Лев Аскеров

Данное художественное произведение, любезно предоставленное автором, распространяется в электронной форме на некоммер­ческой основе при условии сохранения целостности и неизменности текста, включая сохранение настоящего уведомления.

Любое коммерческое использование настоящего текста, а также копирование и размещение на других сайтах без ведома и прямого согласия автора НЕ ДОПУС­КАЕТСЯ.

(С) Лев Аскеров, Баку

 

 

 

Из жизни у моря

рассказы

 

 

 

 

 

 

Дом Иветты

 

 

 

Войдите в огонь вместе с входящими.

Коран. Сура 66.

 

 

 

                       - Начальник! - улучив момент, шепотом позвала его осведомительница по кличке Ворона.

Касумов поморщился.

"Нагнала-таки! Сучье отродье!" - выругался он про себя и готов был наорать на нее.Что ты,мол, драная Ворона наушничаешь при всем честном народе!  Есть порядок. Заходи  в  оперативную часть и все, что имеешь - выкаркивай.  Как положено. По форме. Если там сочтут нужным - доложат мне.

И еще Касумов придумывал как пропесочит оперативников, которые поволяют своим внештатным сексотам прямо на улице останавливать  начальника райотделения ГПУ и нашептывать ему.

Однако, кричать  на нее и  гнать  от себя он не стал. И хорошо, что сдержался. То, о чем  она фискалила, лично для него представляло  немалый  интерес.

Заглядывая  в  сердитое   лицо начальника, Ворона говорила быстро, но разборчиво.

- Ренка-потаскуха, дочь врагов народа, удавила младенца... Рожала дома. Помогала ей соседка спекулянтка - Сакина... Утром я заходила к блуднице. Она - без живота... А под кроватью ведро с мертвым малышом...  Сакина сказала мне,  что Ренка родила мальчика и мальчик был здоровым.

От того места, где настигла его Ворона, Рена жила совсем рядом. Здесь же за углом, находилась контора управления домами.

-                Позови ко мне управдома. Быстро! -  закуривая папиросу, приказал он.

 

... Рену Дадашеву, которую сексотка называла потаскухой, Касумов хорошо знал. И ее, и всю ее семью. 

Она жила на Карантинной. В  том же  самом доме, во  дворе  которого Касумов еще недавно, с двумя такими же, как он, студентами-заочниками снимал квартиру.

       Отец Рены, Дадашев Аждар Рзаевич -  смуглый, коренастый мужчина  с  характерным  нухинским  говорком, занимал  большую должность - заместителя Наркома строительства.  Соседи  видели его редко.  Утром  рано, когда за ним приезжала черная "эмка", и поздно вечером,  когда  она  привозила  его. А  мать  Рены - Мимилия Ильинична - белокурая,  статная  европейская  еврейка, учительствовала. Вела уроки  немецкого языка.  В  общем, семья интеллигентная.  Теплая. Душевная.  Кому-кому, а  соседям  это было известно лучше всех.

Аждар Рзаевич с  Касумовым  познакомился сам. Во  время застолья. В тот  день Мимилия Ильинична, в  честь  поступления дочери  в  университет,  прямо  во  дворе накрыла стол. И все,  молодые  и  старые жители  этого  дома собрались  за ним одной дружной компанией. Как родные.  Искренне  и горячо любящие друг друга люди.

Поднимая здравицу за присутствующих Аждар Рзаевич  сказал, что он давно и хорошо знает всех, кроме молодого офицера, который стеснительно прячется за вазой с яблоками.

- Так это Адик, папа! - звонко выкрикнула Рена.

Покраснев, Касумов  вскочил  с   места  и  по-военному, громко отрапортовал:

- Старший  лейтенант  Адыль Касумов, товарищ зам.Наркома!

- Садитесь, молодой   человек.  Оказывается  я  вас знаю. Кстати, мотал присланный вами, был отменный.

В этом, как впрочем  и  в других бакинских дворах, было принято по поводу  и  без повода угощать соседей разными вкусностями. А  тут, днями, земляки  из  Кельбаджар  привезли  ему посылку  от  родителей. Завернув в  бумагу немного мотала, домашнего сливочного масла  и  баночку  меда  Адыль  поднялся  к Дадашевым. Дверь открыла Мимилия Ильинична.

- Это - вам. Из  родного села  прислали, -  смущаясь протянул он сверток.

Мимилия Ильинична всплескнула руками.

- Боже! Какая прелесть!... Реночка, посмотри  какие  дивности принес Адик... Спасибо... Себе то оставил.

Мимилия Ильинична  приняла эту  безделицу  как  царский дар. Хотя могла и  отказаться. Ведь жили они в достатке.

А вечером другого дня к ним забежала Рена.

- Ребята,  - обратилась  она  к  парням, живущим вместе с Касумовым, - где  Адик?

- В  соседней  комнате  заперся.  Диплом  пишет, - сказал один из них.

- Вот счастливчик! Уже - диплом. Позовите его.

Она протянула Адылю большую коробку  шоколадных конфет.

- Это тебе от папы. Мотал твой  ему очень  понравился, - сказала она, а потом, засмеявшись, добавила:

- А это всем вам от нас с мамой.

И Рена поставила  на  стол дорогущую  по  тем временам бутылку массандровского вина.

Никакой потаскухой она  не была. Не  верил  он в бабье злоязычие. Да, Рена была красива. И еще как красива.  Дети от смешанных браков, как заметил Касумов, привлекательны. И, что правда то правда, Адыль до беспамятства был влюблен в нее.  И не только он. Сама же она никому никаких надежд не оставляла. Вела себя строго. Скромно. В отличие от многих своих подружек из начальствующих семей крикливо не одевалась. Адылю это нравилось. И он был  счастлив  каждый день,  по утрам,  выходить с ней со двора. Он шел  на  работу, она - в университет.  Это было  им  по  дороге.

 Позже, когда  Касумов  получил  диплом и повышение по службе, ему для жилья выделили неплохую ведомственную комнатушку. Новая квартира  находилась  на  соседней улице и их утренним прогулкам пришел конец. Однако, с Реной и Мимилией Ильиничной ему не раз  приходилось встречаться. Даже иногда, по старой дружбе  и  их  приглашению, заходил к ним в гости.

Уже на втором курсе у Реночки появился жених. Счастливчиком стал молодой ученый Арон Кац. В неполные 26 лет, защитив диссертацию, ему присвоили степень  кандидата геолого-минералогических наук. Коллеги отзывались о нем, как о восходящей звезде в науке. Арон изобрел какой-то новый метод добычи нефти на площадях старых месторождений,  который  геологи окрестили "Вторичным методом".

Но пожениться Рена с Ароном не успели. В одну из ненастных ночей АзГПУ арестовало Аждара Рзаевича и Мимилию Ильиничну. Рену не тронули, хотя из квартиры выселили.Она стала жить в подвале того же дома. Арон помогал ей приводить его в порядок. А вскоре был схвачен и Кац. Его взяли как автора вредительского способа добычи нефти... Рена же еще  с месяц находилась на свободе. Но беда стукнула и к ней в подвал.

Вернулась она поблекшей, с потухшими глазами и выглядела на все сорок лет. Потом соседи заметили, что гордячка Рена  в положении. И пошли  грязные пересуды. Ее обзывали потаскухой, блудницей, подзаборной шлюхой.

 

Из воспоминаний Касумова вытащил управдом.

- Вызывали, Адыль Рагимович?

- Да. Пошли к Дадашевым... А ты, - велел он Вороне,- беги в отделение и скажи, чтобы  на  Карантинную прислали наряд...

Из подвала доносился надрывный плач младенца. И  сразу на сердце стало легче. Значит мальчонку  она не убивала. И Касумов раздумал спускаться к Рене в подвал. По-хозяйски ринулся туда только управдом. Переступил порог и ...отпрянул. Губы его побелели.

- Товарищ Касумов... Дадашева мертва... Повесилась,-  промычал  он.

Адыль стремглав кинулся вниз. Одним взмахом перочинного ножа срезав веревку, он  мягко  принял в руки еще теплое тело Рены и положил его на каменный пол.

Поперек кровати, завернутый в  ветхое одеяльце, возился отчаянно  требовавший мамы малыш. На  столе, под  чернильницей, лежал  лист бумаги.

"Посмертное письмо", -  догадался он и схватив его,  стал жадно читать.

"Я ухожу из жизни, - писала она. - Это  единственный  и последний мой грех перед Богом. Перед  Богом, но  не  людьми. Умирая, я проклинаю эту власть, напитавшую сердца людей собачьей злостью. Люди  смеялись  надо  мной.  Издевались.  Называли потаскухой, сукой,  дрянью...  Бог им судья.

Я проклинаю изуродовавшего мою жизнь начальника отдела АзГПУ Самвела Григоряна. Он изощренными пытками принудил моих родителей и  жениха  признаться  в шпионаже. Их  расстреляли. Он, садист Григорян, в первый же день моего ареста изнасиловал меня. И делал это каждую ночь в течении 80 суток. Дитя, рожденное мною - дитя этого выродка Григоряна. Отдайте ребенка ему.

Я знаю, для него все пройдет безнаказанно. Но есть Божий суд. И он жестоко покарает всех "григорянов",  засевших в АзГПУ.  Я ухожу без злобы на людей.  Они живут во мраке.  А вы, власть имущие -  во лжи.

                                                    Рена Аждаровна Дадашева"

 

Эту то  записку  Касумов  и показал Григоряну. Самвела Саркисовича от нее прямо-таки перекосило.

- Потаскуха! - прошептал  он, возвращая  записку покорно стоявшему перед ним подчиненному.

Полные желтой ненависти глаза  его следили за тем, как Касумов, бережно  разгладил, а затем, сложив вчетверо отправил посмертное  письмо  Дадашевой  в  карман  кителя. Но это было какое-то мгновение. В следующее мгновение Григорян  стал прежним Григоряном. Каменно-высокомерным. Самоуверенным и презрительным ко всему и вся. Он вразвалочку прошел  к себе за стол и, глядя в пространство, проговорил:

- Трудно  мне, Адыль... Трудно... Нет  умных помощников. Поэтому всякие проститутки позволяют себе такое,- пожаловался он.

Григорян  горестно  хмыкнул, сделал паузу и, закидывая ногу на ногу,  добавил:

- Наконец, вчера  мне  дали должность  еще  одного  зама... Как ты думаешь насчет этого?

- Положительно, Самвел Саркисович.  Покойники  не должны хватать живых за ноги, - отреагировал сообразительный Касумов.

И  твердо, как  наличные, выложил на стол вчетверо сложенную Ренину записку.

- Отлично, Адыль Рагимович!

Григорян  впервые  назвал  его  по  имени  и отчеству, подчеркивая тем самым новый статус подчиненного.

- А что будем делать с малышом? -  спросил Касумов.

- Я позвоню главврачу роддома Валюше Коршуновой. Отвезешь к ней. Пару месяцев там его покормят материнским молоком, а потом - в детдом...

 

Через два дня началась война. А спустя неделю  к Адылю Рагимовичу, занявшему новый кабинет с видом на бульвар, позвонила Коршунова.

- Как записать вашего младенца? - спросила она.

- То есть? - не понял Касумов.

- Фамилию, имя, отчество.

Размышлять долго не пришлось. Осенило сразу. Хитро улыбнувшись, он сказал:

- Записывайте...Фамилия - Дадашев. Имя - Галиб - в честь будущей нашей победы. Отчество Аронович.

- Аронович? - услышал он растерянный  голос  Коршуновой.

- Ничего не поделаешь. Так звали его отца.

 

 

Звонок правительственной связи  раздался в самую сладкую пору сна. Шел четвертый час пополуночи.

- Адыль Рагимович, - услышал он голос своего  заместителя Александра Левашова.- У  нас  - прокол. Полчаса назад в своей квартире была убита Манучарова Иветта Самвеловна и ее девятилетняя дочь.

- Кто? - переспросил Касумов.

- Манучарова..., - и чтобы было ясней, Левашов добавил:

- Ну та самая... Бандерша. Содержательница бардака.

- Так это не прокол, Саша. А нечто хуже.

Сна как не бывало.Это был провал. Причем оглушительный. Ведь он, начальник следственного управления  Прокуратуры Республики, лично от Первого секретаря ЦК получил  задание  взять на разработку подпольный Дом терпимости и наконец  установить тех его клиентов, кто ограждал бандершу Иветту  и  ее грязное заведение от разоблачений. Речь, разумеется, шла о зажравшейся партийно-правитель-ственной элите.

В тот же самый день, после беседы с Первым, Касумов установил за "Домом Иветты", как называли бакинцы, тот известный всем притон, круглосуточное наружное наблюдение. Бросил туда лучшие силы. Сам подобрал, умеющих держать язык за зубами, профессиональных фотографов и кинооператоров.

Вчера со  дня  операции  минуло три месяца. И вчера он своей властью продлил срок разработки еще на 15 дней. На всякий случай. Хотя материалов со взрывными  фактами  накопилось более чем достаточно... И вот тебе на!

Нет. Первый не простит смерть главного виновника и свидетеля. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться  об утечке информации. Она явно исходила от человека, у которого  сосредотачивались все донесения. А таким человеком был он - Касумов...

Правда и соблазн был велик. Слишком  уж  крупная птица засветилась в "Доме Иветты". И 56-летний Адыль Касумов снова поставил на сделку. Думал купить кресло Прокурора Республики. Ему и в  голову  не  могло придти, что этот, попавший  ему  в силки,  благообразный, с  пугливыми  глазами, партийный  босс может предпринять столь коварный  шаг. Такого  поворота  дела Касумов не просчитал.

 

 

"Нет, Первый не поверит в случайное убийство. И будет прав. Надо - думать!" - сказал он себе и решительно  распахнув двери, шагнул в квартиру убитой бандерши.

Смерть   Иветты   была  страшной. Обезумевший  садист, вероятно, долго измывался над ней. Пытал по-черному.  Судя по узнаваемым  следам ожогов, гладил  раскаленным  утюгом, резал грудь, выколол глаз... А добившись  того, что  хотел, тем  же утюгом истолок череп. Но хуже всего было другое. На паркете, из кишок Иветты выложил слово "Сука". Выкладывал, по  всей  видимости, с  нечеловеческим хладнокровием и большим тщанием. Это больше всего и потрясло видавших  виды  экспертов. Во  всяком случае, следователь по особо  важным  делам  Карина Жамкочян, увидев  представшее, - лишилась  чувств.  К  моменту  прихода Касумова  в ней ничего не выдавало той минутной слабости, что свалила  ее  с ног. Разве  только  зеленоватая   бледность. В остальном как всегда собранная, отрешенно-холодная и деловитая. Ее  умные и жесткие глаза метр за метром просматривали каждую из четырех комнат. Голос был четок и спокоен.

- Девочку не трогать! И вообще ни к чему не прикасаться - донесся из спальни ее властный окрик.

Ей что-то возразили.

- Не препирайтесь! -  оборвала  она. - Приведите  лучше фотографа. Начальника следственного  управления  сумели  поднять с постели, так, будьте любезны, поднимите фотографа.

Касумову Карина Рубеновна нравилась и как следователь, и как  женщина. Умна, обоятельна, грациозна. Он, не  скрывая, восхищался ею. И сейчас, услышав ее слова, Касумов возмутился отсутствием  фотографа, а  затем, глядя  в сторону  Левашова, обьявил:

- Следствием займется Карина Рубеновна. Она докопается.

- Убийца, кстати, задержан, -  сообщил Левашов.

Оказывается  ребята  "наружки"  видели  как  тот субъект прошел в квартиру  Манучаровой.

Дверь не взламывал. Он что-то сказал и Иветта открыла ему... Через полтора часа к подьезду подкатило такси. И из квартиры Манучаровой  тотчас же с двумя чемоданами в руках, вышел тот  поздний  ночной  гость. Ноша  для   него, здорового парня,    очевидно, была  неподьемной. Чемоданы  он не  нес, а  волок... Хорошо  догадались  одного  из "наружки" послать вслед за отьехавшим такси.

- В чемоданах, - докладывал Левашов, - обнаружили большое количество  драгоценностей, около миллиона рублей, сто  тысяч долларов и, принадлежащую Манучаровой соболью шубу. Паспорт у задержанного оказался фальшивым. С явно подклеенной фотографией. На имя Козлова Юрия Николаевича.  Личность устанавливается...

- Я все установлю, Адыль Рагимович, -вмешалась Жамкочян.

- К 12 часам дня вы будете обладать всей информацией ... Кто? За что? Почему?

 

 

...Жамкочян он  вызвал к себе  часа в три дня. Она была  грустна  и  оттого, наверное, еще прелестней чем когда-либо.Казалось, что в иссиня-серых глазах ее лежит снег, а  на нем мерцают золотые лоскуты закатного солнца. Ну точь - в  точь, как на вершинах его родных Кельбаджар. Ему  страшно как хотелось взять  ее  лицо  в  ладони и...Она это почувствовала и с укоризной, мол не место, остановила его.

- Хорошо, -  нехотя согласился он.

- Дело в том, Адик,что я сызмальства дружила с Иветтой.

- Но в “Доме Иветты” тебя не засекали, -  ввернул он.

- Да  нехорошим  делом  она занималась... Тем не менее, согласись, какие  у  ней были  организаторские  способности!  Какой была умницей! Так сумела  поставить  дело, что  о ее “Доме” знали во всем СССР... При всем при этом, Адик,  Иветта была несчастной женщиной. С несложившейся  личной  жизнью. Ее надломил развод с Манучаровым...

- А что ты хотела от него?! Он  застал  ее  в постели с любовником.

- Да за ней водился такой грешок. Погуливала... Отец  ее - Самвел Саркисович  часто  устраивал  ей нагоняи. Переживал за нее... Ты кажется когда-то работал с ним?...

- Работал, -  задумчиво  протянул  Касумов. -  Я  Самвелу благодарен за многое. Он научил меня нашему делу. Но особенно за  то, что  Самвел  рекомендовал  тебя  ко мне  на службу... Кстати, как он? ...

- Болен. В клинике. Подскочило давление...О  случившемся пока не знает...

- Ну ладно, Кариночка... Давай о деле.

- Убийца    рецидивист, - рубленными  фразами докладывала она. - Дважды осуждался за разбои. Год как в бегах. Находится  во Всесоюзном розыске. Работает в одиночку. Фамилия Кортиков Сергей Иванович. Эта фамииля его приемных родителей.  Он взят был ими  из  детдома  в  возрасте полутора лет. В списках детского дома Кортиков значился  под другой  фамилией... Дадашев Галиб Аронович...

- Что ?! - вскинулся Касумов. - Не может быть!!

- Правда странно... Дадашев  и  вдруг  Аро-нович, - поняв реакцию шефа по-своему сказала Жамкочян.

- Страшно как странно, - глухо проговорил Касумов.

- У меня в руках справка... Посмотри...

- Не надо! Не надо! - отшатнулся он от протянутой бумаги.

- Что с тобой, Адик. На тебе лица нет.

- Ничего. Оставь меня.

Остановил он ее у самых дверей.

- Карина, сходи к старику Григоряну. Расскажи.

 

 

Самвел Саркисович проснулся в прекрасном расположении  духа. Весь день хотелось петь. И он напевал. И шутил. И заигрывал с медсестрами. И зазывал в палату ходячих больных, потучуя их разными яствами, от которых ломился стол. Несколько раз звонил дочери. Телефон не отвечал.

- Ушла негодница,- жаловался он, мерившему ему давление врачу.- Теперь придет без моей внучки. А  внучка  у   меня  - чудо! Посмотрит, крикнет: "Дед!" - и  словно год жизни дарит.

Ближе к вечеру пришла Жамкочян.

- Кариночка! Радость моя!... Ты одна. Без Иветты.

- Что  такое? Что  случилось? -  почувствовав   недоброе спросил он.

- Она не придет, Самвел Саркисович...

И разрыдавшись, Жамкочян стала  рассказывать  старику обо всем случившемся.

- Убийца, дядя Самвел, выродок человеческий. Его  зачал зверь...

- Кто он? - спросил Григорян. - Что за женщина родила его?

- Дадашев Галиб Аронович... Так  он  значился  в списках  Шувелянского детского дома.

- Что?! - вдруг закашлявшись, выдавил старик. - Не может быть! Лицо его побагровело. Глаза выпучились. И из полураскрытого рта с хрипом вырвалось:

- Потаскуха...

 

 

На похоронах семьи  Григорян Адылю Рагимовичу  неожиданно стало плохо.  В сердце словно острыми клыками вцепилась собака. Он вскрикнул и тяжело  повалился  на изгородь чьей-то могилы.

Очнулся Касумов в больнице. Глядя в лицо склонившемуся над ним врача, он тихо не без ужаса прошептал:

- Арон?!… Это ты?!….

- Я - врач. К вам дочка.

- Арон… Не смотри так… Я тоже мучался… Но жил… Это хуже, Арон…

- Папа, ты что меня не узнаешь? Это - я … - сказала дочь.

Поймав ее за руку, Касумов потянул дочь на себя.

- Рена… И ты здесь?… Такая же… Нисколько не изменилась… Я тебя любил… Очень любил… Не молчи… Не молчи… Виноват я…

- Это я, папа!… Лейла… Доктор, что с ним?

Вместо ответа врач крикнул:

- Сестра! Срочно реаниматоров!…

Глядя стынущими глазами на дочь, Касумов с усталым отчаянием произнес:

- Боже! Страшна твоя месть...                                                           

 

 

апрель 1997

 

Мелодия Неаполитанского танца.

 

Саша Мусаев, одиннадцатилетний воспитанник детдома, осторожно ступая на цыпочки, миновал дверь ночной дежурной и остановился, чтобы посмотреть на часы, что висели как раз напротив “дежурки”. Там, рядом с часами, тускло светила одна-единственная на весь длиннющий и узкий коридор лампочка.

У мальчика было плохо со зрением и чтобы рассмотреть циферблат и определить который час, ему требовалось время. В тот момент, как он остановился, большая стрелка дрогнула и передвинулась к цифре 3, а маленькая склонилась к двойке. “Вот это да! Пятнадцать минут второго!”- прошептал он и тут же замер, прижавшись к стене.

За дверью “дежурки” что-то невнятное, вполголоса, пророкотал бас, в ответ которому прозучал необычайно нежный и певучий голосок, знакомый Саше совсем другими интонациями.

Сегодня дежурила учительница Антонина Дмитриевна по прозвищу “Моряк”. Ее прозвали так, потому что  к ней сюда, одно время приходил в гости матрос - здоровенный детина в бескозырке, надвинутой на самые брови, и с огромным синим якорем, выколотом на руке.

Саша никак не мог понять: почему такая красивая, высокая, с золотыми волосами и строгими глазами Антонина Дмитриевна, перед этим страшилищем становится совсем другой- насиропленной и робкой. А глаза, прямо противно, становились, как у Вовки-подхалима из четвертого “А”…

По ночам самые отчаянные мальчишки и даже некоторые девчонки подкрадывались сюда, к ее дверям, чтобы подслушать о чем матрос травит и подсмотреть, что они там запершись делают…

Сейчас к Антонине Дмитриевне в гости ходит другой дяхан - тоже верзила, с черным, всегда насупленным лицом. Приезжает на зелененькой “Ладушке”. Но прозвище “Моряк”, которое, кстати, слетело с легкого языка Саши, так и осталось за учительницей.

За дверью Антонина Дмитриевна как-то странно всхлипывала, а гость кажется успокаивал ее. Но Саше сейчас все это было неинтересно. Не хотелось ни подглядывать, ни прислушиваться. Ничего страшного с ней не случится. Однажды Вовке-подхалиму, которому показалось, что его любимая учительница там кричит от причиняемой ей боли, здорово влетело, когда он стал барабанить к ним в запертую дверь и вопить на весь корпус: “Сюда пацаны! Антонину Дмитреевну бьют!”…

Напрасно на следующий день ребята старались отыскать на открытых частях ее тела следы побоев. Было решено, что синяки скрывает платье.

Саша снова посмотрел на часы и уже поспешнее, но все также бесшумно, пошел дальше по коридору. Миновав еще две двери, он оглянулся и быстро шмыгнул в девчоночью палату.

 

 

Гюля встрепенулась. Все то время, пока у нее подмышкой лежал градусник и доктор что-то записывал в карточку, она, застывшей статуэткой, оцепенело смотрела в одну точку. Туда, где за колышущейся занавеской прятался вход из медпункта в палату изолятора…

- Открой рот, детонька.

Просьба доктора дошла до нее, как сквозь сон.

“Детонька”- повторила она про себя. И ласковая, теплая волна окатила сердце и вместе с ним, так, что перехватило дыханье, взмыла куда-то вверх.

Гюля перевела взгляд на женщину в белом халате. Что-то в ней, в этой незнакомой женщине, ей показалось до боли родным и близким. Гюлины глаза ожили и в какой-то миг не то от радости, не то от неизбывной скорби словно вскрикнули и полыхнули двумя язычками черного пламени… Потом сразу же потухли и уже внимательно и недоверчиво-вопрошающе смотрели на незнакомого врача.

   Она здесь, в детдомовском медпункте, стала работать совсем недавно. Пришла вместо доктора Хумар ханум, которую все называли “Больше воздуха”, и которая запомнилась детям длинными, всегда холодными пальцами, брезгливой гримасой на лице и вечным советом больше бывать на воздухе.

   Она была фанатичной поклоницей теории Амосова, потому что более простых, мудрых и универсальных идей, чем его “ Бегом от инфаркта”…  и “ Здоровье в движении”… - она в медицине не встречала. Правда эта система пару раз  ее коварно подвела.

   Однажды к ней привели девочку , жалующуюся на острые боли в животе. Хумар ханум дала ей слабительное, решив, что ребенок переел незрелой алчи. И глядя, как девочка запивает таблетки, “ Больше воздуха “ заметила:

- Ты тощая, потому что малокровная. Отличница наверное?

   Та кивнула.

- Я так и знала… Много в помещении сидишь за учебниками. Больше на воздухе бывай… Тогда не будешь такой дурнушкой… Иди побегай с ребятами и все пройдет.

   А ночью ребенка увезла скорая помощь. У девочки был острый приступ аппендицита.

   Другой и последний случай в ее практике врача Детдома, произошел с четырнадцатилетним мальчиком Маисом Мусаевым. По мнению Хумар ханум он, тот случай, был из тех редчайших (на миллион - один), который мог поставить под сомнение всю стройную и неоспоримо мудрую систему уважаемого академика Амосова.

   Мальчик часто жаловался на загрудинное жжение и боли в области сердца. Хумар ханум как всегда прописала ему больше воздуха, прогулки вечером и утром, и конечно, неторопливый бег. Даже на бумажке написала комплекс физических упражнений, которые тот должен был делать. За месяц до случившегося Мусаев вернулся из больницы, куда его положили из-за желтухи.

   В тот злосчастный день он пришел в медпункт прямо с репетиции духового оркестра.

- Сильно болит, доктор. Руку не могу поднять, - пожаловался он.

   - Конечно будет болеть. Ты же меня не слушаешь. Мало бываешь на воздухе, не бегаешь.

   - Я все время занимался по вашей записке. Даже в больнице… А там врачи мне это строго запретили. Сказали, что у меня врожденный порок .

   - Много они там понимают, - отмахнулась “Больше воздуха” и положила в руку мальчика таблетку валидола. - Возьми под язык  и пройди в изолятор. Полежи немного. Как боль утихнет, вставай и иди на воздух. Своей любимой трубой тоже можешь заниматься во дворе.

 

 

   Хотя боль поутихла, Маис продолжал лежать. Она зловредная могла повториться. Мальчик ее боялся. Несколько раз он принимался звать Хумар ханум. На зов никто не отзывался. Мальчик догадался, что “Больше воздуха” и медсестра уже ушли домой.

“Значит ничего страшного. Не в первый раз”… - успокоил он себя.

   Лежать было хорошо. Только очень тоскливо. Потом стало веселей. Пришли брат с сестрой.

   - Мася, почитать тебе? - спросил Саша.

   - Нет, не надо.

   - А я тебе, Масенька, вот что принесла, - Гюлька положила ему на грудь огромный мандарин.

   - О! - невольно вырвалось у братьев.

   - Девочка из нашего класса таких целых две штуки мне дала, - похвасталась Гюлька.

   “Врет, - подумал Маис. - У нее он был единственный и она приберегла его мне.”

   Сняв кожуру Маис разломил мандарин на две равные части, одну из которых протянyл сестре. Гюля торопливо спрятала руки за спину.

   - Возьми, возьми, - сказал Саша, стараясь равнодушно смотреть на аппетитные медово-янтарные дольки и для большей убедительности добавил:

- Не люблю я мандарины.

   Он был на три года постарше сестры и все хорошо понимал. Тем временем Маис другую половинку разломил еще раз.

   - А это нам с Сашей.

Гюлька погладила старшего брата по руке.

   - Вид у тебя хороший. Не как у больного, - заметила она.

   - А я в самом деле не болен.

   - Не сказал бы, - солидно возразил Саша. - Нез-доров ты.

   - Нет, мне сейчас хорошо.

   - Что сказала “Больше воздуха”? - со степен-ностью, никак не вяжущейся со смешным полубоксом его стрижки, полюбопытствовал брат.

   Маис махнул рукой.

   - Не знаешь что ли? - скороговоркой выпалила Гюлька. - “Больше воздуха” говорит: больше воздуха.

   Старший и младшая рассмеялась. Саша остался серезным.

   - Сомнительный рецепт, - сказал он важно.

   - Какой Саша у нас умненький. Такие словечки знает - обалдеешь, - еще громче засмеялся Маис.

   Саша надулся. Гюлька забежала за стул, на котором он сидел, и обняла его за плечи.

   - Он у нас самый  умный.

   - Отстань, - недовольно поморщился Саша и развел, обвившие его ручонки сестры.

   - У, какой злюка! - обиделась Гюлька. - И все равно я так думаю, и Мася так думает, и “Моряк” об этом говорила.

   Гюлька взъерошила Маису волосы и положила головку на подушку рядом с ним.

   - Не тормоши его, Гюлька. С сердцем шутить нельзя, - строго сказал Саша.

   - Брось, старик. Боли теперь никакой нет. Дышать только тяжеловато. Хумар ханум правильно сказала - надо на воздух…

   - Не советую, Мася… Ей что! Она маменькина дочка! Не бельмеса в медицине не понимает. Знает только одно - “больше воздуха”, “хорошее питание” или еще что-нибудь.

   - Маменькиных дочек устраивают получше, - отпарировал старший брат.

   - А чем наш детдом плохое место?… Кругом санатории, дачи, море, бесплатная еда и всего двадцать минут до города.

   Маис спорить не стал.

   - Да, неплохое, - согласился он. - Но мне правда хорошо.

   - Мась, если тебе хочется на улицу, - пойдем, - предложила Гюлька.

   Маис, прислушиваясь к себе, закрыл глаза, а потом одним рывком вскочил с постели на ноги.

   Тревога на Сашином лице постепенно сменилась светлой улыбкой. Брат одевался быстро - брюки, рубашка, пиджак…

   - Пойдем, братва! - уже через минуту кричал он, подняв победно руку.

   Они вышли в коридор.

   - Принесите мне трубу, - попросил Мася. - Я сыграю вам “Неаполитанский танец”.

   Гюлька сорвалась с места и побежала в сторону клуба.

   - Пойди с ней, Саша. Она там может свалиться в оркестровую яму…

   К выходу он шел один. Руки его вдруг стали ватными и тяжелыми. Но поднять правую и надавить ею на парадную дверь сил у него еще хватило. В лицо пахнуло налетевшим с моря, чуть влажным и прохладным порывом ветра. Он успел еще немного глотнуть от него, увидеть сгущающиеся сумерки и первые, самые яркие звезды на темнеющем небе. Но переступить порог и отвести глаза от звезд он уже не успел. В груди что-то больно, до огненного блеска в глазах, взорвалось… Когда к нему подбежали - он был уже мертв.

 

 

   … Новый врач детдомовского медпункта Людмила Рагимовна Талыбова несколько раз повторила, как ее зовут.

   - Запомнила? - спросила она девочку.

   Гюлька кивнула.

   - А твое имя наверное такое трудное, что его невозможно выговорить, или оно засекречено, - ощупывая худые плечи девочки, предлоложила она.

   Девочка удивленно вскинула бровки.

   - Я трижды спросила, как зовут тебя…

   - Гюля…, - пролепетала она и добавила:

- Мое имя…

   - У меня сынишка Нурик такой же, как ты… Тебе тоже шесть лет?

   - Восемь…

   - Вот так? - всплеснула руками Людмила Раги-мовна, внимательно наблюдая за пациенткой. - Сейчас посмотрим так это, или нет. Ну ка, открой рот. Шире…Шире…

   Горло было чистым. Врач нисколько не сомневалась в том, что так оно и будет. Установить диагноз большого труда не составляло. Девочка походила на сомнамбулу - все делала заторможенно, машинально, как не по своей воле.

   Когда все произошло, Саша выкричался и несколько дней пролежал с температурой. Потом он успокоился. Гюлька же вела себя необычно. Она стояла над холодным телом брата не проронив ни слова, не пролив ни одной слезинки…

   “Девчушке нужна встряска. Обязательно нужна. И как можно скорей. Так долго продолжаться не может”, - поглаживая, прихваченную морозцем внутреннего озноба Гюлькину спину, думала Людмила Рагимовна.

   Она каждым своим нервом чувствовала, что ей сейчас чем-то удалось отвлечь девочку от изнуряющего ее состояния. От того ужасного напряжения, что сковало ее. Теперь хотя бы случайно, хотя бы чуть-чуть коснуться этой натянутой до предела струнки, которая не может не лопнуть. Ничего подходящего на ум не приходило. Девочка холодным истуканчиком продолжала пусто смотреть перед собой. И от сознания своего бессилия Людмила Рагимовна готова была разреветься.

   - Ух, какие у тебя глазища, Гюлька, - сказала Людмила Рагимовна. - В них утонуть - запросто. Как два глубоких-глубоких колодца… Знаешь, днем, при ярком солнце, в них, на самом донышке, звездочки мерцают…

   Она говорила это чисто по-бабьи, с неподдельным восхищением, как говорила бы своей самой задушевной подруге. Поглаживая в такт словам своим спинку ребенка, и от нахлынувших на нее чувств, прижав ее к себе, горячо зашептала:

   - Лапушка моя… Красавица моя… Детонька…

   Гюлька вздрогнула. Ее глаза, в которых молнией сверкнула живая мысль, встретились с бархатными, в золотистых искрах слезинок, чем-то до боли родными глазами чужой женщины. Она видела уже их. Когда-то видела… И Гюлька вспомнила.

 

 

   … Это было давно. Гюльке шел пятый год и они трое - и Мася, и Саша, и она жили еще у себя дома. Мама как всегда по утрам была не в духе. Бестолково суетилась и сновала из кухни в комнату. У нее все валилось из рук и она поэтому ругалась, зло поглядывая по сторонам. Сашу, пристававшему к ней послушать, как он бегло читает, она обозвала “занудой” и выпроводила на улицу. Мася в кладовке выправлял покосившуюся полку. Гюлька же, чтобы не попасть под горячую руку матери, наполнив игрушечныый тазик водой и пристроившись в углу комнаты, собралась стирать вещи своей куклы.

   Мать наконец нашла себе дело в кухне. Принялась за мытье посуды. Гюлька об этом догадалась по доносившимся оттуда звукам. Звонкой, тугой струей из крана хлестала вода… Ударившись о край железной раковины, упала и забилась на полу радостной дробью крышка от кастрюли… Вслед за ней грохнулся и также весело протарахтел граненный стакан… Из кладовки высунулся Мася.

   - Мам, не надо, я сам помою.

   - Хорошо. Я пока смолю мясо, - согласилась она и потянулась за мясорубкой.

   - Не надо, мам, - посоветовал, заглянувший на минутку домой Саша, - у тебя сейчас и утюг, как живая рыбка запрыгает… Не то что мясо-рыбка, - сыграл словом мальчик.

   - Брысь, паршивец! - топнула она ногой.

   Сашкины торопливые шаги уже перебирали ступеньки лестницы подъезда.

   - Остряк-самоучка, - крикнула она ему вслед и тут же, словно в подтверждение слов  сына, в ее дрожащих руках мясорубка заходила ходуном. Со стороны казалось, что женщина перекидывает ее из ладони в ладонь, как выхваченную из костра печеную картошку. Мясорубка лихо подпрыгнула, кувыркнулась и ловко увернувшись от пытавшихся поймать ее неуклюжих рук хозяйки, упала ей на ногу…

   Гюлька, прислушиваясь ко всему, что происходило на кухне и живо представив себе, как мясорубка падает на мамину ногу, невольно дернулась и … опрокинула тазик. Мать в это время прихрамывая и ругая почему-то Масю, вошла в комнату. Увидев растекавшуюся по полу мыльную лужу, она диким потоком ругани выплеснула всю скопившуюся в ней с утра злобу. Гюлька от страха попятилась и шлепнулась в пролитую воду. Тут уже совсем потеряв себя, мать скинула с ноги тапочек и стала бить им ребенка. Мася, выскочивший из кладовки на Гюлькин визг, бросился между ними и закрыл собой сестренку. Но обезумевшая от безотчетной злобы женщина все также жестоко продолжала вымещать ее, вкладывая в свои удары всю силу взрослого человека…

   Остановилась она внезапно. Удивленно вытаращилась на барахтавшихся у ее ног детей, потопталась на одном месте и как была в одном тапочке, так и вышла из дома.

   Пришла она поздно ночью. Дети уже спали. В комнате было светло. И от луны, что ярко светила в окно, и от света, горевшего на кухне.

Гюлька лежала на боку, прижав к животику коленки, крепко сжав на груди кулачки. Из под сбившихся трусиков выглядывала пухлая, розовая ягодичка. Женщина потянулась поцеловать ее, но неверные ноги не удержали ее. Она упала, опрокинув стул с детской одеждой. Попытавшись поднять стул, который никак не хотел даваться ей в руки, она пнула его ногой и встала на четвереньки.

- Опять напилась, - устало, с горьким упреком в голосе, сказал со своей кровати  Мася.

- Я пью, мне все мало

  Я пью, мне все мало

  Уж пьяной я стала… -

   Запела она.

   - Ой, - простонал Мася. - Гюльку с Сашей разбудишь.

   - Все! …Все… “Мой милый Августин, Августин, Августин”…- снова запела она.

   - Ну тише же! … Гюлька недавно только заснула. Все ждала… Плакала… А ты вон какая пришла.

   Женщина подползла к кровати и взявшись за край ее поднялась и тяжело опустилась рядом со спящим ребенком. Она все-таки поцеловала ее ягодичку.

   - Целуешь, - проворчал Мася, - а как утром ее била помнишь?

   - Сволочь я, сынок. Последняя сволочь…

   Она низко склонилась над дочерью.

   - Лепесточек мой прозрачный… - шептала мать. - Камушек мой драгоценный…

   Она поцеловала ее в высунувшееся из под густых волос ушко. Гюлька повернулась и открыла глаза. И прямо над собой увидела подернутые туманом добрые-добрые, бархатно-карие с золотящимися на ресницах крупными слезами, глаза матери.

   - Детонька, милая детонька, прости меня дуру чертову, - крепко обняв девочку, пьяно в голос расплакалась мать…

 

 

   …Гюлька вздрогнула. Она все-все вспомнила. И вроде маленького зверька, отчаянно спасающегося от кого-то, стала зарываться за пазуху халата Людмилы Романовны. В следующую секунду женщина почувствовала, катившуюся, казалось, по самому ее сердцу струйку крутого кипятка.

   “Началось”, - облегченно вздохнула она.

   - Ничего, поплачь, Гюленька… Поплачь, лас-точка… Детонька моя горемычная, - приговаривала врач, чувствуя предательское подергивание подбородка.

   Гюлькино тельце сотрясалось, как маленький вулкан, все чаще и сильнее. Сначала шепотом, а потом все громче она стала выкрикивать малосвязные, полные горечи фразы.

   - Мама… Мамочка… Масеньки нету… Он обиделся на меня… Не приходит Масенька ко мне во сне… Не хочет разговаривать… Я его подняла с постели… Я виновата… К Саше приходит… Говорит обо мне… А ко мне?.. Масенька-а-а… Я виновата… Помнишь, ты булочку принес… Я была голодная… А ты булочку принес.

   - Ни в чем ты не виновата, Гюля. Это мы, взрослые, во всем виноваты, - уговаривала, готовая сама разреветься, врач.

   Медсестра тетя Ариша, работавшая в этом детдоме с конца войны, отвернулась от них к стерилизатору и громко шмыгала носом.

   Гюлька еще долго вскрикивала, плакала. Наконец она утихла…

   За вышедшей в изолятор тетей Аришей хлопнула дверь. Гюлька из-под руки врача, как из-под прикрытия, посмотрела в ту сторону.

   - Он так хорошо играл на дудке, - по ассоциации с чем-то вспомнилось ей.

   - На трубе, наверное, - поправила врач.

   - Угу, - подтвердила девочка.

   - Великолепно играл. Мне рассказывали.

   - Великолепно, - повторила Гюлька.

   И снова умолкла. После долгой паузы сказала:

   - Спать хочу.

   - Это хорошо, - отозвалась Талыбова. - Ляжешь в изоляторе.

   Девочка решительно замотала головой.

   - Почему?

   - Боюсь. Он там лежал.

   - Я с тобой побуду, внученька. Всю ночь, - пообещала тетя Ариша.

   - Нет! - наотрез отказалась Гюлька.

   - Хорошо, - согласилась Людмила Рагимовна. - В своей палате будешь… Только вот эту таблетку выпьешь, укол сделаю и пойдем… Я тебя провожу.

   Они вышли из медпункта обнявшись. Маленькая Гюлька и Людмила Рагимовна. И не было сейчас на свете людей ближе друг другу, чем они.

 

   Талыбова вернулась в медпункт четверть часа спустя. Тяжело опустившись на стул, она сказала:

   - Гюлька уснула.

   Погрузившись в невеселые мысли, Талыбова не помнила уже сколько так просидела. Ее вернул к действительности характерный старческий голос медсестры. Тетя Ариша сидела напротив и явно ждала ответа.

   - Простите, я не расслышала, - призналась Талыбова.

   - Их мать в тюрьме, знаешь?

   - Материнских прав ее лишили еще до этого, - ответила она. - А вот отец…

   - Отец, отец… - в сердцах сказала тетя Ариша. - Поди знай, кто он и где? Они ведь все от разных…

   Она еще хотела было пройтись по их матери, но врач перебила ее.

   - Не знала я что они от разных… И все-таки не надо ее грязно судить. Не нам это делать… Не нам… Вы заметили, детишки о ней ничего дурного не говорят.

   - Любят ее. Любят, - подтвердила тетя Ариша. - Мать ведь. Тем паче, что ее нет. Самый лучший детдом не заменит ребенку матери с отцом. Не даст он ласки родительской…

   Женщины умолкли. Каждая думала о своем и по-своему. Первой нарушила молчание тетя Ариша.

   - Завтра покойному  сорок дней стукнет… Намедни детишкам объявили, что им Новый год будут справлять 27 декабря. Так они снарядили делегацию к директору, мол, отказываемся от елки. Маське, дескать, сорок дней… Подсчитали пострелята… Правильно подсчитали…

 

   Палату, с колеблющимися в ней силуэтами кроватей, тумбочек и стульев, словно кто опустил на дно мерцающего аквариума. В два широченных окна, пробивая синий шелк занавесок, сюда устремлялся мощный поток лунного света. Даже если бы здесь стояла кромешная тьма, Саша все равно ничего не опрокинув, ни на что не наткнувшись, уверенно прошел бы к Гюлькиной койке.

   Гюлька спала спокойно, тихо. Он присел на край постели. Дыханье ее было легким. Раньше оно было прерывистым, сопровождалось частыми вздохами и сама Гюлька, по-существу, не спала. Стоило же по-настоящему забыться, как вскоре начинала вскрикивать, просыпалась от своего голоса, всхлипывала и, прижав к себе Сашину руку, лежала с сухо горящими глазами.

 В такие минуты, чтобы как-то заставить ее уснуть, он выдумывал свои сновидения, в которых они втроем на пляже шли по вороху скрипучих ракушек, брызгались водой, а Маська увертываясь от них, кричал, быстро взбирался на высокую скалу и бросался в море. За ним прыгали Гюлька и он, Саша… Потом они выходили на берег и Мася брал трубу и играл так, что все, кто был на пляже, собирались вокруг них, восторженно хлопали, просили сыграть еще. И Мася играл и играл. Люди спрашивали: “Кто этот чудесный музыкант?.. Он обязательно станет знаменитым.”

   “Он из детдома, - отвечали им. - Одаренный мальчик. А рядом с ним его сестра и брат.”

   Гюлька, слушавшая его, разинув ротик, вздыхала и жаловалась:

   - Не сниться он мне…

   - Потому что ты не спишь. Вот усни, тогда присниться, - советовал Саша.

   Гюлька понимала, что брату смертельно хочется спать и знала, что пока она не уснет, он так и будет здесь сидеть. Гюлька притворялась спящей и тогда брат уходил…

 

 

   … Гюльке виделось во сне что-то хорошее. Сочно чмокая губами она улыбалась. Ее головка лежала рядом с подушкой и Саша хотел подоткнуть ее под затылок сестры. Он подсунул руку под подушку и пальцы наткнулись на какую-то бумагу. Это был конверт. Саша вынул руку и при ярком свете луны узнал мамин почерк. “Значит Гюлька скрыла его от меня”, - догадался мальчик. Недавно он поступил точно так же.

 

 

   …22 декабря, после дня рождения Маси, в который ему бы исполнилось 14 лет, Саше принесли денежный перевод на 10 рублей и письмо, присланные из Ялты маминой двоюродной сестрой. Она писала им редко. За четыре года всего шестой раз. И никогда ни одного перевода. В каждом своем письме обещала им, как наскребет денег, взять их на лето к себе и всегда, что особенно злило ребят, не то умышленно, не то от незнания переиначивала их имена на русский лад. Маиса называла Михаилом, Гюлю - Галей, а Сашу - Шуриком. Детям порой казалось, что они читают письмо, писанное не для них. Чужое. Но, по-малчаливому уговору, вслух своего недовольства они не высказывали. Здесь, в детдоме, не все получали письма и на тех, к кому они приходили, смотрели с завистью. Ведь эти письма были Оттуда, из совсем другой жизни, к которой их товарищи имели прямое отношение и могли в любое время оказаться Там.

   Эти заветные конверты порождали много легенд…

   По словам одного из воспитанников, получавшего письма из Москвы, ему ближайшей родственницей приходилась сама Валентина Терешкова. Он много раз читал письмо своей тетки.

   “Сегодня, - читал воспитанник, - наш завод посетила Валентина Терешкова. Ты ее не можешь не знать. Все начальство величало ее по имени и отчеству, а я - Валюшей. Она сама всем сказала, что мы с ней близкие. И мы с ней долго говорили…”

   На этом месте мальчик обычно прерывал чтение, гордо обводил всех глазами, бережно складывал потрепанный лист в конверт и небережно ронял:

“Обо мне тоже говорили.”

С ним не спорили. На него смотрели, как на будущего космонавта… Иметь такую родственницу!

   У детей Мусаевых ялтинские письма тоже имели свою легенду, по которой их далекая тетка представала бабушкой, и была она лучшим профессором по глазным болезням. У нее лечится все Советское правительство, ее приглашают для консультаций в разные страны и из-за своей занятости она редко пишет и не может их взять к себе.

   Но никто в детдоме не знал, что, когда от ялтинского “профессора” пришло первое письмо, Мася писал туда чуть-ли не каждый день и ни одного в ответ не получил. Тогда Мася решил писать лишь в том случае, если будут приходить письма из Ялты. Чтобы тетка не подумала, что они ей набиваются.

   По записке, пришедшей от тетки вместе с переводом, Саша понял, что о Масином дне рождении ей сообщила мама. Она же, наверное, и попросила тетку к этой дате выслать деньги на сладости. Тетка поздравляла Михаила и советовала ему купить себе, Галочке и Шурику пирожных с конфетами, лимонада и ничего из дурного. “Ничего из дурного”,- она подчеркнула.

   Об этой записке и переводе Саша сестре ничего не сказал. Он завтра, в сороковины Маиса накупит сладостей и угостит ребят и Гюльку…

   Саша оглянулся на сестру. Луна ей не мешала. Занавеску можно было раздвинуть пошире. Разгладив на подоконнике мамино письмо он принялся читать.

 

“Здравствуйте мои дорогие Мася, Саша и Гюля!<