них ездит его семья: жена и дети. Но тогда машину водит другой шофер. Охрану мы знаем тоже. Ездят всегда на черных джипах. Ошибиться нельзя и мы уже назначили день: 25 февраля. Именно в этот день будет заседание в доме правительства, где соберутся все, в том числе и он. Гулом и Саша первыми подъедут на "ГАЗ-ике" с бомбами.

28 января.

Сижу в Стамбуле, на квартире моего друга Али. Из Москвы туда приехал Мухаммед Салих. Он тоже узбек, оппозиционер, это его литературный псевдоним.

Вообще то он живет в Норвегии. Но его советы мы выслушивали, он имел влияние на всех членов организации.

Он имеет тяжкую жизнь затравленного революционера. У него грустные глаза и седой взгляд.

Мы сидим в квартире. Он застенчиво говорит:

- Вы знаете, Хасан, в комитете поднят вопрос о временном прекращении террора. Что вы об этом думаете?

- Человек! - подзываю я домоработника, - Принеси водку и мантов побольше.

Мухаммед Салих опускает глаза.

- Вы не слушаете меня, а вопрос очень важный. Как совместить террор и парламентскую работу? Или мы ее признаем и идем на выборы в меджлис, или нет конституции и тогда, конечно, террор. Ну, что вы думаете об этом?

- Что думаю? Ничего. Я дифферинцирую и душу и террор в равных пропорциях. Террор у меня гнездится в сердце.

- Это интересно. Но все же вы подумайте. Может быть, придется вас распустить, то есть организацию распустить.

- Что? - переспрашиваю я.

- То есть не распустить, а как бы это сказать? Вы знаете, Хасан, ведь мы все понимаем. Мы знаем, как нашим друзьям трудно. И потом, ведь это только предположение.

У него важный вид, галстук от Джорджио Армани. Он наверное живет в шикарной квартире, где-нибудь в Осло, ему готовят кофе, приносят в постель. И тем не менее, он занят по горло всякими планами и делами. Он делает революцию.

Я говорю:

- Вот что, Мухаммед ака, вы решайте там, как хотите. Это ваше право. Но как бы вы ни решили, Президент будет убит. Я хочу интегрироваться в Аллаха. И террор - самый короткий путь. Я с него не сверну.

- Вы что? Вы не подчинитесь комитету?

- Нет.

- Послушайте, Хасан...

- Я сказал, Мухаммед ака.

- А партия? - напоминает он.

- А террор? Террор нынче моден. Террор - это реальная угроза.

- отвечаю я.

Он вздыхает. Разговор выдохся. Потом протягивает мне руку.

- Я в Москве ничего не скажу. Авось, как-нибудь обойдется. Вы не сердитесь.

- Я не сержусь. Прощайте, Мухаммед ака.

29 января.

В Стамбуле дожди, целый день льет как из шланга. Жутко на унылых улицах. Мухаммед Салих спешит на вокзал.

Я его понимаю, он идейный. Бедный взрослый ребенок. Спрашивается, что те нужно? Что? А он нет, все в политику. Руководит им, конечно же, идея.

1 февраля.

Я опять с Сашей. В Ташкенте. Сидим в ресторане <Амир Тимур>. Он говорит:

- Знаешь, когда я Христа узнал? В первый раз Бога увидел? Был я как то в Сибири, на вольном поселении. Пошел я раз на охоту. В Омской области дело было. Небо низкое, серое, река тоже серая, серые гребни волн, а берегов не видать, будто вовсе их нет. Высадили меня из лодки на берег. Сговорились: к вечеру, мол, за тобой приедем. Ну, и брожу я там. Кругом болото, березки гнилые, кочки зеленые, мох. Шел я, шел, от краю совсем отбился. Ищу между кочек. А тут и вечер упал, потянуло туманом с реки, стало темно. Вот решил я к своим добираться. Кое-как по ветру взял направление, иду. Шагнул, чувствую: ноги вязнут. Я было, на кочку хотел, нет, - тону в болотной трясине. Знаешь, медленно так тону, на пол вершка в минуту. Скверно, дождь пошел. Дернул я ногу, не выдернул, хуже: еще на вершок увяз. Тянет вниз. Завяз. Поднял я тут ружье, стал с отчаяния в воздух стрелять. Авось услышат, авось помогут, придут. Нет, тишина, только, слышу, ветер свистит. Вот стою я так, почти по колено в тине. Думаю: в болоте завязну, пузыри надо мною пойдут, будут, как прежде, одни зеленые кочки. Противно мне стало, до слез. Рванул опять ногу, - еще того хуже. Оледенел я весь, как осина дрожу: вот он какой конец, на краю света, как муха... И знаешь, в сердце как-то все опустело. Все - все равно: погибать. Закусил я губы до крови, из последних сил рванул в третий раз.

Чувствую, - выдернул ногу. Тут вдруг радостно стало. Гляжу, нога вся в крови. Кое-как я на кочку одной ногою ступил, ружьем оперся, другую ногу тяну. Ну, как стал обеими ногами, боюсь шелохнуться.

Думаю: шаг ступлю, значит, - обратно в трясину. Так всю ночь до рассвета на одном месте и простоял. Вот в эту длинную ночь, когда я в болоте стоял и дождь лил ручьем, и небо было черное, и ветер ныл, в эту-то ночь я и понял, знаешь, всем сердцем, до конца понял: Бог над нами и с нами. И не страшно мне было, а радостно: с сердца груз упал. А утром друзья подошли, подобрали меня.

- Перед смертью многие Бога видят. Это от страха, Саша.

- От страха? Что ж, может быть. Только что же ты думаешь? Бог тебе здесь, в грязном кафе, явиться может? Перед смертью душа напрягается, пределы видны. Вот почему и Бога люди чаще всего перед смертью видят. Увидел и я.

Слушай дальше, - продолжает он, помолчав, - великое счастье Бога увидеть. Пока не знаешь его, не думаешь о нем вовсе. Обо всем думаешь, а о нем - нет. Все тут о боге говорят, пропагандируют, учат жизни. Мол, бог, церковь, и так далее. Туфта это все. Я, мол, ближних любить не могу, а зато люблю дальних. Как же дальних можешь любить, если нет в тебе любви к тому, что кругом? Если нет любви к тем, что в грязи, в крови, в муках живут? Знаешь, легко умереть за других, смерть свою людям отдать. Жизнь вот отдать труднее. Изо дня в день, из минуты в минуту жить любовью, Божьей любовью к людям, ко всему, что живет. Забывать о себе, не для себя строить жизнь, не для дальних каких-то. Ожесточились мы, озверели. Эх, милый, горько смотреть: мечутся люди, ищут, верят в богов всяких, в иконы деревянные, а в Бога верить не могут. Яд в нас с детства горит. Вот Гулом, не скажет: гора, говорит: камешек такой-то, куст какой - то, поляна такая-то, воздух такой-то. За этим всем он гору то не увидел. Так и Бога за всем этим мы не видим.

Все у нас по вычислению и логике. А вот там, когда я под дождем на болотной кочке стоял, смерти своей дожидался, там я понял: кроме разума есть еще что-то, что не видим мы, не знаем. Ты, Хасан, чего смеешься?

- Да ведь ты словно дьякон или поп.

- Ну, пусть поп. Как знаешь.

1 февраля.

Сегодня я видел Президента. Он среднего роста, представительный мужчина, в черном костюме.

Глядя на его спокойное лицо, никто не скажет, что на его совести тысячи жертв. Для меня это необычный бенефактор.

Я шел через Фархадский базар. На белой площади сегодня мокрые камни. Было тепло, ярко блестело солнце. На фоне городского шума, торговцев с базара, тонет ташкентский вечер. Чирикают воробьи.

У подъезда дома правительства стоят мерседесы. Я сразу узнал ее: охрана, чекисты, помощники. Я пересек площадь и пошел к дому правительства. В это время дверь распахнулась, комендант стукнул ногами, глава полиции отдал честь. С мраморной белой лестницы медленно спускался Президент. Я прирос к тротуару. Я, не отрываясь, смотрел на него. Он поднял голову и взглянул на меня. Я низко поклонился ему. Он улыбнулся и поклонился мне.

В эту минуту я ненавидел его. Я побрел в парк Бабура. Ноги вязли в размытой глине дорожек. В тополях шумно летали скворцы. Я чуть не плакал: мне было жаль, что он еще жив.

2 февраля.

В свободные часы я ухожу в центральную библиотеку имени Алишера Навои. В тихом зале сидят студенты и аспиранты. Я резко отличаюсь от них своим бритым лицом и любопытством.

Я со вниманием читаю древних. У них не было совести, они не искали правды. Они попросту жили. Как трава растет, как птицы поют. Может быть в этой святой простоте - ключ к приятию мира.

Мохаммед сказал:

" О, вы, которые уверовали! Охраняйте свои души и семьи от огня, растопкой для которого - люди и камни. Над ним - ангелы, грубые, сильные - не ослушиваются Аллаха в том, что Он приказал, и делают то, что им приказано''.

Какому богу мне молиться, чтобы он не оставил меня? Где моя защита и кто мой покровитель? Я один. И если нет у меня бога, я сам себе бог. Саша говорит: "Если все позволено, тогда лучше смерть". И почему нужно бояться смерти?

" Бог сказал Аврааму; сына ради меня убей... Авраам сказал: ты издеваешься? Не смей. Бог сказал - нет. Авраам сказал: а как? Бог сказал: пожалуйста, сделай это, Авраам. Или беги от меня, что есть сил". Я ничего против этого не имею.

3 февраля.

Президент переехал из загорода к себе во дворец. Наши планы опять разбиты. Нужно начать наблюдение сначала. Мы сбиваемся с ритма. Кругом дворца бессменная цепь часовых. На площади и в воротах чекисты. Каждый прохожий у них на примете. Каждый таксист на подозрении.

Полиция, конечно, не знает, где мы и кто мы. Но по Ташкенту уже ходит молва. Убьют нас, за нами придут другие. Президент во всяком случае будет убит.

Вчера в ресторане "Бахор" я услышал такой разговор. Разговаривали двое: один, по виду, начальник, другой, видимо, его подчиненный, пацан, лет двадцати двух.

- На все воля Аллаха, - наставительно говорит начальник, если суждено умереть, тебя даже сам Аллах не спасет. Он умышленно это допустит. Был мой сосед, Рашид. Так вот его однажды гюрза укусила, прикинь. Гюрза! И он выжил. Немыслимо, во бля.

Пацан вскрикнул:

- А! Как это?

- Как, как: каком кверху, вот как! Говорю же тебе, пока не судьба была. Так ты слушай дальше.

- Ну?

- Ровно через недельку, он упал с 6 этажа вниз головой.

- И что? Не умер?

- Нет! Пока Аллах его берег. Он переломал все кости, сотрясение мозга там, еще чего-то, не помню уже. Но и на этом смерть не оставляла его в покое. Спустя два дня, он упал с обрыва вниз на своей девятке. Все кто был в машине, подохли на месте, а он, прикинь, опять жив. Вновь Бог спас.

- Ну?

- А затем наступила нелепейшая смерть. Мальчуган, лет 12, украл у отца - военного пистолет, выбежал на улицу похвастаться перед сверстниками, и неожиданно выстрелил. А мимо проходил он, Рашид. Пуля попала прямо в сердце, он рухнул на асфальт. Вот так вот, парень, еб-ый в рот.

- Да-а, судьба - протянул парень.

Потом его начальник низко наклоняется через стол и шепчет:

- А нашего, Ислама то слышь, говорят бомбой хотят сразить. Каждый день на его столе угрозы: жди, мол, для себя бомбы, скоро громить будем. И помяни мое слово: разорвут его, быть тому. Иначе не может быть. Да.

Я тоже думаю так.

5 февраля. Москва.

Я радостно встречаю золотые купола, Москву - реку. Зимой хорошо в Москве. Она белая и чистая. Как девушка шестнадцати лет.

Я летел в самолете, рядом сидела нарядно одетая дама. Она роняет платок. Я подаю его ей.

- Вы в Москву? - говорит она.

- Да, в Москву.

- Вы узбек? - всматривается она в меня.

- Я китаец, окончил университет в Москве. Да-с.

- Университет? Как ваше имя?

Я колеблюсь минуту.

- Линг. Я турист, путешествую по странам бывшего СССР. Пишу статьи, книги.

- О! Писатель - путешественник. Как я рада... приезжайте ко мне. Я буду вас ждать. Меня Олей звать.

В Москве я снова встречаю ее. На вокзале в буфете она пьет чай с каким-то бритоголовым. Он очень похож на чекиста. Я подхожу к ней и говорю:

- Я счастлив встретиться снова.

Она смеется. Мы гуляем с ней по Измайлову. Я спрашиваю:

- Зачем вы взволнованы?

- Вы не знаете? Готовится покушение на Ислам Каримова, Президента Узбекистана.

- А вы то че волнуетесь?

- Так я же журналистка, представитель Итар - Тасс по Средней Азии. Я должна об этом знать. О, эти террористы. В кишках они уже сидят.

- Покушение? На Ислам Каримова?

Мы с ней переспали. Она хороша в постели. Я ощутил новые чувства, до сих пор неизвестные мне. Хотя я давно уже не мальчик. Мы два дня подряд обедали в Метрополе. Улучив момент, я успел встретиться с Кучкаровым. Моим связником. Он в курсе всего. Перекинулись словами о предстоящем покушении.

Затем мы с Олей летели обратно в Ташкент. В салоне я заметил у нее пистолет. Он торчал у нее за спиной.

- А вы похожи на Мату Хари - говорю я ей.

Она густо краснеет.

- С чего вы взяли? Запихивая пушку глубже за спину, - Ах, как я рада познакомиться с вами... Я так люблю китайцев...

Стюардесса объявляет - Ташкент. Я кланяюсь ей и украдкой иду за ней следом. Она встречается с двумя штатскими у метро <Ойбек>. Это явно чекисты.

- Шпионка, - говорю я себе. В гостинице я решаю: или за мной следят, и тогда я, конечно, погиб, или эта встреча - случайность, скучное совпадение. Я хочу знать всю правду. Я хочу проверить судьбу.

Я надеваю пальто. Беру такси. Звоню по мобильнику.

- Оля?

- Да. Линг? Ты где?

- Я хочу увидеть тебя, сказать кое - что.

- Без проблем Линг.

Мы встретились.

- Привет! Пошли ко мне - сказала она мне.

Мы сидим у нее дома, на улице Азимова. Окна смотрят на памятник неизвестному боксеру. Две большие комнаты, на стенах висят арабские ковры. Я курю "Каптейн блек', выпуская шоколадный дым.

- Ты живешь в Пекине?

- Именно.

- Нравятся тебе русские девушки? А?

В двери позвонили. Оля пошла открывать. Я спокоен. Еще раз проверил вальтер. Даже снял с предохранителя. Мне все равно.

Входят два солидных парня, в кашемировых пальто, с толстыми галстуками. Надушены приятным одеколоном. Немного похожи на гомиков. Мы жмем руки друг другу.

Они отходят к окну.

- Это кто? - слышу я шепот.

- Это? Ах, это турист - путешественник. Он с Китая. Если хош, говори, на инглише, не стесняйся: он на нем ни слова.

Я встаю.

- Жалею, что должен уйти. Честь имею вам кланяться.

Снова жму руки. А на улице смех: слава Богу, я - китаец.

7 февраля.

Президент затаился, не выходит наружу. Я брожу по Ташкенту без цели.

Вечереет. Над Чилизарским торговым центром пурпур зари. Четкие лучи солнца пронзают небо.

Перед мавзолеем <Шейхантаура> пока темно. Этот мавзолей - символ нашего рабства. По мраморным плитам эхо шагов. Внутри мрак, мозаика окон. Утром поют азан. Великая скорбь на всю землю.

Многие из моих единомышленников повешены здесь. Многие еще будут повешены.

Я вижу их стоны, кровь. Мало сил отметить, мало сил разбить камень о камень. Но ведь день великого гнева придет...

Кто устоит в этот день?

10 февраля.

В парке Бабура еще светло. Липы голые, но орешник уже оделся листвой. В зеленых кустах поют птицы.

Мехрибон нагибаясь, рвет цветы. Оборачивается ко мне и смеется:

- Как хорошо... Неправда ли, как сегодня радостно и светло?

Да, мне радостно и светло. Я смотрю ей в глаза, и мне хочется сказать, что в ней радость и что она - яркий свет. Я тоже невольно смеюсь.

- Как давно я не видела тебя, Хасан... Где ты был, где жил, что узнал?... Что ты думаешь обо мне?

И, не ожидая ответа, краснеет.

- Я так боюсь за тебя.

Я не забуду такого утра. Цветут ландыши, пахнет весной. В небе тают перистые облака, догоняя друг друга. В моей душе опять радость: она за меня боялась.

- Знаешь, я живу и не замечаю жизни. Вот я смотрю на тебя, и мне кажется, ты - не ты, а кто-то чужой и все-таки милый. Да, ведь ты мне чужой... Разве я знаю тебя? Разве ты знаешь меня? И не надо... Ничего не надо нам знать. Ведь нам и так хорошо?... Не правда ли, хорошо?

И, помолчав, говорит с улыбкой:

- Нет, скажи мне, чем ты жил?

- Ты ведь знаешь, чем я живу. Она опускает глаза.

- Да... террором?

- Террором.

По ее лицу пробегает тень. Она взяла меня за руку и молчит.

- Слушай, - говорит она, наконец, - я ничего в этом не понимаю. Но, скажи, зачем убивать... Зачем? Вот смотри, как здесь хорошо: скоро весна, поют птицы. А ты думаешь о чем? Живешь чем? Смертью?... Милый, зачем?

Я хочу ей сказать, что кровь очищает кровь, что мы убиваем против желания, что террор нужен для революции, а революция нужна для народа. Но почему-то я не могу сказать этих слов. Я знаю, что это только слова для нее и что она меня не поймет.

А она настойчиво повторяет:

- Хасан, зачем?

На деревьях роса. Заденешь ветку плечом, - брызнет дождь разноцветных капель. Я молчу.

- Не лучше ли жить, попросту жить?... Или я не поняла тебя? Или так нужно... Нет, нет, - отвечает она себе, - так не нужно, не может быть нужно...

И я робко спрашиваю, как мальчик:

- Что же нужно, Мери?

- Ты спрашиваешь меня? Ты?... Ты такой сильный, и не знаешь это? Ничего, ничего я не знаю... Оф! Я знать ничего не хочу... Мне хорошо с тобой:

Вот она опять рвет со смехом цветы, а я думаю, - скоро я снова буду один, и ее детский смех зазвучит не для меня, - для другого.

Кровь бросается мне в лицо. Я говорю едва слышно:

- Мери.

- Что, милый?

- Ты спрашиваешь меня, что я делал?... Я... я вспоминал о тебе.

- Да? Скажите пожалуйста, как это мило с твоей стороны.

- Да... ты видишь: я тебя люблю...

Она опускает глаза.

- Не говори мне так.

- Зачем?

Ай Аллах!... Не говори. Прощай.

Она быстро уходит. И долго еще между серыми тополями мелькает ее черное пальто.

11 февраля.

Именно сегодня я бы охотно убил Президента.

Он стал осторожен. Он прячется у себя во дворце, и мы напрасно следим за ним.

Мы видим только военных. И они видят нас. Я думаю поэтому прекратить наблюдение.

Я узнал: заседание правительства Узбекистана, где будет присутствовать он, перекинули на 16 февраля. Он понял, что его хотят взорвать. Но это ему не поможет. Я радуюсь заранее победе. Я вижу кровь на его костюме. Вижу его пышные похороны. Слышу пение молитв моллы. Я хочу ему смерти.

Я хочу ему "огня и океана огненного".

12 февраля.

Эти дни я как пьяный. Вся моя воля в одном: в моем желании убить.

Каждый день я зорко смотрю: нет ли за мной шпионов. Я боюсь, что мы посеем, но не пожнем, что нас арестуют. Но я не сдамся живым.

Я живу теперь в гостинице "Узбекистан", на улице Хамзы. Вчера принесли мне мой паспорт. Я остаюсь один. Неужели за мной следят?

13 февраля.

Мы встретились на Паркентском базаре, у рыбной лавки: я, Саша, Гулом, Фориз, и Хосиййат. Они в кожаных куртках.

Я говорю:

- Шестнадцатого президент проводит мероприятие. Планы изменились. Что делать? Кто первым взрывает его?

Саша волнуется:

- Я.

У него грязно белые волосы, серые глаза, бледный лоб. Я вопросительно смотрю на него. Он повторяет:

- Я должен это сделать.

Гулом ласково улыбается:

- Нет, Саш, я ждал это очень давно. Не огорчайся: За мною первое место. Фориз равнодушно пыхтит сигарой. Я спрашиваю:

- Фориз, а ты?

- А что я? Я всегда готов. Как говориться, человеком был я в мире, это значит быть борцом!

Тогда я говорю:

- Президент, вероятно, уедет быстро, раньше всех. Поэтому нельзя медлить. Саша подъедет первым.

Все молчат.

По железнодорожному полотну вьются тонкие рельсы. Столбы телеграфа уходят вдаль. Тихо. Только проволока гудит.

Саша молчит. Я беру его под руку.

- Помни, Саш, что сказал Мохаммед: А когда они увидели его близко, обезобразились лики тех, которые не веровали, и сказали им: <Это то, что вы призывали!> Так что, не удивляйся ничему.

14 февраля.

Осталось всего два дня. Через два дня Президент будет убит. Образ Мехрибон встал перед моим взором. Я закрываю глаза, я хочу его воскресить.

Я знаю: у нее черные длинные волосы, у нее тонкие руки. Но я не вижу ее. Я вижу мертвую маску. И все-таки в душе живет тайная вера: она опять будет моею.

Мне теперь все равно. Вчера была гроза, гремел первый гром. Сегодня трава умылась и на улице Нукусской вновь расцветет сирень. На закате поет желтый соловей. Но я это не замечаю. Я почти забыл о Мери. Ну, пусть она любит и мужа, пусть она не будет моею. Я один. Я останусь один.

Я так говорю себе. Но я знаю: уйдут короткие дни, и я опять буду мыслью с нею. Жизнь замкнется в кованый круг. Если только уйдут эти дни...

Сегодня я шел по бульвару. Еще пахло дождем, но уже щебетали птицы.

Справа, на мокрой дорожке рядом со мной, я заметил какого-то парня. Он был в штатском, но это чекист, в длинном желтом пальто. Я понял это, и свернул в глухой переулок. Он стал на углу и долго смотрел мне вслед.

Я спрашиваю себя опять: не следят ли за мною?

Вечером Саша пришел ко мне в номер. Мы вышли на улицу, сидим на скамье в сквере.

- Хасан, вот и конец.

- Да, Саш, конец.

- Как я рад. Как я буду счастлив и горд. Знаешь, вся жизнь мне чудится сном. Будто я на то и родился, чтобы умереть и... убить. Бог всем людям раздал беду поровну. Всем по заслугам он посылант несчастья. А может кому - то и без вины…

Белая мечеть уходит куполами в небо. Внизу на солнце блещет фонтан. Саша спокоен. Он говорит:

- Трудно в чудо поверить. А если в чудо поверишь, то уже нет вопросов. Зачем насилье тогда? Зачем меч? Зачем кровь? Зачем "не убий"? А вот нет в нас веры. Чудо, мол, детская сказка. Но слушай и сам сказки, сказка иль нет. И быть может вовсе не сказка, а правда. Ты слушай.

Он вынимает черный, в кожаном переплете Коран. Открывает заранее приготовленную страницу. "Рука Аллаха - над их руками. А кто нарушит, тот нарушает против самого себя. А кто выполняет то, о чем заключил завет с Аллахом, тому даст Он великую награду''.

Саша закрыл Коран. Я молчу. Он задумчиво повторяет:

- "Аллах! Он даст великую награду..."

В синем воздухе вьются соловьи. За парком в мечети <Бадамзар> воспевают азан. Саша вполголоса говорит:

- Слышишь, Хасан, два дня, даже один день...

- Ну?

- Класс! Хасан.

- Что, Саша?

- Слушай.

<Хвала Творцу. Он сделал ангелов посланниками, обладающими крыльями двойными, тройными, четверными. Это для Аллаха не трудно. Поистине, сатана нам враг. Он зовет свою партию, чтобы оказаться им обитателями огня. Потом схватил Я тех, которые были неверными. И каково было Мое негодование!>

Саша умолк. Тихо.

- Слышал, Хасан?

- Слышал.

- Разве мелочь? Ответь.

- Саш, ты веришь?

- Да, Хасан, - "блаженны не видевшие и уверовавшие". Когда б не солнечным был глаз, не мог бы солнце он увидеть.

- Да, ничего.

Тает день, становится прохладно. Саша приподнимается, надувает щеки.

- Ну, Хасан, прощай. Навсегда. И будь счастлив.

В его серых глазах грусть. Я говорю:

- Саш, а "не убий?"...

- Нет, Хасан, - убий.

- Это ты говоришь?

- Да, я говорю. Убий, чтобы не убивали. Убий, чтобы люди по-Божьи жили, чтобы любовь освятила мир.

- Это кощунство, Санек.

- Знаю. А "не убий" - не кощунство?

Он протягивает мне обе руки. Улыбается большой и светлой улыбкой. И вдруг целует крепко, сжимая меня в своих объятиях.

- Будь счастлив, Хасан.

Я тоже целую его.

15 февраля.

У меня сегодня было свидание с Форизом на Паркентском базаре. Мы сговаривались о завтрашнем покушении.

Я первый вышел на улицу. У соседних ворот я заметил трех топтунов из <семерки>. Я

узнал их по быстрым глазам, по их напряженным взглядам. Я застыл у окна. Я сам превратился в сыщика. Я ищейкой следил за ними. Для нас они или нет?

Вот вышел Фориз. Он спокойно пошел на Ниезбек-йули. И сейчас же один из топтунов, высокий, смуглый, в светлом костюме, направился за ним.

Двое других последовали за ним сбоку. Шла вилочная параллельная слежка. Я хотел догнать Фориза, я хотел остановить его. Но он взял такси. За ним помчалась вся свора, выпущенная из псарни - стая злых псов. Я был уверен, что Фориз погиб.

Я тоже был не один. Кругом какие-то странные люди. Вот человек в пальто со странным взглядом. Голова низко опущена, красные руки сложены на спине. Вот

какой-то хромой в пиджаке в полоску, нищий с Паркентского рынка. Вот мой недавний

знакомый, которого я видел у Оли. Он откровенно отвернулся от меня, будто не узнал. Я понял, что меня арестуют.

Молла поет азан. Уже час дня. Через пол часа у меня свидание с Гуломом в баре <Тимур> на улице Кари Ниязова. Он все еще <таксист>. Я волнуюсь и надеюсь, что он увезет меня.

Я иду мимо национального банка. Я хочу затеряться в толпе, утонуть в уличном море.

Но опять впереди та же фигура: руки сложены на спине, ноги путаются в полах пальто. И опять рядом тот гомик - одеколонщик. Я заметил: он не спускал с меня глаз.

Я вошел в бар. Саши там нет. Я вышел оттуда повернул круто обратно. Чьи-то глаза гвоздями впились в меня. Кто-то зоркий следит, кто-то юркий не отстает ни на шаг. Блин! Приплыли.

Я опять в парке Бабура. Я помню: там за углом пассаж, двери на переулок. Я вбегаю. Я прячусь в воротах. Прижался спиной к стене и застыл. Длятся минуты - часы. Я знаю: тут же рядом тот хер, в черном пальто. Он караулит. Он ждет. Он кошка

- я мышь. До дверей четыре шага. Я ставлю вальтер на "огонь", меряю расстояние глазами. И вдруг - одним прыжком в переулке. Саша медленно едет навстречу. Я бросаюсь к нему.

- Саш, гони!

- Хасан, как в том фильме: какой детектив без погони! - неуместно пошутил он.

Пронзительный звук колес, на поворотах трещат рессоры. Мы сворачиваем за угол. Аля-формула - 1. Саша лихач. Я оборачиваюсь назад: пустой переулок.

Нет никого. Мы ушли.

Итак, нет колебаний: за нами следят. Но я не теряю надежды. А если это только случайное наблюдение? Если они не знают, кто мы? Если мы успеем закончить дело? Если сумеем убить?

Но я вспоминаю: Фориз. Что с ним? Не арестован ли он?

16 февраля.

Сегодня день покушения. Механизм запущен. Фориз ждет меня на улице Обидовой, перед мечетью <Бадамзар>. Я должен увидеть его.

Если он окружен, - дело погибло. Если ему удалось уйти, - то наша взяла. Мы победим.

Я сижу на скамье. Мне видна улица, виден полицейский в серой куртке, скрученные зонтики редких прохожих. Серо и скучно.

Подходит Фориз. Он здоровается со мной. Садится. Рядом вырастают знакомые мне фигуры. Двое, спрятав мокрые лица в воротники, караулят подъезд. С полицейским на углу, начеку еще двое. Один из них вчерашний хромой. Я ищу глазами гомика. Вот, конечно, и он, - под резным навесом ворот.

Я говорю:

- Фориз, за нами следят.

- Что ты? У тя измена пошла, Расслабься.

- Следят говорю.

- Не ври.

Я беру его за рукав.

- Ну-ка, взгляни.

Он пристально смотрит в сторону другой улицы. Потом говорит:

- Глянь-ка, вон этот хромой, ишь пес, как вымок... Да-а... Дела...

Чего делать-то, Хасан?

Дом оцеплен чекистами. Нам не уйти. Нас схватят как рябчиков.

- Фориз, ТТ готов?

- ТТ? Двенадцать патронов.

- Ну, братан, идем.

Мы идем плечо о плечо. Я знаю: Фориз решился. Я решился давно.

В парке соскакиваем в кусты. Мокро. Брызжут деревья. Дождь размыл все дорожки. Мы бежим по лужам бегом.

Его черное пальто мелькнуло в зеленых кустах и скрылось. Под вечер я уже в Самарканде. Я в отель не вернусь. Покушение прошло без меня. А что с Сашей? С Гуломом? С Хосиййат? Они сами справятся? Им нужен контроль.

У меня нет ночлега, и я долгую ночь брожу по Самарканду. Гуляя по сонной улице рядом с померкшими домами. Тает лениво время.

До рассвета еще далеко. Я устал и продрог, и у меня болят ноги. Но в сердце надежда: упование мое со мною.

17 февраля.

Сегодня в газетах напечатано:

"Вчера состоялось покушение на Президента Узбекистана, Ислам Каримова, а также на других членов правительства. Во время заседания в доме правительства произошел взрыв, есть жертвы, пострадали здания, находящиеся вблизи. Президент, и члены правительства живы.

Возбуждено уголовное дело против организаторов данного теракта. Автомобиль марки Газ-24 подъехав к зданию правительства, был начинен бомбой, который сработал дистанционным управлением.

Водитель <Волги> и его сподвижники скрылись с места происшествия. Благодаря своевременно принятым мерам органами, преступной банде не удалось привести свой злодейский умысел до конца. К розыску бандитов приняты меры".

Мне смешно: "приняты меры". Разве мы не приняли своих? Победа еще не за нами, но в этом ли поражение? Президент, конечно, жив, но ведь и мы живы. Фориз, Хосиййат и Гулом уже уехали из Ташкента, мы встретились с ними на киргизской границе. Саша и я едем обратно в Ташкент.

Наше слово - закон, и нам - отмщение.

Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен. Кто поднял меч, тот от меча и погибнет. Так написано в книге жизни. Мы раскроем ее и снимем печати:

Президент будет убит.

18 февраля.

Хосиййат говорит мне:

- Ты меня не любишь совсем... Ты забыл меня... Я чужая тебе.

Я говорю неохотно:

- Да, ты мне чужая.

- Хасан...

- Что, Хоська?

- Не говори же так, Хасан.

Она не плачет. Она сегодня спокойна. Я говорю:

- О чем ты думаешь, Хося? Разве время теперь? Смотри: неудача за неудачей. И за это ответит народ Узбекистана.

Она шепотом повторяет:

- Да, неудача за неудачей.

- А ты хочешь любви? Во мне теперь нет любви.

- Ты любишь другую?

- Может быть.

- Нет, скажи.

Я сказал давно: да, я люблю другую.

Она тянется всем телом ко мне.

20 февраля.

Вот что было вчера. Я взял у Хосиййат тротил. Я простился с ней на границе. Кучкар занял позицию у кинотеатра <Искра>, Саша контролировал ситуацию у нац.банка. Камал прослеживал дальние переулки. Скоро мимо кинотеатра должен проехать кортеж Президента.

Они выступали в роли «халтурщиков», сидя в газонах. Я зашел в <Бритиш бар>, спросил чашку кофе и сел у окна.

Было душно. В баре играл пианист. Где-то в углу бара клиенты смеялись. На улице были слышны сигналы автомобилей.

Помню: внезапно в звонкий шум улицы ворвался тяжелый, неожиданно странный и полный звук. Будто кто-то грозно ударил чугунным молотом по чугунной плите. И сейчас же жалобно задребезжали разбитые стекла.

Потом все умолкло. На улице люди шумной толпой бежали вниз, на улицу Ахунбабаева.

Какой-то рваный мальчишка что-то громко кричал. Какая-то девушка с длинной косой грозила кулаком и ругалась. Из ворот выбегали полицейские, испуганно озираясь по сторонам. Город был объят пламенем.

Мчались люди Ташкента. Испуганные горожане паниковали. Где-то кто-то сказал: Президент убит. Неизвестные жертвы пали под обломками.

Я с трудом пробился через толпу. У кинотеатра <Искра> густым роем толпились люди.

Еще пахло густым дымом. На камнях валялись осколки стекол, чернели раздробленные колеса. Я понял, что разбиты много автомобилей. Передо мной, загораживая

дорогу, стоял высокий парень в светлом костюме. Он махал руками и что-то быстро и горячо говорил.

Я хотел оттолкнуть его, увидеть близко то, что осталось от кинотеатра, но вдруг, где-то справа, в другом переулке отрывисто-сухо затрещали выстрелы. Я кинулся на их зов. Я знал: это стреляет Саша.

Толпа сжала меня, сдавила в мягких объятьях. Выстрелы затрещали снова, уже дальше, отрывистее и глуше. И опять все умолкло. Парень повернул ко мне свое лицо и сказал:

- Палит паскуда!

Я схватил его за руку и с силою оттолкнул. Но толпа еще теснее сомкнулась передо мною. Я видел чьи-то затылки, чьи-то бороды, чьи-то широкие спины. И вдруг услышал слова:

- Президент-то жив...

- А поймали?

- А х… его знает...

- Поймают... Куда денутся?

Вечером я вернулся домой.

Я помнил одно: Президент жив.

В городе было объявлено чрезвычайное положение.

Женщины и дети покидали Ташкент.

22 февраля.

Сегодня в газетах напечатано:

<Вчера было вновь совершено злодейское покушение на жизнь Президента. В три часа Президент выехал из дома правительства, ехал в направлении дома. Его охрана, составлявшая расписание маршрута, сообщила и на этот раз правоохранительным органам предполагаемый путь: через площадь Независимости по улице Ниезбек йули, и дальше по дендропарку и мимо Барак хана медресе, к президентскому дому. Когда машины поворачивали мимо кинотеатра, два автомобиля марки Жигули внезапно взорвались. Раздался оглушительный взрыв. К счастью, Президент остался жив. Но много жертв среди населения, много раненных. Преступники, совершив террористический акт, бросились бежать. За ним погнались сотрудники охраны. Террористы, на бегу двумя

последовательными выстрелами, убив своих преследователей, скрылись>.

Рядом со мной стоял Голиб. Круто повернувшись, он покосился на меня.

- Хасан, нас полиция ищет.

- Полиция всегда ищет.

23 февраля.

Я взял сегодня случайно газету. Я прочел мелким шрифтом, из Москвы:

"Вчера вечером в гостиницу <Национал> явились сотрудники Федеральной Службы Безопасности с предписанием задержать проживавшую там Солмаз Бараеву. В ответ на требование открыть, за дверью раздался выстрел. Взломавшими дверь работниками спецслужб, был на полу обнаружен еще не остывший труп самоубийцы. Производится следствие".

Под именем Солмаз Бараевой скрывалась Хосиййат. Я понял: я не хочу больше жить. Мне скучны мои слова, мои мысли, мои желания. Мне скучны люди, их жизнь. Между ними и мною - пропасть. Есть заветные рубежи. Мой рубеж - смерть правителей. СМЕРТЬ!!!!

Жизнь - это злая ошибка, выкидыш проматери, ужасный эксперимент природы.

Я - опасное и незащищенное порождение природы. Я должен вернуться к началу. Начать с нуля.

27 февраля.

У меня маленький сын. Я совсем забыл про него. Он живет на окраине Ташкента. В Зарафшане. Ему 10 лет. Он живет со своим дедушкой, с моим тестем. У меня свой ключ от их квартиры. Но я не хочу оставлять их в этом смрадном мире.

Сегодня ночь. Уже час ночи. Я тихо открыл двери, бесшумно вошел в квартиру. Они спали. Тесть храпел. Я взглянул на своего маленького Джафара. Он тихо посапывал. Я вошел на кухню. Включил газ на полный ход. Газ начал шипеть. Все четыре комфорки газовой плиты начали шуметь как змея. Я вернулся в спальню. Лег на кровать рядом со своим сыном, Джафаром. Взгляд нежно лег на его белую руку. Я тихо обнял его в последний раз. Я пытался найти на его ладони линию жизни.

Прими меня, о Мефистофель с мальчиком. Прощайте!

Случай в Кливленде

Василий Арканов, спец.корреспондент НТВ в США, спешил в Кливленд. Он был хорошим, опытным журналистом. Так сказать, известным, среди неизвестных.

Это был ноябрь месяц 2003 года. Он получил информацию о том, что в кливлендской клинике, где вот уже более трех месяцев проводил лечение экс-Президент Азербайджана, Гейдар Алиев, скоро возвращается на Родину.

Как известно, Г. Алиев страдал сердечной недостаточностью. И теперь, не смотря на все пессимистические прогнозы, просочилась информация о его выздоровлении. Разумеется, Василий первым хотел доложить об этом в эфир, поэтому он буквально вломился в офис клиники. Но его задержали в отделе регистратуры, дальше прессу не пустили.

И Василий, показав удостоверение «пресса», надев белый халат, последовал в ординаторскую, где увидел самого Роберта Вайта - ведущего врача, нейрохирурга США. В. Арканов узнав, что вопрос о возвращении Г. Алиева в Баку пока еще не стоит на повестке дня, понурил голову, спустился вниз.

Там он и впервые увидел Стефани Лалас. Это была высокая, голубоглазая женщина, лет 35, с томным взглядом. Она работала медсестрой, помогала больным, посещала палаты. У Василия мелькнула мысль. «Может, стоит завербовать ее, создать тут агентурную базу, и посредством вот этой Стефани, быть первым при сенсационных новостях…».

Он думал, размышлял, стоя перед ней, параллельно улыбаясь на ее замечания о прекрасной погоде, которая выдалась этой осенью в Кливленде.

Стефании в свою очередь тоже чувствовала, что этот русский журналист хочет за ней приударить, она была рада этому. Но у нее на душе творился хаос. Она жила на окраине Кливленда, жила одна, со своим младшим братом. Без родителей.

Отсюда и начинается вся история.

Но прежде чем перейти к описанию дальнейших событий хочется рассказать о том, что же творилось в душе Стефани после первого полового акта со своим братом. Родным младшим братом, который был младше нее почти на 20 лет. Предала ли она своих старых родителей?

Однажды, проснувшись утром в глубоком похмелье и поняв собственно то, что она совершила, ей стало ужасно стыдно. Почему-то вспомнились студенческие годы и одногрупница Деми в коротенькой юбке и с ярко напомаженным лицом.

Стефани почувствовала себя еще большим ничтожеством, чем эта студенческая шлюшка Деми. Та хоть ложилась под чужих людей, а Стефани под… под брата... Лицо её краснело с каждой минутой.

Хотелось заплакать, надеясь, что это поможет. Но куда деть этот позор, в какой угол своей души засунуть его, чтобы навсегда про него забыть? Стефании не знала и более того, она понимала, что это будет теперь её мучить всю оставшуюся жизнь. Как только она вспомнит родителей, она вспомнит член своего братика. Как только она увидит на своем теле царапины от его ногтей, она вспомнит, с кем она в тот день занималась любовью.

Она с ужасной головной болью встала с постели и поплелась в ванную. Там почистила зубы и выбросила зубную щетку в мусорное ведро. Ей даже стыдно было сейчас идти в комнату, где лежал Мартин (так звали брата). Но, все же поколебавшись минут пять и, в конце концов, выпив несколько капель валерьянки, она решилась показаться на его глаза. И что же?

Как она и предполагала, братик, а ему было чуть больше 14 лет, читал порно журнал. Мартин смотрел на неё с обвиняющим взглядом. Стефани села на табурет и, зажав голову руками, заплакала. Ей стало так не выносимо мерзко, что хотелось прямо сейчас провалиться под эту грешную землю.

Зачем природа создала так чтобы брат, причем маленький брат, смог переспать со старшей сестрой? Почему природа не сделала их органы отличными друг от друга, ну хотя бы по размерам, не говоря уже о функциональности?

Может, природа этого хотела? Может быть, она предполагала, что будут несчастными от неудовлетворения своих сексуальных потребностей люди. И может быть, именно для этого она создала братьев, отцов, сыновей? Все таки, родное…

Все это нахлынуло в голову Стефани одним потоком, от которого появлялось чувство, что все в этом мире давно уже продано, что все в нем ровно, что должны в нем существовать педофилы, некрофилы и геронтофилы.

Мартин и, в правду, смотрел на свою сестру обвиняющим взглядом, но не из-за прошлой ночи, которая ему, несомненно, доставила большое удовольствие, а из-за того, что Стефани, которая в последние годы была ему как мать, во время не погладила его брюки и сорочку. Когда он увидел, что Стефани села на табурет и горько заплакала, он подошел к ней, провел рукой по ее волосам, поднял к себе ее лицо, и крепко поцеловал ее в губы. Стефани вздрогнула, и уже оставшийся день она провела в сексуальных излишествах со своим братиком, так и ни разу не вспомнив ни своих родителей, ни шлюху Деми, ни природу.

На следующий день, Стефани помогала работникам клиники выносить мертвого мужика из помещения клиники. Покойный был русским, вернее новым русским.

При разборках, ему пристрелили голову, и привезли в кливлендскую клинику три дня назад. Работал он в Штатах, и вот уже 3 дня, как он мучился, не мог умереть.

В этот момент Василий объявился в больнице, и узнав, что Стефани занята этим трупом русского, из чисто патриотических чувств, стал ей помогать. Не будет же он бросать своего земляка.

Приезжает значит труповоз, из него вываливаются трое ребят в спецовке, и говорят, что в клинику за ним не полезут - тащите мол, его на дорогу - а до дороги от клиники метров 100 тащить этот труп.

Ну и сотрудники персонала удивились маленько - а че делать, тащить-то надо. Василий два раза блевал, пока они его до труповоза тащили - труп жутко вонял какой-то гадостью! Ну вот, короче пошли они его тащить, одели специальные варежки, и вперед.

По ходу дела Василий и Стефани разозлились, и журналисту захотелось ударить по голове трупу - но смерть нужно уважать! Все же он не выдержал.

Он его шлепнул ногой в дырявую от пуль череп - у того череп раскололся, и мозги вывалились на землю!

А теперь представьте картину - четверо сотрудников тащат труп - один из них блюет при виде мозгов коричневого цвета на земле, второй оттаскивает Стефани, а третий стоит и молча сходит с ума - при этом Василий матерится неземными матами.

В общем, все онемели с этого дежурства. Донесли они короче безмозглого трупа до трупавоза - а труповозцы говорят, зачем он нам без мозгов нужен - типа там расследование будет, вся катавасия - короче мозги мертвеца необходимы.

Пошел Василий за мозгами - сам виноват, не надо было ударять. Начал он собирать это коричневое чудо с земли - а сам про себя думает. Вот страшно!!! Этот человек же этой фигней думал. Думал, кого бы обмануть, наколоть, убить, потом ограбить, властвовать - а сейчас я ЭТО пытаюсь с земли собрать! Обалдеть (уп…), снова чуть не проблевался.

В общем, понял он после этого дежурства, что человек не совершенен - утром может командовать и властвовать, а ночью умереть, заснув с газетой в руках.

На дворе раздался визг тормозов. Около дома Стефани остановился шикарный белый автомобиль, из которого вылез Василий Арканов, русский журналист. С цветами в руках, с зачесанными назад волосами и крутым галстуком. Подойдя к входной двери, он нажал на кнопку звонка.

Стефани в нетерпении этого звонка просидела с самого утра, приготовив все, что нужно для будущей ночи еще вечером. Стефани выбежала в коридор и открыла дверь. Журналист подарил ей цветы и поцеловал ей ручку. После чего после её приглашения проследовал за ней в дом.

Дом Василию Арканову не понравился, хотя он сказал Стефани, что он прекрасен, как и сама хозяйка. Но будь она чуть-чуть умнее уж, несомненно, догадалась бы о приторной лести своего любовника, поскольку спрашивается, как ему могли понравиться неровные стены, низкий потолок. Прямо как в квартире бедного эмигранта.

И к Мартину он отнесся тоже пренебрежительно и высокомерно, проходя мимо, покосился на него. Мартин поняв, что он лишний, вышел на улицу прогуляться.

Вскоре Василий и Стефани сели за стол. Сразу же в их бокалах оказалось вино и, чокнувшись, они его выпили. Стефани почувствовала внутри себя тепло и немного расслабилась. Все начиналось как нельзя лучше. И продолжилось тоже как нельзя лучше. За столом они проговорили почти около часа, за это время изрядно опьянев друг от друга, от мягкого света ночника, от приятной музыки и в основном, конечно же, от выпитого ими вина.

- Стефани, я приглашаю Вас на танец, - встав из-за стола, произнес журналист.

Стефани так же встала из-за стола подала ему руку, к