Чингиз
Гусейнов
Не дать воде пролиться
из опрокинутого кувшина
Кораническое повествование
о пророке Мухаммеде
Copyright – Издательство «Вагриус», Москва 2003 г.
Copyright – Чингиз Гусейнов
Данный текст не может быть использован в коммерческих
целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.
Кораническое
повествование о пророке Мухаммеде известного писателя Чингиза Гусейнова,
автора ряда произведений, изданных на
многих языках мира, посвящено исламу, его взаимодействии с другими
авраамическими цивилизациями – иудаизмом и христианством.
Всей логикой
светский по своему характеру романа-исследования автор выступает как против
тех, кто, не желая видеть гуманистической направленности ислама, связывает с
ним ужас сегодняшего терроризма, так и против тех, кто творит именем ислама
чудовищные бесчинства, искажая его подлинный дух.
Замыслу
подчинена трёхчастная композиция произведения.
Пророк,
или Явление Книги – жизнь Мухаммеда до первых
пророческих годов в Мекке, полных трудностей и драматизма.
Небошествие
– впервые предпринятое обстоятельное описание чудодейственного перенесения
Мухаммеда из Мекки в Иерусалим (исра) и восхождения на семь небес (мирадж),
где он, прежде чем предстать перед престолом Бога, встречается с пророками –
Адамом, Ноем-Нухом, Авраамом-Ибрагимом, Моисеем-Мусой и
Иисусом-Исой.
Потайное
дно – попытка выстроить и рассмотреть суры Корана в
хронологической последовательности, по мере ниспослания их Всевышним.
Вступление
Не для каждого, увы, чтение подобных сочинений, тем
более читателя сегодняшнего, извини меня,
но это так, - моды пошли иные, но не всё ведь убегать во внешний мир,
гнаться за текущим, придёт время, когда уходить будет некуда, кроме как в
самого себя. Впрочем, даже я сам порой спотыкаюсь, продираясь сквозь заросли
слов, имеющих как будто в отдельности смысл, а в сцеплении становящихся,
зачастую независимо от тебя, запутанными, головоломными.
Для себя создавалось повествование. Чтобы услышанное во мне, ниспосылаемое неведомо откуда и
порой не могущее быть ни понято, ни понятно, обрело подобие ясности, которой
как не было изначально, так нет и теперь. Будто кто меня вынудил: Сядь! Возьми в руки перо! Не думай, что
лист, который пред тобой и пока сохраняет белизну, не заполнен письменами.
Сумей вчитаться в сокрытое!
А свитки, обретённые мной в долгом пути, испещрены
вязью из букв и слов, не поймёшь, где начало, где конец, ветхие и в обрывках,
это как чтение начертанного на песке, а тут ещё надписи на глиняных плитках, разве не интересно воочию представить, как
деревянным резцом сначала выводится строка на них, затем обжигается в печи?
на воловьей или телячьей коже, лопаточной кости верблюда, какая была значимость слова!.. резцом железным с оловом на камне
начертанные, запечатлённые каламом на
папирусе. И вдруг хаос дорог обрёл
завершённость, логика прожитого высветилась, и надо лишь язык
таинственных символов перевести на язык то ли веры, к которой долго шёл, то ли
согласия с самим собой, которое наконец-то обретено, и ты, завершив труд,
облегчённо вздыхаешь: Только так и должно
было быть, никак иначе!
Тут придётся назвать множество мест на земле, где у
меня, точно я автор, а не всего лишь переводчик свитков и сур с огузских свитков,
который, не лишённый, увы, тщеславия, иногда позволяет себе дерзость выступить
в заманчивой роли повествователя, возникали подсказки или
озарения, основанные на знании + неумолимой логике + интуиции[1]:
это Баку, где в угловом доме на Старой Почтовой улице, в комнате с
ангелами на потолке, нарисованными масляной краской, мне выпало счастье родиться.
Слышу голос бабушки моей - как тут не вспомнить мне её, мудрейшую Наргиз
Алекбер кызы, которая, да будет
благосклонен к ней Бог, так и не сумела научить внука (а как она
старалась!) аятам Корана и чтоб запомнил имена двенадцати шиитских имамов, а
главное - чтоб ничего в жизни не предпринимал, прежде не произнеся: Бисмилла', или Во имя Аллаха!
это Стамбул, глядящий красотами мечетей на Европу и обращённый великолепием садов к
Азии. Недоумевали единоверцы: Повествование
о Мухаммеде?! А не является ли, - нападали
на меня, - наша с вами вера, изначально, может, и замечательная, кто спорит? но помехой
на пути к общечеловеческому? Но чем более я их убеждал – а они перечисляли и то, и другое, и третье, что столь рьяно насаждают
ортодоксы и фанатики на удивление Самому Аллаху, Который, увы, устал
вмешиваться в дела людские: Доколе?!
А я уже в Медине, где покоится прах Мухаммеда,
прежде - в Мекке, где он родился, и
мне близка дата его рождения: двадцатое
апреля, или девятое число месяца раби-авваль, которую вычислил египетский
богослов аль-Худари, да будет доволен им
Аллах, в книге Свет истины… - о,
пески Аравийской пустыни, желтые,
белые, серые, даже красные, зыбучие и сыпучие!.. ощущаешь на лице их жар, горят
от сухости глаза, но вот подул ветер, приведший пески в движение, вскоре
наступает жёлтая мутная мгла, небо сплошь затянуто, солнце - бледное пятно, в
кожу въедаются всепроникающие песчинки, хрустят на зубах… - не уберечься!
самум! гонимый ветром, я вдруг очутился
на улочке, где увидел незаметный приземистый домик: не здесь ли у своей сестры,
преследуемый земляками и дабы спастись от убийц, Мухаммед услышал громовой
голос ангела Джебраила:
Эй, Мухаммед!..
Пророк вздрогнул, кувшин, полный воды, который он
пригнул, чтоб совершить омовение, выпал из рук, - ангел повелел ему, прежде чем
пуститься в спасительное бегство, перелететь на легендарном коне Бурак, или Молния, из Мекки в священный град
Йерушалайм, оттуда взойти на семь небес, встретиться с пророками и предстать
перед Троном Бога. Это длилось всего лишь миг, и Мухаммед, воротясь из
небошествия, успел удержать выпавший у него из рук кувшин - отсюда и заголовок
всего повествования: Не дать воде пролиться из опрокинутого
кувшина.
И ещё города
- Нью-Йорк,. Иерусалим... И до слуха моего донеслось, оглушив меня:
Джихад! Джихад!..
Постойте! – крикнул самоубийцам, которым
казалось, что, убив себя, погубив ни в чём не повинных, попадут в рай.
Нет, попадёте не в рай, обманутые своими
вождями-дьяволами, а в ад! в пекло! в геенну огненную! А что до джихада... – я
до хрипоты и жжения в горле вопил, но кто мне внимал в гаме и стоне? И слова
пророка звучали в моём голосе:
И да не будут ваши уши глухи к тому, что я
скажу!
Три вида джихада есть: малый – война в защиту! но если напали! если
изгоняют тебя из твоего дома! Средний – это бесстрашно говорить правду вождю,
ничего не утаивая! ибо не любит вождь, когда говорят ему правду, может тебя
погубить! Но есть, есть джихад большой! война постоянная! великая война! не
прекращается ни на миг! внутри тебя война, во всём твоём существе между
дьявольским, шайтаньим, сатанинским в тебе и божественным в тебе!
И
эхо волн, переводящих знаки в слова, чутко ловили антенные вершины сосен в Переделкине, устремлённые высоко вверх,
в самое небо, в окружении которых, олицетворяющих несгибаемость, подвигающих к
творческому уединению, есть дом, где я... - но о том уже было, и посему:
Иншалла'! Да будет на то воля Всевышнего Аллаха!
А начало начал всех молитв – семь славных
строк коранической суры Фатиха:
Бисмиллахи-рахмани-рахим - Bo имя Aллaxa,
Милocтивoгo, Милocepдного!
Xвaлa Емy, Богу миpoв,
Всемилocтивoмy, Милocepднейшему,
Вершителю дня Сyдного!
Teбe мы пoклoняeмcя, взывая о
пoмoщи!
Beди нac пo дopoгe пpямoй,
пo дopoгe тex, кoтopыx Ты милостью
своей облагoдeтeльcтвoвaл,
а нe тex, кoтopыe пoд гнeвoм Твоим,
и нe зaблyдшиx.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОРОК, или ЯВЛЕНИЕ КНИГИ
Поэтическая хроника пророческих свидетельств избранного Богом, но
преследуемого людьми Мухаммеда, чьё имя - да не померкнет оно в веках! -
означает Достойный Восхваления.
1.
Свиток, открывающий Книгу
И да будет Богом,
Доставляющим
радость творчества,
дозволено мне, верующему в сокрытое и
тайное,
завершить повествование,
хотя, не успев начаться,
разве оно уже не завершилось с помощью
Того, Кто
Вычисляет
судьбы?
2. Небесная твердь
-
... Да, много у меня было отцов, и первый... – Мухаммед умолк. Вид мироздания с неба, захватывающий
поначалу дух, стал привычен: под ногами ощущаешь опору. Но отчего пауза? - Теперь и не вспомню, кто поведал о сказанном
матерью.
- Забыть
такое!
- Так ли важно, кто сказал?
- Внеся смятение в юную душу!
Под ногами заколебалась небесная твердь: о ком он?
Смутно помнит плачущую мать. Однажды увидел, как тонкие её губы дрогнули,
беззвучно потекли слёзы по смуглым щекам - ей было обидно, а за что, теперь уже
никогда он не узнает. И не понять, как уживаются кровная привязанность и
зависть, переходящая во вражду. Но память вытесняет горестное: мать уже весела,
глаза, вымытые слезою, поблескивают, она перебирает, соединяя и напевно произнося
буквы арабские в разных сочетаниях, - только что были Алиф, Лям и Мим, но уже добавлен к Алифу Джим, а к Ляму Нун, и вяжется тайнопись. Отчего-то всё
чаще возникают рядом, порой сливаясь с материнским, иные женские лики -
светлые, как крупные звезды, которые сияют на ночном небе.
Что-то привиделось матери?
Солнце ли, собрав всю мощь,
неподвижно застыло в тот день над песчаными холмами? Блеск его величия был
столь ярок, что слепящий свет разлился в мире. Невесомая яркость казалась
ощутимой, скользя, словно в руках переливающийся шёлк.
На пороге девичества, когда ещё
подросток, но уже пробуждается
женское и
лик озаряется загадочным светом, у будущей матери Мухаммеда Амины-хатун[2], да
благословит и приветствует Бог их обоих, Мать и Дитя, потрясение было, что
можно родить, не будучи замужем. Непорочно. Слово, от которого замирает сердце.
Что такое прежде случалось. И не раз! Но у особо отмеченных! Ни к кому не всходивши на ложе... - это
про какую-то богиню.
А ты
сама?! – Сначала вопрос, а потом
восклицание, точно игла, чтобы зашить мысль?
Явление матери было!
Явственно
услышала прозвучавший в ночи неземной голос?
...
Как-то ночью в нестерпимую жару, когда Амина-хатун была одна и легла спать,
изнывая от жажды, то ли во сне иль наяву услышала шёпот,
но прогрохотало
в ушах, точно гром:
- Ты беременна!
- Нет, - возразила тотчас, не
смея открыть глаза, - я бы знала!
- Знает Он!
- Кто?
Шёпот был настойчив:
-
Не тревожься! Ты беременна сыном - любимцем Бога!
- Но...
- Не перечь!
- Кто смеет... - загорелась в
ней бедуинская кровь.
-
Молчи! – перебил. - И слушай, что говорят тебе! - Замерла от
страха. - Отныне ты носишь в себе лучшее
создание всех миров!
Открыла глаза и чуть не ослепла от света
- солнце, собрав в пучок,
будто
женщина - волосы, свои лучи, устремило всю их яркость на неё.
Тут же откуда ни возьмись -
может, прежде, чем был услышан голос? -
красивый белый голубь. Он крылышком коснулся её жаркого тела. Не спеша и нежно
погладил бедро. И она испытала неизведанное доселе наслаждение. Высохли губы. Горело нутро. Очень захотелось пить. И
вдруг в руке у неё - кто ж преподнёс? - медная чаша с шербетом. Напиток был
ледяной. Белее молока и слаще мёда. Осушила до дна и, обессиленная,
счастливая,
откинулась на подушку.
- Сохрани эту тайну в себе,
- был шёпот, и гулко застучало в груди. - И
когда родишь, - наказывал голос, - промолви
вслух: "Поручаю сына покровительству Единого и Всесильного!"
Повторила, чтобы запомнить. Но испугалась
и забыла. А утром вспомнила и проснулась. И
да защитит Он, - тут же прошептала услышанное, - сына от козней завистников, глумления недругов и вероломства врагов!
И чтоб сына нарекла… - вспомнила, что было названо новое, доселе никому не
известное имя: Мухаммедом назовёшь!
- Что за имя? - с дрожью в
голосе спросила. Прежде не слышала!
- Мухаммед, или Прославляемый.
Красиво и с очевидной
таинственностью сказанное!
Про
множество отцов?
Но в твоих устах красивое
чудодейственно обрело реальные черты, и
тропа
небесной таинственности... - тотчас перебил (но кто кого?):
А проще –
небесная тропа.
Еле
улавливаемая под ногами?
И она, эта небесная тропа[3],
незаметно
и плавно
опустилась на зелёные склоны гор,
и, заглянув –
как же пройти мимо, не
остановиться пред пещерой? –
даже вошёл в неё,
где
в уединении проводил дни и ночи,
и столько всего здесь передумано!..
И зашагал, твёрдо ступая,
по
неровной,
извилистой
земной тропе,
спускаясь
в сумрак ущелья,
и она вывела,
преодолев трудный подъём,
на
гребень горной гряды,
откуда в предутренней дымке
открылся взору Мухаммеда
родной город Мекка.
И так впредь!
3. Развёрнут свиток, чьи
строки - точно Земные тропы, так
и назван он, исписанный крепкими чёрными чернилами.
Дабы уберечь записи?
Свиток
манит чтеца, от взгляда текст оживает,
ибо кому нужен,
если не согрет вниманием?
Но если ты зряч и не залиты глаза чёрной
водой.
И
грамоте если обучен!
Когда от соединения букв образуются
слова?
И
каждый раз изумлённо произносишь, очарованный звучанием слов.
И постиг тайночтение?
Но
и не покинуло уразумение видимого и невидимого!
Ну да, кто станет омрачать сомнением то,
что произошло? Был зачавший тебя отец Абдулла, или Раб Аллаха.
Но Аллаха, уточни, дабы не было путаницы,
ещё не явленного мне!
Ну да, раб не
Бога, Единого и Открывающего Истину, а всего лишь идола, кого тоже звали
Аллахом [4], и
восседает он каменной глыбой в благословенной ныне Каабе!
И был помимо истинного отца моего - Абдуллы,
но к счастью моему - меня усыновивший дед Абдул-Мутталиб.
Но и третий был отец, дядя твой по отцу
Абу-Талиб, который тогда носил другое
имя: Абу Манаф, или сын Манафа, в честь
языческого божка.
Не скачи так быстро: никто за нами не гонится.
Годы торопят - жизнь коротка, а слово несовершенно!
Но все пути как будто пройдены.
Лишь на земле!
Жизнь разве не одна?
Что на земле -
одна!
А на небе, где
был я, взлетев с земли (и
опасался, что не сумею воротиться), движения
будто нет, и не с чем сверить поступь,
и
взгляд не просто зрение пары глаз, - наделены особым свойством: приблизят
малое, чтоб явственно оно предстало перед взором,
и
отдалят громоздкое, чтоб охватить и
разглядеть сумел его
бескрайние пределы, земными
мерками не измеряемые.
...Но речь не об отцах, которые названы,
- о вслух не произнесённом!
Что
осталось невыговоренным?
Оцарапав, однако, горло, точно рыбья
кость.
И
от кашля твоего я вздрогнул.
Оно у тебя всегда было слабое.
?!
Что первый - неведомый!
Тогда мог не знать.
Ты об Исе,
рождённом Марйам?
Не только!
Ну да, прежде,
до-до-до Исы, был Митра. А ещё прежде... - и множество новых до, выстроенных,
точно верблюжий караван,
…О чём только
не узнавали мекканцы от приезжих купцов: персидских - их земли простираются от
моря до моря, египетских - страны фирауна,
как называют они фараонов, византийских
- бизанцев, индийских – из Индостана везут корицу, мирру, золотой
песок, слоновую кость, а далее - Чин,
край света, где некогда из крыла вечной птицы выпало нетленное перо, не
отысканное до сей поры.
Так привиделось матери!
Может, она, как Дева Марйам, созерцала
Бога и даже услышала, как Он сказал ей, как некогда молвил Деве Марйам?
Ирония неуместна!
Дай хоть договорить, что
молвил Бог: "Блаженна ты, ибо не дрогнула при виде Меня!"
Не пора ли развернуть новый свиток?
Мелкая узорчатая вязь, отливающая позолотой,
ровные меж строк просветы, сохранившие первозданную белизну.
Без начала и конца? Даже названия нет!
Ты не внимателен – заголовок спрятан в
витиеватом орнаменте искусного
каллиграфа:
4.
Год Слона
(1) Свиток, - отмечается на полях, - первоначально
имел название Нива со съеденными зёрнами[5], тут же следовало:
- Но строки священные ещё не явлены!
- Были, если известно, что были всегда!
Орнамент составлен из арабских букв Алиф,
Лям и Мим.
(2) Что в буквах спрятано – имя или
псевдоним сочинителя? переводчика?[6]
Далее –
пробел, вклеены новые листы, сохранили первозданную белизну, хотя местами
свиток поблек и выцвел. Но крупный, чёткий по рисунку почерк куфи. Буквы, правда, несоразмерны,
не равноудалены друг от друга, что наблюдалось на раннем этапе куфического
письма.
Пришёл час, и Амина-хатун родила
сына. Тотчас послала сказать о том свёкру, Абдул-Мутталибу: “Внук у тебя родился - не первый, но
особенный, приди посмотреть на него“.
Внук? Ходила тихая, даже не заметно было, что во чреве у неё новая плоть, и
вдруг - ребёнок!
Абдул-Мутталиб, сидя на коврике в тени
храма Кааба, молился, глядя на улицу, уходящую в пустыню, точно просил богов
свершить чудо, вернуть ему сына-первенца Абдуллу. Радовался Абдул-Мутталиб, когда видел, как сын, красивый и
статный, величаво шагает к дому, - всего лишь год назад сыграл ему свадьбу,
красавицы Хиджаза мечтали о нём, и множество отвергнутых им девушек от ревности
в одночасье умерли, - это придумали сочинители, дабы оставить память о себе, но
сущая правда, что девиц опечаленных было много. Абдул-Мутталиб недавно вернулся
из паломничества в священный Йерушалайм,
Эль-Кудс, - кто в Мекке не мечтает о паломничестве в город, в чью сторону при молитве обращают
арабы-многобожники свои взоры, ибо сказано: Городов
на земле много, но Город – один, и
ещё сказано: Десять мер красоты
спустилось на землю: девять - на Эль-Кудс, одна - на остальной мир, то же и с мудростью: Десять мер мудрости спустилось на мир,
девять - на Эль-Кудс, одна - на всех других…Иудеи, с коими общался Абдул-Мутталиб, утверждали - может, они правы? - что здесь
центр мироздания, точка, общая для всех: вот она, притронься рукой,
краеугольный камень мироздания, святая святых… Не успел стряхнуть с себя пыль
дорог, как ударила в самое сердце весть о смерти сына.
Но
разве боги, коих он просил явить чудо, остались глухи? Вот же: по дороге, куда
глядел в ожидании чуда, спешил гонец с вестью: “Сын умерший послал тебе внука, к тому же с признаками святости -
обрезанным!“ Это потрясло
хашимитов, из уст в уста передавалось: не есть ли в том, что у ребёнка обрезана
крайняя плоть, знак особости, избранничества?
“Не
в том дело, каким родился, - заметил Абдул-Мутталиб, озадачив вестника, - а в том, как будет жить. Изначальным или поздним обрезанием,
известно, свидетельствуется лишь, что родившийся воистину человек, а не бесполый
дух. - И добавил, пока тот, ошарашенный, смотрел на него: - Праотец Ибрагим при обрезании края плоти
своей был девяносто девяти лет, сын его Исмаил, прародитель наш, тринадцати
лет. Полезно, если следуешь завету предков, а если преступаешь, не является ли
твоё обрезание необрезанием? Ибо, - потом за многословие корил себя, - не тот возвышен и правоверен, кто таков по
наружности,
вроде обрезания на плоти, а тот, кто по духу, у которого святость в
сердце“.
Абдул-Мутталиб
взял внука невесомого на руки, долго глядел на
него, смущаясь своим удивлением
обыденному явлению; вскоре подобное
испытает ещё: на старости лет
боги даровали ему собственного сына,
родила молодая жена. Не взамен ли первенцу явлен последыш Хамза?
Некогда переживал, что ни первая,
ни вторая его жена никак не родят ему сына, обет дал: родится сын - принесёт в
жертву богам! А пока собирался, уже семеро сыновей!
Пора, -
сказал себе однажды, достал гадательные стрелы из сундука, что хранился в
храме, и стрела, помеченная как особая, выбрала первенца Абдуллу, самого
красивого из сыновей. По Хиджазу распространилась весть о готовящемся человеческом
жертвоприношении, и знаменитая прорицательница с мужским именем Хикмет явилась
к Абдул-Мутталибу, кого помнила рассудительным юношей, и спросила:
“Какова
цена крови за неумышленное убийство, прекращающая кровную месть?”
“Десять
верблюдов или сто овец”.
"Предложи
эту цену богам, поторгуйся, - сказала. - Откажутся если, увеличишь плату, пока
не примут замены”.
Десять
раз по десять верблюдов приводили к храму и метали в них стрелы. Но
необъяснимо, что жребий девяносто девять[7] раз
падал на
Абдуллу: боги не уступали!
Смилостивились лишь на сотом верблюде,
согласные на замену человечьего
жертвоприношения верблюжьим.
“Вот цена, -
заметила прорицательница, - человеческой крови: сто верблюдов!“
…Когда
дед молился в храме за внука в окружении каменных
изваяний
богов, глаз его пал на младенца Ису, которого держала на руках Марйам. Фигурка
некогда была установлена здесь, а кем – не помнит никто: то ли паломником,
поверившим в Бога-Сына, то ли хашимиты отвели ей место в храме, чтобы христиан
привлечь. Чудом удалось фигурку уберечь от абиссино-эфиопских христиан, чьи
войска вторглись в священный город многобожников: военачальник Абраха явился в
храм – мол, грех тягчайший, чтобы
Богоматерь томилась средь идолов, к тому же дикие
многобожцы закапывают живьём рождающихся девочек.
- Но когда это было! - возразил
Абдул-Мутталиб.
- Продолжается и теперь!
- Клевета! Кааба осуждает этот мерзкий
обычай! Но разве они не правы? - подумал
Абдул-Мутталиб. - Признайся, что недавно
именно сын твой Абу-Лахаб дерзостно ослушался тебя, небо Мекки сотряс вопль его
жены, невестки твоей: сын закопал живьём твою внучку! Мол, "вправе принести в жертву Хубалу
зачатое им, кровь для него невозбранна!"
"В человеческих жертвах не нуждается
он отныне!" - возмутился
Абдул-Мутталиб.
"Я услышал его зов!" - упрямо
твердил Абу-Лахаб.
"Можешь принести в жертву овцу, а
безмерно чтишь - верблюда!"
Не смогли унести фигурку Марйам
- не входило это в намерения их, хотя затеяли поход в отмщение. Не званы и
потому ненавистны. Лишь гибкостью луков расхвастались, показав, как далеко
летят их стрелы. Но вторгнуться в Каабу! Сражаться с паломниками-пилигримами!..
Немало народу в эти дни скопилось здесь:
сирийцы и йеменцы со слугами и телохранителями, византийцы. Явились шейхи - предводители вчера ещё
враждовавших бедуинских племён бакритов и таблигитов, и абсы здесь, и зобъянцы,
мекканцев не дадут в обиду, если что начнётся; прибыли на похороны Абдуллы и поздравить
Абдул-Мутталиба с сыном и внуком, необычное у него имя Мухаммед, трудно запоминается... - зыбка грань меж горем и
веселием; а кто зван на свадьбу щедрого купца – он женится на красавице
Хиджаза, ей двенадцать, справили совершеннолетие и выдают замуж, имя ей – Хадиджа[8]:
город празднует свадьбу уже сорок дней и ночей [9],
песни доносятся с крыш домов, где установили для певцов шатры, покрытые чёрным
войлоком из шерсти коз; угощают бедняков на пустырях, за которыми начинается
пустыня.
Не стали абиссино-эфиопы, явившиеся с добрыми помыслами, в спор с хашимитами
ввязываться: начнется с наиглавнейшего в Хиджазе храма Кааба, и пойдут
опустошать окрестные святилища, в Аравии их множество: это менгиры, дольмены,
вефили, окружённые оградой из огромных камней, в виде четырехугольника или
эллипса, а то и просто отполированная наклонная плита, положенная на два
стоящих камня вышиной около двух локтей, служит для возлияний, на что указывают
углубления: отверстия и стоки на поверхности.
Дело уладилось миром, хотя не обошлось
без крупного выкупа: долго стояла на дорогах Мекки пыль от бредущей тысячной
отары - дань племени курайшей абиссино-эфиопским воинам, и они спешно покидали
край, гонимые непонятной хворью.
Обратил
Бог Единый козни незваных пришельцев в заблуждение!
Единый Бог?! А не боги Каабы развеяли в
прах злоумыслы их?
Нет,
именно Он, Всемогущий, наслал на них стаи птиц! Несли в когтях крепких, закрыв
небо широкими крыльями, большие камни, бросали их на головы воинов, чтобы
неповадно было никому, а пуще тем, кто первым напал, будь то христиане или
иудеи, зороастрийцы или идолопоклонники,
затевать кровопролитие близ священной Мекки.
Но знал ли
тогда дед твой, который служил богам Каабы, что город спасен Богом Единым, а не
богами?
Увы, человек мнит, что сведущ.
Божье племя – ал-илаhи?
Ну да, Бог сберёг город, в котором родился
новый, но ещё не ведомый никому пророк!
…Заклинаю
тебя Богом, не отвлекай меня!
Но
истинно меня зачавший - это говорит во мне его текущая в жилах моих живая кровь
- Абдулла! Не помню отца, ибо незадолго до моего появления на свет покинул этот
мир: отправился привезти финики из Йатриба, а заодно получить в ал-Абве долги -
в пути и умер.
Но видишь ли ты его в своих очах, глядя на
их отражение в святом колодце Замзам, чья вода сладка?
Напоминает об
отце доставшийся от него меч, висящий над моим изголовьем.
И помнишь слова отца, переданные дедом, что
меч - отмститель неправды?
И родила меня
Амина, дочь Вахба, внучка Абд-Манафа, правнучка Кусейя. А за ними ещё и ещё, и
нескончаемо тянется нить?
5.
Семижды семь колен
Начало
- первочеловек Адам и его жена Хавва.
Все мы - от них, и Нух, чей дед был
правнуком Адама, Ибрагим, Муса, Иса...
Только
что на кругах неба встречался с ними!
И мы вместе молились!
Но
не забудь, что каждое из тех семи колен - круг замкнутый от родного к чужому:
Я,
сын,
внук,
правнук,
потом
итог,
за
ним корень,
после - привязка,
а
седьмой - чужой.
Однако для нового колена семизвенного – родной.
Не стану спорить, придумано отменно, ибо
утрачена восходящая к Адаму нить, разбросаны люди по миру, как чужие.
Не удержала память имена, но в их ряду -
Адамов сын Сиф [Каинова завершилась в седьмом колене],
далее, в десятом колене, Нух, за ним - сын
его Сим,
а в двадцать первом колене – Ибрагим,
и сын его, рождённый ему Хаджар, - Измаил.
У нас он Исмаил.
А у них Хаджар - Агарь.
С Исмаила и
начать?
Не с него, а с неё, Хаджар!
Рабыни
фирауна?
Подаренной Ибрагиму! И она родила ему сына,
прародителя нашего! Впрочем, не одно семижды семь колен пролегает меж нами.
Начни с себя, уходя вглубь:
Ты,
Твой отец Абдулла, кого не
довелось увидеть.
Дед, тебя усыновивший, - Абдул-Мутталиб.
Дед твоего отца Хашим, давший имя
роду, и все мы - хашимиты,
а у деда - дед Абд-Манаф, сын
Манафа (и не уточнять: языческого божка), который прародитель мамы
твоей Амины.
К одному предку восходят - мать и отец.
Далее Кусейя,
он же Зейд, который вернул
курайшам ключи от Каабы, отнятые вероломно родом губшанов (всего лишь за
глоток вина отдал ключи пьяница Абу-Губшан), а отец Зейда - Килаб,
чей отец - Мурра, сын Ка'ба, а он - сын Лу'айя, который -
сын Галиба, далее Фихр, сын Малика, сын ан-Надра,
сын Кинаны, сын Хузаймы, сын Мудрики, сын Илйаса,
сын Мудара, сын Низара, который - именно он! - положил начало
роду аднанитов, сын Ма'адда, сын Аднана... - и до этого двадцать
первого славного имени Аднан в родословном древе, где три семизвенных колена,
мусульманская община, или умма,
единогласна.
И он,
Мухаммед, замыкающий цепочку имён, двадцать второй.
А
впереди?
Увидишь с небес!
Увижу
или увидел?
Ты прав: увидел!
6.
Отблеск облаков кровавый
О,
если бы не видел! Разорвалось бы сердце, если то, что с небес привиделось, я б на земле увидел! Но
в небесах... - облилось сердце кровью!
И кровь в висках забилась.
Взор
мой залил, - повторен
заголовок, - отблеск облаков кровавый.
То был закат, быть может?
Нет,
не закат - разлитое море крови на земле
в небе отразилось!
А может, то
вода, окрашенная красным соком дерева сакуры?!
Увы!
Живая,
солоноватая кровь? Но что потом?!
Не ведаешь как будто!
Разве?!
Не видел ли с небес, где Божий престол?
Открылись мне с тех далей пути-дороги
потомков!
А прежде надобно сказать, что Амина при
родах не испытала никаких болей! Возрадовались друзья - но кто тогдашние
друзья? И недруги опечалились: собственные многобожники и те, кто изрёк: Божия кара! Дьявольское
порождение!
Что... что... - и нанизаны на нить:
что с криком родившегося в ночи
сына всё вокруг ярко осветилось;
что именно в ту ночь во дворце
царя-царей, как себя именуют
персидские
шахи-сасаниды, почитающие пророка Зардушта-Заратустру, рухнули мраморные
колонны! Погасли священные очаги в храме огнепоклонников, зажжённые от Солнца
ещё самим Зардуштом, и пламя в них не одну тысячу лет поддерживалось магами;
оправдался сон, увиденный верховным
жрецом: арабский всадник летит к ним на разъярённом верблюде, быстром, как
выпущенная стрела;
высохло вмиг озеро Сава в Бизансе пред
собором, где столько веков с пышностью, поражающей мир, короновались
императоры; воды ушли к тайным источникам, обнажилось и потрескалось дно от
безводья;
кресты, венчающие церкви, заколебались,
задвигались, пав на землю и наводя ужас на верующих;
разбушевался Тигр, выйдя из берегов и
далеко вокруг затопив земли;
рыбы морские ушли на дно;
песок пустынь столбами закрутился;
птицы небесные замертво пали;
а на Ниле солнце вдруг уменьшилось на
треть, лучи стали бледны и
холодны;
ночь выдалась безлунная, лишь адский огнь ярким светом озарял небо, на котором
сталкивались кровавые пики; река многобожников двух уродов родила, не то
мужчин, не то женщин, изо дня в день они выходили из вод, диким воем устрашая
рыбаков, - те, побросав сети, убегали прочь.
Что
ещё?
О цифрах не забыть!
Ах да, цифры!
Арабские буквы в числовом
значении выстраивались недругами так, чтобы можно было просчитать их как цепь,
состоящую из дьявольского знака 666 ! Впрочем, имелись иные,
боговдохновенные версии символики шестёрок: молвил однажды словоохотливый Джахм
со ссылкой на мудрого Джабира, тот - на Ибн Аббаса, он, в свою очередь, отсылал
к Абу-Мас’уду аль Бадри, который, подняв однажды шестипалую левую руку – правую
пятипалую потерял, сражаясь за веру в битве при Бадре, - сказал: “Если собрать хадисы, достоверные рассказы о словах и
поступках Мухаммеда, да пребудут с ним благословение и мир Аллаха, то
составится 6 книг, а в
них – 6 раз по 666 изречений
Пророка“.
Но то им
сделано было в пику недругам: мол, если чтите цифры символом, обратим их в свою
пользу! И даже… - собраться с духом,
чтобы вымолвить сразу: - Не потому ли собиратели Корана решили вторгнуться в
Божий замысел и общее число сур составить путём умножения священных
девятнадцати на шесть?
Нет, не желают слышать дерзостные слова… - но кто с кем греховно толкует?! Тут же перевёл
разговор в другое русло:
Что
ещё было в ночь рождения?
Идолы в Каабе... - нет, не намерен
говорить о храме!
Обидно
за своих, тогдашних многобожцев?
Знал бы о том
Абдул-Мутталиб, рассказал бы, как идолы в храме Кааба попадали в тот день со
своих подставок!
Но
не вняли мекканцы предостережению: рухнувшие
идолы снова были установлены на своих местах!
…Однажды Абдул-Мутталиб сказал
внуку: - Мама твоя, да будут к ней
милосердны боги, похожа была чем-то на Марйам. - И, помолчав, добавил, не
уверенный, что внук поймет: - Кротостью
ли, юным личиком или смуглостью щек, беспомощностью ли во взоре? Говорил,
не ведая тогда о белом голубе, а узнав, усомнится, но промолчит. И в пояснение
заключающая свиток фраза, пред тем как его свернуть, зацепив знаком вопроса: Но разве не мнит себя человек иным в
подражаниях известному?
7.
Новый
свиток, стоило ему покинуть тёмное убежище, где долго пребывал, вдруг ожил,
почувствовав свежее дуновение, и, когда развязали его, возник заголовок:
Красноречие
повествователя
Абдул-Мутталиб, дабы обозначить дату
рождения внука, назвал
число
двадцать, добавив: месяц нисан по ассиро-вавилонскому календарю. “А год, - сказал, с
чего-то прибегнув к летосчислению христиан, - пятьсот семидесятый от Воплощения Христова“.
(3) Отсчёт годов от Рождества Христова?! -
вставка недоумения. И другой рукой добавлено: Первый составитель таблицы
христианских и мусульманских годов Джабир ибн Сафар, да почтит его Бог, изрёк:
"Есть тексты, в которые перекочевали чужеродные цифры, вписанные сюда как
некий ориентир из немусульманских сочинений по исламу".
Разве не мог - ведь принято у арабов! -
сказать: “Двенадцатая весна минула со
времени окончания войны из-за скакового жеребца, - даже его имя назвать –
Дахис, - и кобылы Габры“. Или: “Двадцатая
весна после войны из-за верблюдицы, чьё вымя было прострелено, и смешались
кровь с молоком“. Или определить знаменательное
событие, как было принято, по годам правления могущественных властелинов,
сказать: “Сорок второй год царствования
всеславного персидского шаха-сасанида Ануширвана!“ - тем более что
благоволит к ним и доброе поминание имени могло быть уловлено? Или: “За
семнадцать лет до начала правления всемогущего царя Хиры ан-Ну’мана ибн
аль-Мунзир“. А то и, назвав 20 нисана (апреля), год 570-й
определить не от рождества Исы, а от 882-й эры Зуль-Карнейна Искандера
(Александра Македонского).
(4) О том, - поясняется на полях,
- сказано было в “Книге затмений“ Ибн Джабира, сына
вышеупомянутого Джабира, да почтит их обоих Бог!
Никто б не удивился! Или следуя
привычному лунному исчислению годов: через каждые двенадцать лет по новому
кругу, животный цикл.
Но зато
полтыщи слов отдано в арабском для обозначения всех верблюжьих видов!
- Расскажи!..
Расскажи!.. - пристали родичи к Абдул-Мутталибу, но разве не знают, что запретно о паломничестве в Эль-Кудс
рассказывать, каждый должен сам посетить! Даже о том не говорят, какие цены за
проживание в каменных домах и шатрах: дороже, чем для паломников в Мекке, и
рабы, особенно рабыни, тоже стоили вдвое дороже, чем в Аравии.
...Разговор о годе и месяце ничего в кругу семьи не
прояснил, лишь
запутал
обозначение времени; особенно Абдул-Мутталиб - такое за ним водилось -
непонятными словами прерывал собственные размышления, то ли заклинание
произносил: “Случаен ли я здесь, ловец в Эль-Кудсе ваших
взоров, мекканских троп искатель?“ – то ли с кем из богов Каабы
шептался: “Что спрашивать о дне, когда
неведом год, и я - не я? - Ощущение, что говорит про себя: – На свете очевидец был, да и тот его покинул
прежде времени: не вынес бремени увиденного“. Жаждал выговориться: “Может быть, никого не удивлю, если замечу,
что мир необозрим, велик и нам, увы,
лишь по неведению Хиджаз представляется огромным. И о горах наших никто не
слышал - не так уж высоки, как с близкого видны расстояния”. И, завладев
вниманием, никому не уступал майдан красноречия, говоря, что мир расколот,
разность годов даже у христиан, к чьему
летосчислению я только что прибег. А
абиссинцы не нарушили ход времён, у них 6060-й год от сотворения мира. Ещё
христиане армянские: в Эль-Кудсе у них
дома за высокими стенами – с Бизансом в ссоре, но поддерживаются Персией,
мечтающей о господстве на земле единоличном. Учиться у них, как меж сильными сохраниться! Для них, фантазиастами названных или монофизитами, рождество Исы
как
человека не значимо, в Нём
божественное неделимо, и земная жизнь
Его
лишь видимость; порвали с теми, которые толкуют о двуединстве Исы, единосущного Отцу по божеству, тут
армяне согласны, единосущного людям по
человечеству, кроме греха (чтоб человек - без греха?!): учредили новое
летосчисление, предпочтя тщеславное одиночество, - лишь в год девятнадцатый
вступили, тут я могу спутать, и
молодо древнее племя. Неужто случайность, что в этом году совпали священные девятнадцать
и у тех, и у них? (Отчего священные? Не знаете разве, что ад оберегается
девятнадцатью ангелов?!) Но не должно Абдул-Мутталибу, почитаемому образцом
добродетели, повторять услышанное в Эль-Кудсе про возмутителя христиан -
еретика, камнями закиданного: отказывая Исе в человеческой природе, он обнародовал – не сам ли сочинил? – предание: мол, покрыта туманом тайны история зачатия иудейской девы Марйам, к тому ж
неведомо, - глумился он пестрым и
витиеватым восточным слогом, - чьего сына, человека
по имени Иса, родила. Голубь ли мохнатый и белокрылый первым восторжествовал?
Сатана ли с опытом обольщения девиц, прослышав о греховной страсти Бога, себя низведшего до человеческих вожделений,
решил, будучи во вражде с Ним, отмстить Ему на человечьем поле блудовства? Или
счастливый жребий выпал ангелу Гавриилу,
который явился к Марйам с посланием от Бога, но, очарованный её красотой, не
устоял пред соблазном и, – тут с новой строки, – обретя облик статного
красавца, сумел покорить девичье сердце, подло и вероломно телом завладел её…
Нет, не пристало пересказывать сплетни, хоть очевидцем был погребения сочинителя под камнями:
Кааба чтит Ису. Но отчего не согласиться, что Иса – Бог? “Если в Нём,
ответили Абдул-Мутталибу, отсутствует
чаловеческое начало, и Он – лишь Бог, тогда страдание, на долю Ему выпавшее, и
распятие, боль Ему причинившее, и предсмертный крик, обращённый к Богу, - всё
это становится игрой“.
...Ещё одна была казнь в Эль-Кудсе, но
тут молодая вдова Амина внесла ребёнка в круг семьи, чтобы удостоверились в
рождении именно сына. Дед, взяв его, завёрнутого в ярко-зелёную шаль, на руки,
произнес:
“Да обновит он делами, угодными богам Каабы,
бренный мир, коль скоро
вошёл в него с доселе
неизвестным нам именем Мухаммед!“
Избыть, избыть недавнее, не скоро
забудется страх, вселившийся в
мекканцев в долгий, нескончаемый
год Слона, когда на священную землю курайшей, где храм Кааба, ступило войско
чужестранное, лес копий!..
И
пошли нанизывать, что зачавшие зло
рождают ложь, скверна живет на руке,
которая убила. Как снять скверну? Зарезать барана или верблюда, руку,
которая убила, облить кровью, обтереть насухо; известно: от крови создано море,
плоть – от земли, скалы – кости окаменевшие. А бывает и зелие зависти!
Смешаны грех и святость, вероломство и
благородство в человеке! И часто гнев, порождаемый тьмой души, вожделением неуёмным,
становится владыкой человека. Да, побили камнями еретика, и порой Абдул-Мутталиб вглядывался в младенца на руках
Марйам, оболганного еретиком, а другая смерть… - некий выдавал
себя за нового пророка и, дабы доказать, что свидетельствует истинно,
вырыл яму на Храмовой горе и стал
таскать туда дрова.
-
Сырое фиговое, - скептики кричали, - чтоб не загорелось!
-
Сохрани себя для эллинов! – настаивали сердобольные.
-
Нет, - подзадоривали третьи, - исполни задуманное, докажи, если
свидетельствуешь о себе, сколь оно
истинно, твоё свидетельство!
Абдул-Мутталиб
не верил, что это может случиться. Но
думал: что сильнее – страх или тщеславие? Отчего человек жаждет уподобиться
богам? И… - нет, этому трудно было поверить: пророк (?) сжёг себя! Никто с места не сдвинулся, чтобы броситься к
костру, разбросать горящие поленья! От растерянности? По жестокосердию? Вдруг -
показалось? - из середины костра взвился коршун, может, то была гарь? Услышал: Возношусь!
Померещилось?!
…Ждать
прихода смерти, не убегать прежде времени от жизни. Ибо есть некая грань между
жизнью и смертью, переступить которую
человек не вправе. Это и есть тайна,
как втолковывал Абдул-Мутталибу иудей, глядя в Йерушалайме на развалины храма:
- Не может
человек в самосожжении своём стать... - запнулся иудей,
а потом скороговоркой и невнятно
произнёс: - стать Богом. Он у иудеев один-единственный. И вездесущ, ибо... - тут и
усвоил Абдул-Мутталиб, славившийся в Мекке и тем, что любил говорить сам,
и тем, что умел терпеливо выслушать
собеседника, не перебивая: пусть выскажет, что у него в сердце скопилось,
наболело, и тем успокоится. Мол, Бог един, но разные у Него скрытые имена:
Адонай, Господствующее начало, Кто в первых и последних, Саваоф, Сильный земным
и небесным воинством, Ягве, Элохим… - всуе не произносить! А у них в Каабе множество
имен множества богов, и надобно их часто называть, но чаще - всевластного
Хубала, вызывающего дождь, чтобы его благосклонность снискать. Но нет ли в многоименности бога иудеев
многобожия? – подумал.
- С вас,
иудеев, и началось, - заметил Абдул-Мутталиб. - Не вы ли
объявляете: явится Мессия,
избавит мир от насилия?
- Не мир, а
нас! Не от насилия, а от чужеверного бремени!
- Вот и
являются: один, второй…
Не дал
договорить: - Плодятся лжепророки! Но, самосожженцем став, дав себя убить
распятием, не доказываем ли мы обратное тому, в чем нас упрекают?
- Что
провозгласили неизбежный приход Мессии?
Беседа как
лесенка: то вниз по ступенькам в глубины веков, то вверх, приближаясь к дню
нынешнему - к тому, что сегодня, и
неведомо, где кончаются или во что упираются ступени в небесной или земной
тверди.
И по ним вознесёшься, откроются тебе все
семь[10] небес! И прошлое
узришь! Неужто даже в будущее глянешь?
Поистине вчера и случилось, когда мекканцев
ужаснул боевой слон в войске абиссино-эфиопов: вот он, качающий головой и
довольный произведённым впечатлением. Большой, тяжелый, с величественными ушами
и шагом огромных ало-коралловых ног. И присказка родилась, столь популярная
ныне и всегда: Побольше верблюда слон
есть!
Но слова, обращённые к самому себе, застряли, запутавшись в густой, давно не чёсанной бороде велеречивого старца. Или ещё кому они предназначались? Неведомому сочинителю? Обладателю свитка? Может, кому ещё? Не его ли взгляд в сей миг оказался полонённым вязью букв,