Анар
ЦЕЙТНОТ
Copyright – Издательство «Известия», Москва 1989 г.
Перевод с азербайджанского – И. Печенева.
Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.
Ни дел, ни времени.
Азербайджанская поговорка
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Было уже поздно. За полночь. Шел второй час. А завтра им рано вставать. Сколько дел! Не будет ни минуты, ни секунды свободной. Закрутятся, завертятся - столько всего на них навалится! Сплошной цейтнот. Вечером - свадьба. После свадьбы - сразу все в аэропорт. Ночным рейсом, в половине третьего по бакинскому времени, улетят. Утром, в шесть по московскому времени, будут в Москве. Значит, завтра ночью им спать не придется - их первой брачной ночью. Поэтому сегодня ночью, этой переходящей в «завтра» ночью, их последней «холостой» ночью, которую они проводят врозь, им надо хорошо выспаться. Отдохнуть хотя бы до семи-восьми утра.
Фуад встанет в семь. Румийя может поспать до восьми - половины девятого. Значит, если они сейчас расстанутся - пока Фуад доберется до дома, пока ляжет, заснет, будет уже два, - он поспит хотя бы пять часов. Румийя после его ухода быстренько уляжется и может спать как минимум семь часов. И тогда завтра на ее лице не будет ни тени усталости. Как говорится, невеста с лицом ясным - как молодая луна, чистым - как родниковая струя... яснее луны, чище струи...
Поэтому надо расставаться. Стрелки приближаются к половине второго. Надо, надо. Поздно уже.
Но они все никак не могут. Сейчас вот прощаются на лестничной площадке. Минут десять стоят здесь. Фуад курит, прислонясь спиной к перилам лестницы. Румийя почему-то держит в руках две чайные ложечки, ударяя их друг о дружку. Плечом она прижалась к косяку полураскрытой двери.
Фуад пришел к ним ровно в девять. Уже более четырех часов они, по выражению Бильгейс-ханум, занимаются «трепологией». Но наговориться не могут.
Вначале Шовкю и Бильгейс-ханум были с ними. Когда Фуад появился, они пили чай. На столе три сорта варенья, мелко наколотый сахар-рафинад, тонко-тонко нарезанный лимон и три стаканчика армуду. Рядом с Шовкю лежали сегодняшние газеты. Телевизор работал, но они не смотрели. Шла спортивная передача, а спортом в этом доме никто не интересовался. Кроме Фуада. Однако Фуад еще не был обитателем этого дома. Он сел спиной к телевизору. Изредка оборачивался, посматривал на экран. И всякий раз взгляд его невольно скользил по огромному ковру справа на стене. Фуад, как и сам Шовкю, относился к этому ковру немного иронически. Профессиональный вкус обоих не принимал столь банальную вещь. В центре ковра был выткан большой портрет хозяина дома, под ним - золотистыми петельками цифра «50». Ковер подарили Шовкю пять лет назад в день его юбилея.
Когда Фуад поздоровался и сел, Бильгейс-ханум поднялась, прошла на кухню и вскоре вернулась, поставила на стол еще одну хрустальную вазочку - с кизиловым вареньем. Фуад больше всего любил кизиловое. Бильгейс-ханум знала это.
Говорили о том о сем, в том числе и о свадьбе.
Около одиннадцати Бильгейс-ханум, пожелав всем «спокойной ночи», удалилась в свою комнату, Шовкю остался.
В половине двенадцатого Фуад собрался уходить, но Румийя нарочно завела разговор на какую-то новую тему, и он снова опустился в мягкое кресло, достал сигареты, закурил, не предложив Шовкю. Его будущий тесть был некурящий. Разговор опять коснулся их сентябрьских планов. В сентябре Фуад должен перейти на новую работу - в систему Баксовета. Шовкю говорил о преимуществах, перспективах предстоящей работы. В сущности, это была его инициатива, его план, который и осуществлялся с его помощью.
В начале первого Шовкю тоже поднялся, ушел к себе. Не попрощался, но было ясно, что идет спать, В том, что он не попрощался, не было «неучтивости», напротив - определенный такт: если бы он попрощался, Фуад мог бы понять это как намек: мол, час поздний, пора и тебе домой.
Их, его и Румийю, можно сказать, никогда не оставляли наедине. Если даже родители были где-нибудь на своей половине или в кухне, они время от времени заглядывали под тем или иным предлогом сюда, в комнату с телевизором, где обычно проходили их встречи.
В половине первого Фуад встал.
- Поздно уже.
Румийя сказала вроде бы немного обиженно, мешая русские и азербайджанские слова:
- Ну, раз кечдир, кет1 ... - Он опять сел.
Когда в соседней комнате часы пробили час, снова поднялся - быстро и решительно. В дверях обернулся:
- Думаешь, я забыл? Ты не показала мне свадебное платье, Рима.
- Завтра увидишь.
- Завтра увидят все. Я хочу быть первым. Как-никак...
- Мое платье ты увидишь только завтра, - твердо повторила Румийя. - Только! В первый и последний раз.
- Почему же в последний?
- У наших соседей дочь - Лалэ. Через неделю у нее тоже свадьба. Я продам ей платье.
- Да ты что?! - Он изумился. - В чём дело? Почему продаешь? Деньги нужны?
Румийя презрительно фыркнула.
- На днях примеряла при ней. Лалэ очень понравилось. И я подумала: зачем оно мне после свадьбы? Длинное, белое, путается в ногах. Вот мы и договорились.
- Ого! Практичная девушка!
- А что? - Она улыбнулась, видя его удивление. - Или думаешь, это платье понадобится мне еще раз?
Долгое время Фуад не мог привыкнуть к шуткам Румийи. Точнее, не понимал, когда она говорит всерьез, а когда просто так - болтает. Даже когда она бессовестным образом хохмила, лицо ее оставалось совершенно серьезным. Лишь на дне зрачков мерцали бесовские искорки. Постепенно Фуад научился их видеть, понимать. Увидел, научился и полюбил. Они стали ему столь же дороги, как и глаза Румийи, ее взгляд, ее голос. Как она вся! Как все, что имело к ней отношение.
Вот и сейчас глаза Румийи горели по-шайтански. Фуад поцеловал ее. Поцеловал в глаза. Девушка отпрянула. В переводе на слова это означало: «Стыд какой! Неудобно перед папой и мамой! И соседи могут увидеть». Разумеется, это не было произнесено.
Родители, как и соседи, давно спали. Фуад опять взял Румийю за плечи, привлек к себе, хотел поцеловать в губы. Она вырвалась, зашептала.
- Потерпи. - На миг ее взгляд стал отрешенным.- Послезавтра мы в Москве. Даже завтра. Представляешь, Фуад? В «России» нас ждет номер - три комнаты. Сегодня туда специально звонили. Папа распорядился. Будем вдвоем. Только ты и я. Днем и ночью. Представляешь?
- Представляю. - Его руки опять потянулись к ней.
- Ладно, хватит, иди.
Фуад резко отшатнулся от Румийи, сделал несколько шагов вниз по лестнице - торопливых, нервных. Остановился.
- Фуад!
Он возвратился.
- Ради бога, Фуад, скажи музыкантам, пусть не играют, как чушки. Так грохочут - барабанные перепонки лопаются.
Он рассмеялся:
- Хорошо, скажу, не беспокойся.
Была середина мая - пора противостояния лихих весенних нордов и мощного дыхания накатывающего лета. Прохладные дни чередовались с жаркими. Случалось, погода резко менялась несколько раз в течение суток.
Вечером, когда Фуад шел в дом своей невесты; с моря дул ласковый бриз. Он надел серый костюм и голубой галстук в белую полоску. Сейчас же, ночью, было безветренно и немного душно. Фуад почувствовал, что вспотел. Пиджак и галстук стесняли его. Он потянул вниз узел галстука, расстегнул ворот. Пройдя еще несколько шагов, снял пиджак, закатал рукава рубахи. Так и шел - пиджак на левой руке.
Улицы были пустынны - ни людей, ни машин. Давно погасли огни реклам. Окна домов - слепые, темные.
Горели только уличные фонари да неоновые светильники в витринах магазинов.
Он замурлыкал: «Свадьба - слышали?! Ах, ну и ну! Наш Мешдибад получит жену! Но когда же, когда он получит жену?!»
Не сон ли все это, господи?! Он ли это - Фуад Мехтиев? Фуад Курбан оглы Мехтиев, сын Курбана-киши и Черкез-арвад, 1938 года рождения, место рождения - город Баку, образование высшее, архитектор, место работы - проектное бюро? Он ли это?!
«Я ли это? В два часа ночи, напевая, насвистывая, шагаю по бакинским улицам? Да, это я, именно я, и никто другой! Я - Фуад Мехтиев. Фуад Курбан оглы Мехтиев, архитектор. Мне двадцать пять лет. И иду я... из дома самого Шовкю Шафизаде? Шовкю Шафизаде сидел за столом в голубой пижамной куртке из бумазеи, в мягких шлепанцах. Да, да, тот самый Шовкю Шафизаде! «Знаю, Фуад, ты любишь кизиловое варенье». Так говорит Бильгейс-ханум. Та самая Бильгейс-ханум! Черт возьми! Верно говорят: человек предполагает, а судьба располагает. Действительно, пути судьбы неисповедимы! Кто мог подумать пять лет назад, что я, бедный рядовой студент Фуад Мехтиев, породнюсь с Шовкю Шафизаде?! С самим Шовкю Джамаловичем Шафизаде! «Фуад? Какой Фуад? Ах, вы говорите про зятя Шовкю Джамаловича?! Вчера были в загсе. Какой там испытательный срок! Ждать не пришлось даже полчаса. Один звонок Шовкю - и все! Пришли - расписались».
Отец Бильгейс, восьмидесятидвухлетний Мухтар-киши, старый мясник, известный на всем Апшероне по кличке «Мухтар из Бузовнов», потребовал показать ему брачное свидетельство, хотел увидеть бумагу лично своими глазами. Вчера днем Фуаду пришлось вместе с Бильгейс-ханум поехать в Бузовны на машине Шовкю. Румийя увильнула от поездки под каким-то предлогом. Мухтар-киши уже несколько лет не покидал поселка, точнее своего дома в Бузовнах, почти не выходил за пределы двора. Редко, может раз в год, появлялся в чайхане, что возле мечети. В Баку же в последний раз был - дай бог памяти! - двадцать пять лет назад, когда поженились Шовкю и Бильгейс. Бильгейс была дочерью от его первого брака. От второй жены у него был сын, который не вернулся с фронта. Последняя жена Мухтара-киши – Хейранса (сейчас ей было сорок три года) родила ему двух девочек и мальчика. Одной тетушке Румийи было 17 второй - 15, а дяде - 12 лет. Мухтар-киши долго смотрел в брачное свидетельство тусклым, угасшим взором. Он словно не поверил Фуаду и Бильгейс, попросил позвать сына Малика. Тот прочел ему содержание документа. Отец попросил прочесть еще раз. Лишь после этого сказал: «Да поможет аллах!»
Сейчас свидетельство о браке лежало в кармане пиджака Фуада, в его паспорте.
Но... Откуда опять это странное чувство? Знакомое еще с детства. Смутный страх, непонятная тревога.
Когда у Фуада все было хорошо, когда дела шли так, как надо, когда ему, как говорится, везло, в нем вдруг исподволь, на самом дне его души, возникало ощущение безотчетного страха, беспокойства, тревоги. Возникало и начинало потихоньку глодать его изнутри. Страх, что вот-вот что-то случится, произойдет какая-то неприятность. Вот и сейчас. Да что это с ним? Ведь он только что был на седьмом небе от счастья. И вдруг это противное чувство. Почему, отчего? Откуда в нем этот страх? Что в основе дурного предчувствия? Что-то неожиданно случится? Но что? Что может случиться? Завтра свадьба, их свадьба. Нет силы на свете, способной помешать этой свадьбе, расстроить этот брак. Невозможно! Смешно даже думать! Затем... они летят самолетом в Москву. Ага, может, его беспокойство связано с предстоящим полетом? Скажем, катастрофа в воздухе? Нет, это уж слишком, прямо мелодрама какая-то! А жизнь - не мелодрама. Вообразить такое! Ты празднуешь свадьбу, приглашаешь сто человек гостей, ресторан, оркестр, то - се, и в конце концов - глупейшая смерть?! Но, с другой стороны, в нашей жизни случаются и такие нелепые, нелогичные вещи, как авария рейсового самолета. Судьба выкидывает иногда такие неожиданные коленца! Говорят же: от смерти никто не застрахован. Порой человек глазом не успеет моргнуть, как уже отдыхает от земной суеты (а может, напротив, тоскует по ней) на том свете.
Представляешь, Фуад?!
Свадьба, дым коромыслом, веселье, торжество, от кларнета глохнут уши, тосты, подарки, пожелания, поздравления. «Будьте счастливы! Вместе векуйте! Красивых вам детей!»
И вдруг - катастрофа?
«Ах, они просто созданы друг для друга! Невеста - тьфу, тьфу, не сглазить бы, машаллах! - как молодая луна. И жених тоже - машаллах! способный парень, говорят! Да пошлет им аллах долгой жизни!»
И вдруг - катастрофа?!
«А где молодые будут жить?»
«Как где? Наверное, у жениха, в доме его родителей».
«Не-ет, говорят, у них квартира не ахти. Разве Шовкю позволит, чтобы его любимица, свет его очей, нуждалась в чем-нибудь? К тому же - единственная дочь у родителей. Не отдадут в чужой дом, возьмут парня к себе. Машаллах, в таком дворце живут! Кому все останется? Две из пяти комнат отдадут молодым!»
«Да нет же, разве вы не слышали? Шовкю купил дочери кооперативную квартиру, в том самом доме, что строится на набережной. Через две-три недели будет готов. Туда и переедут молодые».
И вдруг - катастрофа?!
«Господи, несчастье-то какое! Бедняжки! Проклятье тому, кто сглазил их! Погибнуть в ночь своей свадьбы! Ужас, кошмар!»
«Интересно, спасся ли кто-нибудь?»
«Откуда?! Самолет грохается на землю с седьмого неба - разве кто уцелеет?»
«Тот случай, когда действительно можно сказать: костей не собрали».
«Говорят, Шовкю... того, заговариваться начал, не узнает никого».
«А что удивительного? Единственная дочь. Дышать на нее не смел, птичьего молока только не было у нее, воспитал, вырастил - и вдруг в свадебную ночь такое несчастье. Как снег на голову!»
«Да, друзья, для смерти законы не писаны. Учтите это. Слышали про несчастье Шафизаде? Ах да, вы ведь тоже были на свадьбе, мы сидели с вами друг против друга. Бедняжки! Говорят, со свадьбы, прямо из ресторана помчались в аэропорт, едва не опоздали на самолет. Говорят, так гнали машину, так гнали - боялись не успеть. Оказывается, спешили к своей погибели».
«Несчастные! Даже не познали долгожданного блаженства, сладостного мига...»
«Бедная мать! Волосы рвала на себе. Так убивалась, так причитала: «Ах, доченька, ушла от нас чистой невестой, непорочной девушкой!»
«Парень, говорят, был архитектором. Не случись этой беды, Шовкю придвинул бы его до небес! Сына у Шовкю не было. Кто может быть ближе зятя?»
«Тьфу, чертовщина: какая-то! - Фуад достал сигарету, закурил. - Ну и чепуха лезет в голову! Фуад Мехтиев, не сходи с ума от счастья! И свадьба у тебя будет как надо, по всем правилам, и самолет твой благополучно приземлится в Москве, и три комнаты в «России», и сладостный, долгожданный миг... Словом, полное исполнение желаний. Счастливчик! Везун! Плутишка!»
Фуад улыбнулся и опять замурлыкал: «Свадьба - слышали? Ах, ну и ну! Наш Мешадибад получил жену! Но когда же, когда он получит жену?! Но когда же?..»
Внезапно тишина и покой ночной улицы чем-то были нарушены. Слух Фуада уловил неясные звуки человеческого присутствия. Он сделал еще шагов двадцать-тридцать, остановился на углу сквера, замер. И услышал, как кто-то негромко воскликнул:
- Ради бога, Наджаф, пожалей мою мать! - В голосе мольба и слезы. Мужской голос. Голос молодого человека, немного картавый. - Прошу тебя! Ради твоего брата, который в тюрьме! Я единственный сын у матери. У нас никого больше нет!
Люди находились где-то очень близко. Отчетливо слышалось каждое слово, каждый звук. Похоже, дрались. Сколько же их? Тяжело дышат. Опять тот же картавый голос, с мольбой и отчаянием:
- Ради бога, Наджаф, заклинаю тебя Меккой, не убивайте меня! Клянусь могилой отца, я сделал глупость! Я - глупец, дурак! Зачем я это сделал?! Ах, зачем я это сделал?!
Другой, тоже молодой голос, сказал:
- Сука! Акпер загремел из-за тебя! Думаешь, ему хорошо там сейчас?!
Наконец Фуад увидел их, вернее, их силуэты - за сквером, ближе к перекрестку. Деревья сквера, шпалеры кустов мешали ему разглядеть их. Он сделал еще несколько осторожных шагов и увидел «Москвича», стоящего у тротуара. Задняя дверца была распахнута, двое тащили к машине третьего, того самого, который умолял. Его волокли, схватив под руки, тело бедняги было полусогнуто. Он упирался изо всех сил, пытался вырваться, но его крепко держали. У раскрытой дверцы стоял четвертый. К нему-то и были обращены мольбы картавого.
Фуад разглядел, все четверо были молоды.
- Прошу тебя, Наджаф, пощади! - причитал картавый. - Клянусь богом, я не знал... Умоляю!
«Трус, - подумал Фуад. - Раз трус, значит, продажный. Видно предал кого-то. Сейчас они с ним рассчитаются».
Картавого подтащили почти к самой машине.
- Умоляю тебя, Наджаф, умоляю! - заклинал он приглушенным голосом. Явно боялся поднимать шум. Да и кто бы пришел ему на помощь в этот час ночи? А если бы даже кто и попытался помочь, все равно ничего не вышло бы, они мгновенно прикончили бы его. Картавый понимал это и потому не кричал, не вопил, лишь взывал к милосердию человека по имени Наджаф, который стоял у распахнутой дверцы машины. Очевидно, этот Наджаф был здесь главный.
Наджаф сказал брезгливо:
- Ты, сука, гнида! Ты подохнешь, но хоть подохни как мужчина!
- Наджаф, пожалей мою мать!
- ...я и мать твою, и сестру! - выругался Наджаф.
«Теперь смерть неизбежна, - подумал Фуад. - Должен умереть либо оскорбленный, либо оскорбитель. При свидетелях задета честь матери и сестры. Отныне этим двоим будет тесно на огромном земном шаре: один должен обязательно умереть, другой будет жить. Если оскорбленный останется в живых, он найдет случай и убьет оскорбителя. Непременно. Только вряд ли ему быть в живых: он у них в руках. Их трое, он один. Затолкают в машину, увезут куда-нибудь, прикончат, затем - камень на шею и - со скалы в море. Даже трупа никогда не обнаружат...»
Воображение мгновенно с безжалостной натуралистичностью выдало ему несколько сцен - «стоп-кадров» из финала трагедии, невольным свидетелем которой он стал. Кошмар! Фуад содрогнулся. Только сейчас до его сознания отчетливо дошло, что речь идет о живом существе. Пусть трус, продажный, без достоинства, но все-таки человек! Че-ло-век! Еще живущий, дышащий, - молящий, вспоминающий мать! А через полчаса, час его не будет на свете! Не будет этого прерывистого дыхания, слов мольбы, упоминаний матери. Допустим, даже, потом милиция нападет на след, допустим, убийц задержат и накажут, но покойнику будет уже все равно. Все решается сейчас, в эти вот секунды, пока человека еще не затолкали в машину! Если сейчас к нему не придут на помощь... Кто придет? Улица пустынна. Единственный свидетель происходящего - он, Фуад.
Как только он подумал об этом, новые сцены - «стоп-кадры» быстро-быстро замелькали в его воображении. Он должен вмешаться. Должен помочь. Пусть их трое, все равно! Он должен что-то сделать; Должен! Долж-ен! Надо закричать, поднять шум. Может, кто услышит? Очевидно, они вооружены. Ножи? Пистолеты? Возможно, и то и другое. Можно взять в руки камень.
«Подойду поближе, закричу диким голосом. Затем начну выкрикивать наобум имена, звать, будто рядом мои товарищи. Может, испугаются? А если нет? Тогда...»
Фуад не раз видел во сне свою смерть. Впрочем, не совсем так: не самое смерть. Последних, самых роковых секунд он не видел. За несколько мгновений до кончины неизбежно просыпался. Но все, что происходило и говорилось до этого финального момента, он видел и слышал во сне, со всеми деталями, во всех подробностях - четко, ясно, как наяву: место, лица, мотивы, угрозы и, наконец, орудие преступления. Во сне его почему-то всегда убивали ножом. Может, эти сны были своего рода предвестниками того, что должно было произойти впоследствии, а именно - этой ночью, являлись символами трагического события, таинственным образом предопределенного и спланированного где-то заранее? Вещие, пророческие сны? Сны - предчувствия? «Значит, все?! Его, Фуада, песенка спета? Конец? Катастрофа? Вот она - катастрофа! Что еще может помешать его завтрашней свадьбе? Вот она - катастрофа! Мелодрама. Но не после свадьбы, а до - накануне ночью. И не оба, только жених... Румийя становится вдовой: ведь официально она уже его жена; вот оно, свидетельство о браке, - в кармане его пиджака, и печать загса у каждого в паспорте. Немного поплачет Румийя. Потом утешится. Как в тот раз. Как в истории с Охотником. Охотника заменил он, Фуад. Теперь кто-нибудь заменит его. Найдется... Разумеется, родители не оставят Румийю в беде, позаботятся. Успокоят, утешат, развлекут увезут куда-нибудь путешествовать. Затем выдадут замуж. Через три месяца, через шесть, через год. -Интересно, в том же ресторане будет свадьба? И в «России» три комнаты.? И... «пусть музыканты не играют, как чушки»? А свадебное, платье? Будет продано соседке (самой не пришлось надеть - не судьба!), или Румийя оставит платье себе - для будущей свадьбы?»
Господи, какие странные мысли лезут иногда человеку в голову!
Голова и туловище приговоренного к смерти были уже засунуты в машину, только ноги оставались снаружи, он все еще сопротивлялся. Ноги словно приросли к тротуару, который был сейчас для человека как бы последней пядью его жизни. Трое парней никак не могли оторвать от земли эти упорствующие ноги, не могли захлопнуть дверцу машины.
« - Стойте! - закричал Фуад что было силы. - На помощь! Эй-й-й, на помощь! Человека убивают! Шовкю, Ахмед, Мамед! Сюда! Скорей! Скорей!
Бегом пересекая сквер, заметил камень, схватил его, подбежал к машине. Размахнулся, ударил камнем одного из парней сзади по голове. Тот отпустил руку приговоренного и, привалясь боком к заднему крылу «Москвича», рухнул на колени. Фуад вцепился в освободившуюся руку несчастного, рванул на себя, стремясь вытащить туловище из проема дверцы... и в этот момент ощутил под лопаткой жуткий холод, затем чудовищную боль, его спина будто окаменела. Что-то произошло и с головой, мозг в черепной коробке, словно мгновенно высох, сжался до размеров теннисного мяча и в следующую секунду взорвался, брызнул, потек через глаза, нос, уши. Фуад почувствовал, что ослеп, затем почувствовал, что умирает, и после этого уже не чувствовал ничего...»
«Бильгейс-ханум утирала слезы кончиком черного головного платка и скорбно шептала Румийе, припавшей к лицу покойника:
- Детка моя... несчастная... доченька... Кто это проклял твою судьбу?.. Пусть и его дети обольются горькими слезами!.. Пусть захаркают кровью!.. Опять тебе не повезло... Опять счастье отвернулось от тебя... Родненькая моя...
Шовкю давал указание кому-то из родственников:
- Нужен лед. Жарко. Тело начнет разлагаться, - Затем, подозвав другого родственника, распорядился. - У меня в кабинете на столе лежит список приглашенных на свадьбу. Принеси. Может, кто еще не слышал о нашей беде, вечером придет в ресторан. Нехорошо, опозоримся. Позвони каждому. Ясно? Каждому! Объясни: мол, так и так, свадьба обернулась бедой. И в ресторан позвони, скажи, заплатим все, как положено, пусть не беспокоятся...»
«Фуада похоронили рядом с могилой его бабушки. Когда прибивали крышку гроба, перед тем как опустить гроб в могилу, Румийе сделалось плохо. Ей дали понюхать нашатырь, лицо окропили водой. Две женщины под руки повели ее к машине. Лицо Румийи опухло от слез. Она едва передвигала ноги, припадая телом к плечу то одной женщины, то другой.
Шовкю тоже взял в руки лопату, бросил в могилу немного земли...»
«Отец Фуада Курбан-киши умер от инфаркта. Мать Черкез-арвад не перенесла двойного горя и тоже вскоре скончалась...»
«Ровно через год и месяц, в июне, Румийя вышла замуж. За архитектора. Кооперативный дом к тому времени был построен. Молодые прямо со свадьбы поехали в свою новую квартиру. Спустя неделю отправились в свадебное путешествие. В конце августа, к виноградному сезону, вернулись в Баку, две недели жили на даче Шовкю, вдоволь поели винограда, инжира, накупались в море, позагорали на песке. В сентябре Шовкю устроил мужа Румийи на работу в систему Баксовета, на то самое место, на место Фуада.
Мужа Румийи звали...
Фуад не знал его имени...»
ГЛАВА ВТОРАЯ
- Первиз, ты взял завтрак?
- Да, мама, взял.
- Сколько у тебя сегодня уроков, пять?
- Да, пять.
- Джейхун, а у тебя сколько? Три?
- Четыре, мама.
- Подождешь Первиза. В половине первого за вами заедет Касум, отвезет вас к Курбану.
- Это еще зачем? - спросил Первиз.
- Звонила Черкез. У нее опять давление поднялось. Разговор шел по-русски.
«Черкез? Курбан?»
Он не знал, что жена, разговаривая с детьми, называет свекровь и свекра по именам. Не «дедушка», не «бабушка», просто «Черкез», «Курбан». А как же она называет его родителей, когда обращается к кому-нибудь из них лично? Этого он не мог вспомнить, как ни старался. Кажется, Румийя вообще избегала называть их как-либо в личном общении. Разговаривая с мужем, когда речь заходила о его родителях, говорила: «твой отец», «твоя мать».
Утром, как обычно, Фуад проснулся, разбуженный голосами и шумом детей. Они и Румийя вставали на час раньше, чем он, - в семь. Румийя кормила сыновей, клала им в портфель завтраки; без пятнадцати восемь Касум отвозил ребят в школу и возвращался за Фуадом. Фуад вставал в восемь, брился, завтракал и без пятнадцати девять спускался вниз. Ровно за двенадцать минут Касум довозил его до работы.
Фуаду не нравилось, что сыновья ездят в школу на машине. Но так уж повелось. Когда семь лет назад Первиз пошел в первый класс, они побоялись отпускать его одного. Но тогда было удобно. Первиз учился во второй смене. Фуад ездил в перерыв домой (тогда шофером был не Касум - Хачик), обедал и, возвращаясь на работу, по дороге завозил Первиза в школу. С третьего класса мальчик начал ходить в школу самостоятельно. Но два года назад пришла школьная пора Джейхуна. Ему тоже повезло, он тоже занимался во вторую смену, и Фуад, возвращаясь на работу с обеденного перерыва (он работал уже на новом месте, шофером был уже Касум), подбрасывал младшего сына в школу, а заодно и старшего, как прежде. В этом году и Джейхуна и Первиза перевели в первую смену. Теперь Касуму приходится приезжать на час раньше.
Касум был своим человеком в доме. Когда-то он работал шофером у Шовкю. Румийя выросла у него на глазах. Когда Фуад перешел на работу в управление, именно Шовкю посоветовал ему взять шофером Касума. Потому-то Касум и не роптал, начиная свой рабочий день на час раньше. Надо сказать, Фуад относился к нему с должным уважением (опять же по совету Шовкю), отпускал с работы пораньше, не замечал несообразно растущих цифр на спидометре. Он знал, что Касум не хапуга, не рвач, хорошо смотрит за машиной, не похож на жуликоватых шоферов, растаскивающих машины по частям, заменяющих новые, неизношенные детали старыми.
«Если даже халтурит немного - пусть, на здоровье, у него большая семья», - рассуждал Фуад.
Касум был предельно обязательный и исполнительный: «Понял, слушаюсь, Фуад-гардаш2, ровно в половине восьмого буду у подъезда». «Румййя, доченька, твое слово - закон, ровно в половине второго буду в твоем распоряжении».
Однако, как бы там ни было, Фуаду не нравилось, что дети ездят в школу на его служебной машине. Прежде всего, на такие вещи плохо смотрят. Особенно в последнее время к этому стали слишком серьезно относиться, говорят: использование государственной машины в личных целях и так далее. Шила в мешке не утаишь. Обязательно кто-нибудь, куда-нибудь напишет, некрасиво получится. А что делать? Отводить детей самим? Кто будет отводить? Румийя? Исключено. Он, Фуад? У него в течение дня ни минуты, ни секунды свободной: от дел голова кругом идет. Сплошной цейтнот!
Мысленно сказал себе: «Потрудись вставать на час пораньше - отводи». И сам же себе возразил: «Невозможно. Ведь раньше двух, трех ночи не ложусь, и так - ежедневно! Имею я, бедняжка, право поспать хотя бы пять-шесть часов в сутки? Легко ли вы выдержать напряженный день после бессонной ночи?»
«Пусть жена отводит, - вмешался воображаемый оппонент. - Она не работает. А что? Подумаешь...»
На этот довод Фуад не нашел верного, исчерпывающего ответа. Как он мог объяснить гипотетическому собеседнику, что Румийя никогда не станет провожать Первиза и Джейхуна в школу и из школы? «Я и без того недосыпаю, встаю в семь, готовлю завтрак для твоих детей, кормлю их, пою, одеваю, собираю... Этого, видите ли, мало - я должна еще отводить их в школу?! Хорошенькое дело! А для чего тогда машина? Только для того, чтобы возить туда-сюда ваше величество? Имей в виду, Фуад, если тебя что-то смущает в данном вопросе, есть какие-то сложности, я скажу папе, и он каждое утро будет присылать свою машину», - так бы ответила Румийя. То же самое сказал бы и Шовкю, и Бильгейс-ханум. Будь Бильгейс-ханум жива, она сказала бы именно так.
Существовала и другая причина его недовольства поездками детей в школу на служебной машине, но эту причину Фуад никогда никому не мог бы сказать. Поездки Первиза и Джейхуна в школу на машине напоминали ему кое-что из его детства. Большая часть человечества, как известно, вспоминает детство с чувством эдакой легкой, приятной грусти. Фуад же ненавидел свое детство. Всякий фрагмент из той поры его жизни, который вдруг возникал в его памяти, пробуждал в нем лишь горечь, досаду, раздражение.
В те времена было не так уж много родителей, имевших персональные машины. А владельцев личных автомашин вообще, можно сказать, не было, во всяком случае, в школе, где учился Фуад. Родители же, имеющие служебные машины, хоть изредка, но встречались. Сын одного из таких людей оказался в одном классе с Фуадом. Больше того, они сидели за одной партой. Только что закончилась война. Отец этого мальчика занимал высокий пост в каком-то министерстве. У него была машина марки «БМВ». Память Фуада не сохранила ни имени мальчика (Рамиз? Рашид? Расим?), ни черт его лица. Одно лишь он помнил: у Рамиза-Рашида-Расима были кудрявые волосы. Мелкие такие кудряшки, как у баранчика. Рамиз-Рашид-Расим пришел к ним в первый класс с опозданием на две недели. Была середина сентября, занятия в школе давно начались. Первоклассники прошли уже несколько букв. Правда, Фуад еще за полгода до школы знал весь алфавит и даже мог читать по складам. Считал до ста. Опоздавший новичок тоже, оказалось, знает все буквы. И считать умел. Правда, вместо «шесть» говорил «шест», но счет знал и после ста. Опоздал на две недели, однако ничего не потерял. Не отстал от других.
Почему-то его посадили за парту рядом с Фуадом. Сейчас-то Фуад понимает, почему мальчика посадили именно с ним, точнее, почему это место две недели сохраняли для Рамиза-Рашида-Расима. Отец Фуада - Курбан-муаллим - работал учителем в этой же школе. Тогда он еще не был директором. Директором Курбан-муаллим стал через год, когда Фуад учился во втором классе. Курбан-муаллим вернулся с фронта за месяц до окончания войны. Грудь в медалях, и даже два ордена было на ней. Но одну ногу он оставил там, на чужбине - в последние недели войны. В то время учителя в школе не только побаивались строго-сурового Курбана-муаллима, но и уважали. Да еще как! Он был для всех авторитетом. Заслуженный фронтовик! Случалось, его именем даже клялись. В то время было еще так, - отношение к нему изменилось потом.
С первых же дней в школе и к Фуаду отнеслись по-особенному - из-за отца. Их учительница Мина-муаллима посадила его за первую парту перед своим столом. Одного. Пока одного. Второе место рядом с ним оставалось свободным. Очевидно, в школе - директор, учителя - знали, что Рамиз-Рашид-Расим задерживается. Короче, в середине сентября он пожаловал и сел рядом с Фуадом. Они были сверстниками, но Фуад был ниже его на целую голову.
В первый же день выяснилось, что он, Фуад, не испытывает особых симпатий к своему соседу по парте. На то было несколько причин, а точнее - три. Первая: Рамиз-Рашид-Расим оказался самым рослым в классе. Вторая: на руке у него красовались золотые часы. И, наконец, третья...
Третье обстоятельство, из-за которого Фуад не мог принять новичка, обнаружилось после окончания уроков. Ребята вышли на улицу вместе. Перед школой стояла машина марки «БМВ». Рамиз-Рашид-Расим подошел к машине, сел рядом с шофером и укатил. Ни с кем даже не попрощался. Может, потому, что ни с кем еще не был хорошо знаком?
На следующий день Фуад пришел в школу пораньше. Встал в вестибюле за высокими стеклянными дверями, начал наблюдать за улицей. Минут за пять до звонка перед школой остановилась машина марки «БМВ», из которой вышел Рамиз-Рашид-Расим.
Когда они учились в третьем классе, Рамиз-Рашид-Расим вдруг перестал посещать их школу. Фуад до сих пор не знает: то ли родители перевели его в другую школу, то ли семья вообще уехала из Баку? С того дня он ни разу нигде не встречал своего соседа по парте. Правда, кто знает, может, потом, взрослыми, они и встречались где-нибудь, даже вновь познакомились - так, шапочно, мимоходом? Сколько подобных знакомств было у него за эти годы! Не узнали друг друга. Вполне возможно. Впрочем, Фуад не мог бы точно поручиться, что такая встреча имела место. Хотя и отрицать подобную вероятность не мог. Фамилии Рамиза-Рашида-Расима он не помнил. Может, Курбан-киши помнит? Вряд ли. Сотни учеников прошли через жизнь Курбана-муаллима более чем за три десятка лет. Может, он помнит его отца? Много ли было в те годы в их школе родителей с «БМВ»?
Может быть, этот Рамиз-Рашид-Расим сейчас известный человек? Фуад усмехнулся про себя: «Во всяком случае, это не Рамиз Миришли. Не Расим Балаев. И не Рашид Бейбутов».
А может, его звали совсем не так? Допустим, Касум? Нет, только не Касум. Он точно помнит, имя начиналось с буквы «р».
Рустам? Рагим? Рафик? Может, «р» была в середине или в конце? Ариф, Башир, Джафар?
В памяти Фуада осталось: его сосед как-то особенно приятно произнес эту букву «р» в своем имени в первый день появления в классе - и девочки зашушукались.
Господи, сколько страданий доставил ему проклятый «БМВ»! Как он мечтал прокатиться на этой машине! Хотя бы разок. Странно, но отголоски этого кажущегося на первый взгляд смешным, пустячным желания даже сейчас продолжали жить в его душе однако не в виде забавного воспоминания, это ощуние в нем было сродни зависти, ревности, терзаям из-за попранного достоинства, сродни горечи и боли из-за несбывшейся мечты, обладающей необоримой, притягательной силой. Когда время от времени навязчивые, нестираемые картинки далекого прошлого оживали в памяти Фуада и, мелькая, мельтеша, беспорядочно проносились перед его мысленным взором, он понимал, что его двойственное, противоречивое - и тяга, и ненависть! - отношение к кудрявому мальчику, ездившему на «БМВ», не было случайным. Мальчик был посланцем из другого мира, представителем иного образа жизни. Жизни, где носят золотые часы, ездят на «БМВ», где летние развлечения стоят того, чтобы занятия в школе откладывались на две недели. Таинственный отблеск этой жизни и манил, притягивал к себе Фуада, и в то же время, представляясь недосягаемым, порождал в нем скрытую неприязнь, злобу. Да и сам мальчик давал повод для зарождения в сердце его семилетнего сверстника всех этих сложных чувств, которые вступали в схватку между собой, гибли и вновь воскресали.
Мальчик очень быстро сошелся со всеми ребятами в классе. Фуаду же выказывал особое расположение. Следствием этого расположения явилось то, что неделю спустя Фуад получил привилегию сесть в «БМВ».
Несколько дней подряд после уроков Фуад и Рашид-Расим-Башир-Ариф, словом, тот самый кудрявый мальчик, уезжали вместе на машине марки «БМВ».
Фуад жил в противоположной стороне. Несмотря на это, он ехал с мальчиком до самого его дома, здесь они оба выходили из машины, шофер уводил мальчика по лестнице на третий этаж, а Фуад шел назад два квартала, затем садился в трамвай.
Так продолжалось, может быть, с неделю. В один из дней, во время первого урока, кудрявый мальчик вдруг придвинулся к Фуаду и шепнул ему на ухо:
- Сегодня ты не поедешь на машине.
Заявление было столь неожиданным, что смысл его вначале не дошел до Фуада, ему показалось, он что-то не так понял, не расслышал хорошо. Обернулся к соседу:
- Что?
Фуад помнит отчетливо, как сейчас: мальчик улыбался. Он улыбался ласково, добродушно. И так улыбаясь, он тихонько повторил, не оборачиваясь, не глядя на Фуада.
- Сегодня я не возьму тебя в машину.
Самым страшным, как считал впоследствии Фуад было то, что он не дал повода для столь внезапного сурового отношения к себе. Ни малейшего. Ни словом, ни поступком - нигде, ни в чем, ни даже вот столечко! – он не обидел, не задел товарища. Накануне они дружески расстались. В тот день утром так же дружески поздоровались. И вдруг неожиданное наказание! За что? Причина? Может, мальчику дома велели так сказать? Впрочем, в ту минуту, тогда, на уроке, мысль о родителях мальчика как источнике-первопричине вынесенного приговора не пришла ему в голову О возможном вмешательстве их Фуад подумал гораздо позже, спустя много лет, - да, порой он вспоминал этот эпизод, врезавшийся в его сознание. Однако, подумав об этом, он отверг такую вероятность. Проанализировав факты, Фуад понял наконец, в чем суть дела, и был уверен, что понял все правильно и точно. Причина этого неожиданного заявления заключалась в прихоти избалованного человека, чувствующего свою силу, получающего удовольствие, унижая ближнего, давая этому ближнему щелчок по носу. Жестокость к слабому - вот где был исток. Разумеется, кудрявый мальчик не действовал по заранее намеченному плану, не ставил перед собой конкретной задачи - во что бы то ни стало оскорбить Фуада. Он это сделал, как теперь часто говорят, спонтанно, то есть самопроизвольно, в приступе внезапного каприза. И неизвестно, сохранилось ли в нем с годами, гораздо позже, уже в зрелом возрасте, это отрицательное свойство, или же оно умерло, изжило себя, на стадии детской жестокости?
Как бы там ни было, тогда, на уроке, это категорическое заявление-приговор - «Сегодня я не возьму тебя в машину» - было сделано Фуаду предельно хладнокровно. Но самое ужасное оказалось впереди.
Фуад, вместо того чтобы встретить «приговор» так же хладнокровно, не придать ему значения, проявить полное, пусть даже наигранное, равнодушие, - словом, выдержать, как говорится, марку, стал на неверный путь; он начал просить и унижаться. Это не была явная мольба, но по сути выглядело именно так.
- Но почему, почему? - спрашивал он шепотом.
- Просто так.
- Но почему просто так?
- Потому, что я не хочу.
- Но почему ты не хочешь?
- Не хочу - и все.
- Но почему, почему?
Он только спрашивал, задавал вопросы. Но так как в ответ на «не хочу - и все» не было сказано «не хочешь - и плевать, катись к черту!» - то все эти «но почему, почему?» были в сущности попрошайничеством. Мальчик знал, что отец Фуада работает учителем в школе, и, действуя столь вызывающе по отношению к Фуаду, не только демонстрировал, что не считается с ним, Фуадом, но также и с его отцом, этим жестким, суровым человеком, которого побаивались даже его коллеги, с авторитетом отца в рамках школы, с его возможностями.
- Говорю тебе, не хочу.
- Но почему, а?
- Не хочу - и все. Не хочу!
Мальчик, не оборачиваясь к Фуаду, внимательно смотрел на классную доску, на которой учительница писала задание. Улыбка не сходила с его лица. А Фуаду было совсем не до задания. Он был потрясен. Он никогда больше не сядет в «БМВ»?! Ужас! Его осудили на это, хотя он ни в чем не виноват, ведь ни в чем же, абсолютно!
- Но почему, почему?
- Не хочу - и все.
Касуму было строго-настрого наказано: машину останавливать за полквартала до школы. Первизу и Джейхуну он тоже внушил: товарищи по классу ни в коем случае не должны знать, что они ездят в школу на отцовской служебной машине.
- Ма, Джейхун говорит, что он не поедет к Курбану. - Это тоже было сказано по-русски.
«Здравствуйте! Оказывается, эти щенки, как и мать, зовут своего деда по имени!»
- Как это не поедет?! - И это тоже по-русски. - Джейхун, как тебе не стыдно! Говорю вам, звонила Черкез, просила, чтобы вы навестили дедушку.
- Какого дедушку?
«Конечно, «дедушкой» может быть только Шовкю, отец их матери!»
- Как какого? Раз я говорю: звонила Черкез - значит, речь идет о дедушке Курбане. Он болен.
Вчера у Курбана-киши поднялось давление. Он, тоже должен сегодня выкроить время и заглянуть к родителям.
- Мам, я не хочу туда.
- Почему, Джейхун?
- У них плохо пахнет.
Первиз прыснул. Румийя тоже рассмеялась от слов Джейхуна и перешла на азербайджанский.
- Нельзя так говорить, стыдно...
У него уже не было оснований вставать и выговаривать жене. «Вот оно - твое воспитание! Смотри, как дети относятся к родному дедушке!» Румийя осудила, поругала младшего. Фактически. Однако бесспорным фактом было и то, что подобное отношение ребят к дедушке и бабушке со стороны отца проистекало от отношения самой Румийи к свекру и свекрови, являлось отражением в простеньком зеркальце детского восприятия сложных взаимоотношений взрослых.
«В простеньком ли? - и таких ли уж сложных?»
Его родители Курбан-киши и Черкез-арвад жили в старом, обшарпанном коммунальном доме, в котором двадцать пять лет, до женитьбы, прожил и он, Фуад. Небольшой дворик. Общая уборная. Сырая комната на втором этаже, как раз над уборной, - оттого-то там стоял вечно дурной запах. Тоже факт, от которого никуда не денешься.
Румийя и дети вышли в коридор. Так Фуад и не узнал, чем закончился их спор. Поедут ли Первиз и Джейхун к дедушке? Наверное, поедут. Обычно Румийя умеет заставить сделать так, как она хочет, ребята слушаются мать. Разумеется, если она действительно этого хочет, а не делает вид, что хочет.
Хлопнула входная дверь. Фуад сел на кровати. Что ему снилось этой ночью? Снилось ли? Спал ли хорошо, спокойно, но отчего эта смутная тревога на сердце? В чем дело? Словно предчувствие чего-то дурного. Может, связано с белезнью отца? У старика поднялось давление. Фуад, естественно, обеспокоен. Или здесь что-то другое? Что? Одно Фуад мог сказать: через час от всех этих неопределенных тревожных ощущений не останется и следа. Как только он приедет к себе в управление. Едва войдет в свой кабинет, сядет за свой стол, он станет совершенно другим человеком. Подобные приступы безотчетной тревоги иногда посещали его. Это случалось либо утром, когда он просыпался раньше обычного и минут десять - пятнадцать праздно лежал в постели, либо в тех редких случаях по ночам, когда на него вдруг нападала бессонница. Обычно он не жаловался на сон. Ложился, как правило, в час - половине второго, листал с пятого на десятое какой-нибудь журнал, затем откладывал его и выключал торшер. И тотчас погружался в сон. Случалось, крайне редко, раз или два в год, он не мог сразу уснуть, полчаса - час лежал без сна, и тогда в голову лезла всякая навязчивая чепуха. Мозг его, по выражению Шовкю, «размагничивался, терял контроль над собой». К счастью, Фуад был лишен способности к четкому психологическому самоанализу, не мог распутывать клубок смутных, хаотических мыслей и ощущений, докапываться до сути, первопричины своего тревожного состояния. На помощь неизменно приходил сон - бдительный страж, защитник его покоя. А проснувшись утром, он уже не помнил, о чем были ночные мысли. Вернее, не испытывал желания вспоминать. Не чувствовал, как говорится, в этом необходимости,
... Фуад встал, оделся, прошел в ванную комнату, отделанную чешским кафелем - белое с голубым, где царили блеск, чистота, идеальный порядок. Ослепительной белизны ванна могла бы посоперничать в стерильности с сосудами и инструментарием первоклассной операционной (разумеется, до начала «работы» в ней «хирурга»). На широкой стеклянной полочке под большим овальным, начищенным до блеска зеркалом лежали, стояли, находились - сами по себе, а также в коробочках, футлярчиках, баночках, мыльницах, специальных стаканчиках - различные туалетные принадлежности; несколько сортов мыла элегантной формы, разного цвета; шампуни, зубные щетки, пасты, кремы, лосьоны, в том числе мужские (до бритья и после бритья), одеколоны (мужской также), ножнички, пилочки для ногтей, несколько аэрозолей (на одном было написано по-русски, но с иностранным «акцентом»: «Идеальный дезодоратор для всей семьи. Устраняет запах пота в течение 24 часов. Сохраняет вам свежесть и уверенность в себе»; а внизу то же латинскими буквами; неизменный «бадузан» и прочее и прочее. Каждая вещь здесь имела строго свое место, нельзя было ничего переставлять. Бывали моменты, когда этот «музейный» порядок, неукоснительно поддерживаемый не только Румийей, но и им, Фуадом, а также детьми, вышколенными матерью, начинал вдруг раздражать его своей, как ему казалось, бессмысленной, бездушной статической красивостью. Но, в общем-то он, этот порядок, ему нравился, радовал глаз. Над каждой из четырех пластмассовых вешалок Румийя приклеила полоски бумаги с их именами «Фуад», «Румийя», «Первиз», «Джейхун».
У каждого - свое полотенце (определенного цвета), своя банная простыня. Никто не должен брать чужое! Никакой путаницы!
Фуад вошел в свой кабинет, достал из ящика электробритву марки «Филиппс». Началась каждодневная процедура бритья.
Трюмо стояло в простенке между широким окном и дверью на просторный, прямо-таки шахский, балкон, с которого открывался волшебный вид на волшебный залив волшебного города, - так, по крайней мере, кажется почти каждому бакинцу. Каспий, вечно строптивый там, на своих ветреных просторах, здесь, в пределах гигантской дуги Бакинской бухты, которая голубым ковром раскинулась от Баиловской косы до Зыхского мыса, был тихий, ласковый, покорный. Вчера вечером город лежал в тумане, поднявшемся от воды, а сегодня небо - чистое, бирюзовое, воздух - прозрачный и словно бы чуть золотистый. Остров Нарген виден как на ладони. Море, набережная, дома, и те, что рядом, и те, что подальше, там, в районе «Интуриста», казались выписанными уверенной рукой художника-графика. В бухте стояло несколько кораблей, в сторону одного из них, задрав нос, мчался расторопный катер.
Бреясь, Фуад искоса поглядывал на панораму утреннего Баку. Не только любовался - смотрел, как всегда, по-хозяйски, заинтересованно. Действительно, многоэтажные здания, построенные здесь и там за последнее десятилетие, сильно изменили силуэт города. Конечно, их можно было бы «расставить» на территории Баку более удачно, эстетичнее. «Организация пространства - вещь тонкая», - любит говорить Шовкю. Да, есть что еще сделать в этом городе!
Этот город был его, Фуада, городом. Здесь он родился, вырос, учился, женился. Сначала был сыном, затем мужем, потом стал отцом. Когда-нибудь станет дедушкой. Когда-нибудь и умрет здесь, ляжет в землю этого города. Интересно, где его похоронят? Во всяком случае, ясно, что определенные привилегии и по этой части он заслужил. Если бы он - конечно, не дай бог! - вдруг умер сегодня, его непременно похоронили бы во второй «почетной аллее», а если - тоже не дай бог! - он умрет через полгода, то, вполне вероятно, он сможет попасть уже в первую, - к тому есть все основания.
В дверь позвонили. Румийя прошла из кухни, открыла.
- Ага, привезли?.. Сколько мы должны вам?..
Она ушла в комнату за деньгами. Фуад понял: привезли продукты из спецмагазина (да, да, кое-каких вершин в обществе он, Фуад, уже достиг!). Два дня назад просил Румийю заказать крабы и зеленый горошек! Не забыла ли? Прошел в переднюю, ответил на вежливое приветствие смуглолицего симпатичного парня. На полу стояла большая плетеная корзина. Он бросил взгляд: масло, мясо, яйца, четыре бутылки боржоми, курица, сметана, две банки зеленого горошка. Крабов не было. Забыла, наверное? Или не заказала? Сама она крабов не любит, дети тоже.
Румийя принесла деньги, расписалась в накладной, переложила содержимое корзины в картонную коробку. Парень ушел. Румийя унесла продукты в кухню, начала укладывать их в холодильник.
Вскоре в кухню пришел и Фуад. Румийя уже жарила яичницу. На столе, покрытом скатертью в голубую клетку с бахромой, стояла тарелка с гренками из черного хлеба, красная пластмассовая масленка с маслом, блюдце с голландским сыром.
Фуад сел завтракать.
- Звонил Октай, - сказала Румийя, - спрашивал тебя.
- Октай? Какой Октай?
- Мурадов.
- И что?
- Не знаю. Я сказала, что ты еще спишь. Сказала, чтобы позвонил через полчаса. Сейчас, наверное, будет звонить. Хотела бы я знать, что ему надо от тебя?
- Почему обязательно «надо»?
- Раз человек звонит ни свет ни заря, значит, ему что-то нужно.
Такова Румийя: в поступках, словах людей, даже элементарных знаках внимания ближнего всегда видит какую-нибудь корысть, интерес. В этом она - копия отца. У Шовкю твердое убеждение: человееские отношения строятся исключительно на основе выгоды, зависимости, рангов. Раздался телефонный звонок.
- Вот, пожалуйста, - сказала Румийя, - легок на помине.
Он подошел к телефону.
- Да, слушаю.
- Фуад?
- Да я.
- Здравствуй, это Октай
- Привет, Октай.
- У меня к тебе небольшое дело. Мы можем встретиться?
- Я очень занят все эти дни. Давай созвонимся через недельку.
- Дело срочное, Фуад. Надо увидеться сегодня.
- А что такое? Что за спешка?
- Имеет отношение к Фуаду Салахлы.
Фуад почесал затылок.
- Хорошо. Сделаем так: позвони мне на работу через час. Телефон ты знаешь. Постараюсь что-нибудь придумать. Может, выкрою время. Клянусь, я в цейтноте!
- Понимаю, Фуад, но тут такое дело... Ты ведь сам знаешь, Салахлы...
- Хорошо, звони. Что-нибудь придумаем. Ну, пока.
Он положил трубку. Кажется, Октай обиделся. Если обиделся - напрасно. Октай думает, что он нос задирает.
Как-то при встрече Октай пошутил. «Конечно, - сказал он, - кто мы такие? А ты у нас вращаешься в высших кругах, мы с тобой принадлежим к разным классам».
Чушь! Не такой он, Фуад, чтобы зазнаться. «Принадлежим к разным классам...» Пустые слова. Все дело в том, что они живут в разных ритмах. Несоответствие их жизненных ритмов - вот в чем секрет. Эта штука - несоответствие ритмов - более, чем что-либо в жизни, порождает непонимание между людьми. И в семьях, между прочим, неурядицы происходят главным образом из-за этого. Причина супружеских ссор в большинстве случаев - не материальные затруднения, не родственники, не разные уровни культуры и интеллекта, но исключительно несоответствие жизненных ритмов: муж живет в одном ритме, в одном темпе, с одной скоростью, - жена - в другом ритме, в другом темпе, с другой скоростью. У нее, смотришь, есть и время, и склонность к долгим, пространным разговорам, тихому общению, сдержанным, серьезным чувствам и мыслям, к спокойному обдумыванию тех или иных жизненных ситуаций. И от мужа она требует того же. Сесть колено к колену, и не спеша поговорить, дружно парой выйти степенно на прогулку, обстоятельно обсудить все проблемы, планы на будущее - это ее жизненный ритм. У него же голова кругом идет от дел, у него хроническая нехватка времени, у него - вечный цейтнот! И надо успеть все сделать. Для этого он должен быстро думать, мгновенно принимать решения, действовать ответственно и оперативно. У него нет возможности долго размышлять, продолжительно общаться, всесторонне обсуждать. У него нет времени уделять достаточно внимания жене и детям, проявлять о них заботу. Увы!
Вот и Октай... Октай живет совсем в другом ритме. У него есть время, не спеша осматривать выставки, спокойно читать книги, прогуливаться по городу, разглядывая прохожих. Он ведет с друзьями задушевные разговоры, жарко спорит, подробно расспрашивает встретившихся знакомых о самочувствии, неспешно беседует по телефону. Октай принадлежит самому себе, он привык обстоятельно обсуждать все вопросы. Дай бог Октаю всяческих благ, у него есть время. А у него, Фуада, времени нет. Нет! Ни на что! Ни на что, кроме ежедневной практической работы, кроме решения десятков конкретных задач, множества конкретных вопросов, встающих перед ним ежечасно, порожденных особенностью его служебного положения. «С этим вопросом - так, с этим - вот так! Точка! Переходим к следующему». Таков жизненный ритм Фуада. Как они не могут этого понять?! Все они, и Октай, и Румийя, и дети, и отец с матерью. Разные ритмы! Несоответствие ритмов! Он здесь ни при чем! Он ни в чем не виноват! Тогда зачем на него обижаться?
Уходя, Фуад сказал:
- Рима, после работы я заеду к старикам. Вечером у нас мероприятие. Вернусь поздно.
Румийя ничего не ответила. У подъезда его ждала машина - голубой «Москвич».
- Салам, Касум. Отвез ребят?
- Салам, Фуад-гардаш. Отвез, отвез.
Он сел на заднее сиденье - теперь так принято. Раньше сидели рядом с водителем. Не знали еще, как надо.
- В управление.
Что-то он должен был спросить у Касума. Но что? Никак не мог вспомнить. Наверное, что-нибудь не очень существенное. Если бы существенное, он бы не забыл, в крайнем случае - записал бы где-нибудь, для памяти. Да, что-то он должен был спросить. Это он помнил точно. Что? Может, Касум сам напомнит ему ненароком?
- Что хорошего, Касум? Как дела?
- Спасибо, Фуад-гардаш. Вашими молитвами.
И Касум замолчал.
Машина свернула с проспекта Нариманова на проспект Строителей, помчалась вниз - под уклон.
Странно, что сегодня Касум помалкивает. Просто удивительно. Обычно его не остановишь.
О чем только Касум не разглагольствует! Об американской внешней политике; о конфликте омейядских халифов с первым шиитским халифом Али; об индийских кинофильмах; о проделках бессовестного начальника ЖЭКа; о сапожнике Араме, выигравшем мотоцикл по лотерейному билету; о внезапной ревизии продовольственного магазина на их улице; о шансах «Нефтчи» выиграть в этом году кубок; о благородстве Шовкю; о шафранном плове, который готовила покойная Бильгейс-ханум; о завистниках Фуада, которые рано или поздно будут наказаны; о просьбе Румийи - поручить знаменитой мастерице Казтамам-арвад простегать одеяло, о том, что просьба на днях будет выполнена; сестра Касума съездит в Бюльбюли, разыщет и привезет эту женщину; о Первизе и Джейхуне, которые - машаллах, тьфу, тьфу, не сглазить бы, да хранит их аллах! - растут умными и толковыми ребятами; о своих детях; о двоюродных братьях - сыновьях брата отца; о внуках тетки - сестры матери; о двоюродных сестрах - дочерях брата матери... и еще бог знает о ком и о чем. Но больше и чаще всего, конечно, говорилось о Гамбаре. Гамбар - старший брат Касума, единственный среди его бесчисленных родственников, кто учился и получил высшее образование. Больше того, Гамбар заведовал лабораторией в Бакинском университете. Когда-то, где-то Фуада знакомили с Гамбаром. Касум вспоминал брата на каждом шагу. Часто ставил их имена рядом: «Клянусь здоровьем Фуада-гардаша и Гамбара!» «Клянусь жизнью Фуада-гардаша и Гамбара!» «Да не пойдет мне в прок этот кусок хлеба, да не увидят мои глаза Гамбара и Фуада-гардаша, если я лгу!» Гамбар был для Касума неиссякаемым источником гордости. Стоило Фуаду приобрести себе что-нибудь из одежды, допустим, костюм или, скажем, новые туфли, или купить в дом какую-нибудь вещь, Касум непременно говорил: «Поздравляю с обновой, Фуад-гардаш, Гамбар купил себе точно такой же. Ну, точь-в-точь...». И так далее. Случалось, Касум пребывал в мрачном расположении духа, и тогда он сетовал на судьбу: «Я говорю Первизу: не ленись в школе, хорошо учи уроки - станешь большим человеком, как твой отец, как Гамбар. От таких, как я, малограмотных, проку мало». Или: «Гамбар говорит: брось ты свою работу, плюнь на нее, переезжай ко мне на дачу, живи там - и за дачей, за виноградником немного посмотришь, говорит: одежда, еда, питье - за мной. Деньги-то он не может мне платить, то есть жалованье... Брат - брату... Разве можно? Опозоримся перед людьми. Но, говорит, я для тебя на даче построю отдельный дом, переезжай вместе с семьей, живите круглый год. Говорит, с одной стороны, и за дачей будет глаз, а с другой, говорит, сам знаешь, какой там воздух - бальзам... Я знаю, Фуад-гардаш, и Гамбар, и вы, будь у вас такая возможность, вы бы дня одного не остались в этом городе. Дача - это рай. Но ведь вы люди при должностях. Я - что? Я - не Фуад-гардаш, не Гамбар, чтобы каждая моя минута ценилась на вес золота. Государственные дела без меня не остановятся. Вот шайтан и подбивает меня, нашептывает: переезжай, говорит, живи на даче Гамбара. У него там прекрасный двухэтажный дом. Вы же видели, Фуад-гардаш... Не видели?.. Не может быть! Знаменитая дача! Все о ней знают. Дворец, клянусь аллахом! Есть один академик, так, говорят, его дача – первая на Апшероне, а гамбаровская - вторая после его... Конечно и у Шовкю Джамаловича хорошая дача. Помню в тот год, когда Шовкю Джамалович закончил строить и впервые переехал туда на лето, Румийя-баджи была еще грудная...»
Касум двадцать лет проработал шофером у Шовкю. а умерла Бильгейс-ханум, он, далеко уже не молодой человек плакал навзрыд, как ребенок. Фуад никогда не обижал Касума, но нередко болтовня водителя выводила его из себя, особенно когда тот пытался острить. Иногда Фуад даже думал, что одна из самых жестоких душевных пыток на свете - это пытка терпеть плоские шутки, глупые остроты. К примеру, Касум говорил:
- Вы слышали, Фуад-гардаш?.. Шапка Мамедова заболела воспалением легких.
Фуад невольно отвлекался от своих мыслей, переспрашивал:
- Шапка? Воспалением легких?
Касум продолжал, довольный собой, неторопливо, с чувством и толком выговаривая слова:
- А почему бы нет? Он же ветреный человек. У него в голове постоянно ветер, вот бедняжка шапка и простудилась, подхватила воспаление легких.
Что остается делать Фуаду? Смеяться из вежливости, либо тупо смотреть на Касума?
Или такой диалог:
- Касум, опять твои часы стоят?
- Стоят, Фуад-гардаш, опять заснули... Не знаю, отчего это их постоянно тянет в сон, никак не могут выспаться. Заведу их, они потикают немного, потом смотрю - господи, опять голова на подушке! - храпят...
В последнее время Фуад нашел средство противостоять этим глупым побасенкам: слушал Касума, но не слышал, что он говорит. Если это почему-либо не удавалось, он начинал утешать себя мыслью, что скоро им, ему и Касуму, предстоит расстаться. «Скажи спасибо Шовкю, - мысленно говорил он Касуму - если бы не он, я бы уже давно турнул тебя. Ничего, немного осталось».
Фуад твердо решил: получив новую должность, он не возьмет Касума к себе водителем. И Шовкю не сможет обидеться на него. Начальнику управления, а этот пост он, Фуад, вскоре займет, положен свой штатный водитель, и он есть, к тому же неплохой парень - Али-Гусейн. Конечно, можно Али-Гусейна перевести на касумовский голубой «Москвич». Но ведь нехорошо получится. Как на это посмотрят? Скажут: окружает себя любимчиками, своими людьми и так далее... Шовкю тоже должен понять. К тому же Касум ничего не теряет, остается на прежнем месте, или, в конце концов, поедет сторожить дачу брата Гамбара, будет у него садовником. А не поедет, так будет возить того, кто придет на место Фуада, то есть его, Фуада, преемника.
Его преемник! Кто же им будет? В последние дни Фуад часто думал об этом, однако к твердому решению не пришел. После долгих размышлений остановился на трех кандидатурах, но который из них станет его заместителем - решить пока не мог. Да и не было у него возможности, не было времени продумать этот вопрос досконально, всесторонне. Цейтнот! Вечный цейтнот! Впрочем, время еще есть, успеется, пусть сначала решится его, Фуада, вопрос. В сущности, конечно, его вопрос уже решен. Не сегодня-завтра об этом объявят официально. Но... ведь пока еще не объявили.
- Фуад-гардаш, школа уже готова, через месяц-другой сдадут. С осени начнутся занятия.
Фуад повернул голову, посмотрел из окна машины. Действительно, строительство трехэтажного здания за дощатым забором было почти завершено. Оставались лишь наружные отделочные работы.
Касум глубоко вздохнул, и Фуад понял: сейчас он опять заведет все тот же разговор. Сколько можно, господи! В конце концов, какое ему, Касуму, дело до всего этого?! У Фуада не было ни малейшего желания обсасывать неприятную ему тему, уже сто, тысячу раз переговоренную, можно сказать, изжеванную и пережеванную. Однако, кажется, Касум не был настроен словоохотливо. Странно, что это с ним сегодня? Мрачный какой-то.
«Что же все-таки я должен был спросить у него? Хоть убей, не помню».
Касум, решив, что первый его вздох не дошел до Фуада, вздохнул еще раз - более скорбно и, в конце концов не выдержав, сказал:
- Да накажет его аллах. - Помолчав немного, добавил: - Если у человека нога больше головы, что от него ждать? - Видя, что Фуад не понимает, объяснил: - Клянусь вами, Фуад-гардаш, клянусь жизнью Гамбара, у этого типа размер шапки - сорок два, а обуви – сорок три.
Фуад рассмеялся. Все-таки иногда Касум говорил забавные вещи. Шутка удалась. Чтобы понять это, достаточно было представить себе Гафура Ахмедли - несоразмерно маленькой головкой (прямо-таки кулачок) при тучном теле и высоком росте.
После того как Касум расстался с Шовкю, перед тем как попасть к Фуаду, он некоторое время работал водителем у Гафура Ахмедли, не поладил с ним, подал заявление и ушел. Всякий раз, когда разговор, заходил об этом случае, он, как бы в подтверждение правильности своих действий, приводил слова брата Гамбара, якобы им перед этим сказанные: «Гамбар сказал мне: Касум, для нашего имени и фамилии, для нашего рода недостойно, чтобы ты был шофером у этого иуды, у этого подлеца...»
Когда Касум ушел от Ахмедли, Шовкю объяснил Фуаду сложившуюся ситуацию и посоветовал: «Возьми Касума к себе». Касум считал Гафура Ахмедли своим кровным врагом. И теперь, после того как ему стало известно, что Ахмедли плохо обошелся с отцом Фуада - Курбаном-киши, он стал, благодаря своей вражде с Гафуром Ахмедли, как бы еще роднее, ближе к их семье, на этот раз уже по линии отца Фуада. В глубине души Касум даже испытывал своего рода моральное удовлетворение, нечто похожее на чувство гордости: «Вот он каков - человек, обидевший меня! Смотрите, на кого он теперь поднял руку - на отца Фуада-гардаша, на свата Шовкю Джамаловича!»
Гафур Ахмедли возглавлял районный отдел народного образования. Месяц назад, благодаря его активным стараниям, Курбан-киши был уволен с поста директора школы; который он занимал тридцать лет. Курбан-киши в прямом и переносном смысле заложил фундамент здания этой новой школы, мимо которой они сейчас проехали. Новая школа! Тридцать лет мечтал отец перевести возглавляемую им школу из тесного, допотопного здания в новое, современное, построенное по образцовому проекту. Сколько сил, сколько нервов ушло на реализацию этой мечты! Наконец Курбан-киши добился положительного решения вопроса - строительство началось. И вот новая школа - его школа! - почти готова. Осенью в ней начнутся занятия. Первого сентября новый директор, месяц назад назначенный вместо него, разрежет ножницами красную ленту...
Говорят, что новый директор - человек Гафура Ахмедли. Кто говорит - земляк, кто - родственник, а кто - будто бы не то и не другое, просто, мол, они дружки-приятели, вместе проводят время, вместе кутят и так далее. И еще говорят, будто этот новый хорошо «подмазал» Гафура Ахмедли, чтобы получить директорское место. Говорят, с этого, собственно, и началась их дружба. Теперь их часто видят вместе: тот организует компанию - этот у него на почетном месте, этот собирает приятелей - тот у него во главе стола.
Касум говорил:
- Гафур Ахмедли - фрукт, каких мало. Я сказал тогда ему; твоя голова у тебя в желудке, ты отца родного продашь за тарелку жирного плова. Клянусь вашей жизнью, Фуад-гардаш, клянусь жизнью Гамбара, я сказал ему это прямо в глаза. Чтобы мне не видеть живым своего ребенка, если я вру!
И тут Фуад вспомнил: ведь у Касума заболел сын, вчера температура подскочила под сорок. Касум попросил Фуада отпустить его пораньше: надо было ехать за врачом, за лекарствами. Об этом он и должен был спросить Касума: как ребенок? Да все никак не мог вспомнить. А теперь, когда вспомнил, Касум не давал ему возможности спросить - вошел в раж, понося Ахмедли.
- Клянусь аллахом, я сказал ему прямо в лицо! Однажды он попросил меня, говорит: голова болит, раскалывается, съезди, говорит, в аптеку, купи мне пирамидону. Я уже был сыт им по горло, не выдержал, говорю: съезжу, почему не съездить? Только я, говорю, привезу тебе не пирамидон, а пурген. Он говорит: зачем мне пурген? А затем, говорю, что, когда у тебя болит голова, ты должен принимать слабительное - от живота, так как и голова твоя, и сердце твое, и душа твоя - все в желудке... Ты, говорю, лечи живот, голова твоя ни при чем. Когда я рассказал об этом Гамбару, он так хохотал, так хохотал... Потому-то Гафур Ахмедли и взъелся на меня. - Касум помолчал немного, затем хмыкнул. - Пурген, а?!
Он был доволен собой, своим остроумием. Но память подводила его: об этом случае он уже рассказывал Фуаду по меньшей мере раз двадцать.
Наверное, и Гафур Ахмедли порядком страдал от тупых, бессмысленных шуток Касума. В сердце Фуада шевельнулось даже нечто похожее на сострадание к заведующему районо: все-таки, бедняга, целый год терпел топорный юмор своего водителя.
Гафур Ахмедли, Гафур Ахмедли... Разумеется, Фуад испытывал неприязнь к этому человеку за его неблагородный поступок по отношению к его отцу, за то, что он сделал все это, зная, что Курбан-киши - отец Фуада, сват Шовкю, сделал, не посчитавшись ни с одним из них. Ничего, сколько бы индюк ни хорохорился, а котла не минует! Придет час - Гафур Ахмедли получит урок. Не только урок - удар, неожиданный и ощутимый. Но он и ведать не будет, в жизни не догадается, кто нанес ему этот удар, откуда, чья рука отвесила ему такую сногсшибательную оплеуху. Погоди, погоди, Гафур Ахмедли! Дай время! Настанет и твой черед! Займемся и тобой! Проклятый цейтнот!
Касум опять хохотнул.
- Пурген, а? Здорово я ему, а, Фуад-гардаш?!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
- Сегодня вы директор, завтра - никто, обыкновенный учитель! - В голосе женщины была угроза. Ярко накрашенные губы кривились и вздрагивали. Она была вне себя от гнева. - Не забывайтесь! Мой муж - Ахмедли! Сегодня вы есть - завтра вас нету, а Ахмедли - всегда Ахмедли!
Предположим, Ахмедли. Женщина не говорила именно «Ахмедли». Была другая фамилия. Она забылась. Фуад не мог вспомнить настоящей фамилии мужа той женщины. Как-никак двадцать девять лет прошло с тех пор. Разве упомнишь? В памяти не осталось ни имени, ни фамилии, но все остальное запомнилось отчетливо - и габардиновое, цвета кофе с молоком, пальто высокой, статной шатенки, и выражение надменного холеного лица, и черная шляпа с модной тогда вуалью, буквально все-все, вплоть до малейших оттенков, интонаций ее негодующего голоса.
Отец стоял спиной к двери, не видел его. Он зашел к нему в кабинет случайно - попросить денег, чтобы купить в буфете пончик. Фуад учился тогда в шестом классе. Войдя в кабинет отца и увидев искаженное злобой лицо Бильгейс-ханум (допустим, Бильгейс-ханум), услышав ее надменный, презрительный голос, он растерянно застыл на пороге. Он не видел выражения отцовского лица, но, даже глядя ему в спину, на его плечи, затылок, чувствовал, что отец бледен как мел. Бильгейс-ханум пришла защищать своего сына. Кажется, Курбан-киши выгнал ее сына из класса, не допустил к занятиям, заявив: «В таком виде в школу больше не являйся. Меджнун двадцатого века! Придешь тогда, когда срежешь свои локоны...» Бильгейе-ханум без конца повторяла эти фразы. Возмущению ее не было предела.
- Разве наш сын плохо учится? Или натворил что-нибудь? Подумаешь - длинные волосы! Хорошо, допустим, вам захотелось сделать ему замечание по этому поводу, - так неужели нельзя было сказать наедине, с глазу на глаз, объяснить ребенку? Он ведь уже большой, в восьмом классе, А вы прямо при его товарищах! Там ведь и мальчики, и девочки... У ребенка есть самолюбие... Может, вас кто-нибудь не так проинформировал?.. Может, вы думаете, его некому защитить? Что за самоуправство?! Или мы, его родители, умерли, что вы так обращаетесь с ним? Учитель называется! Мальчик со вчерашнего дня не ест, не пьет. Вы травмировали его! Ясно вам - травмировали!
Словом, Бильгейс-ханум метала громы и молнии. Курбан-киши угрюмо молчал. И это беспокоило Фуада. Он хорошо знал характер отца: подобное молчание было, признаком его крайнего душевного напряжения, означало, что нервы отца натянуты как струны, готовы вот-вот лопнуть.
«Что-то сейчас случится, что-то случится», - подумал тогда Фуад. И тут он заметил сына Бильгейс-ханум; того самого восьмиклассника, он стоял впереди матери, небольшого роста, щупленький, смуглолицый: волосы, как у девчонки, до плеч-тогда это еще не вошло в моду, только начиналось.
Как же его звали? Имя, имя?.. Вот черт! Тоже забылось.
Бильгейс-ханум говорила:
- Имейте в виду, если муж узнает...
Курбан-киши резко обернулся, и Фуад увидел его лицо.
- Вон... немедленно... - еле слышно, одними губами, сказал отец.
Бильгейс-ханум... Эту женщину, разумеется, звали иначе, не Бильгейс, Бильгейс - имя покойной тещи Фуада, у которой не было сына, была одна-единственная ненаглядная дочь - Румийя, ставшая женой Фуада. Румийя, Рима, Римочка! И она - эта Рима, Римочка, Румийя - училась совсем в другой школе. Но...
В сознании, в памяти Фуада эта женщина почему-то отождествлялась с Бильгейс-ханум. С Бильгейс-ханум, с которой Фуад познакомился много лет позже, а затем породнился. Почему отождествлялась? Кто знает. Может, из-за внешнего сходства. Может; потому, что Бильгейс-ханум тоже ярко красила губы. Может, и у нее было габардиновое пальто того же цвета или черная шляпа с вуалью. Впрочем, нет, Фуад не припоминает, чтобы Бильгейс-ханум пользовалась когда-нибудь яркой губной помадой. Габардиновое пальто, возможно, было... Было ли?.. Может, и было когда-то; в те времена, когда габардин был в моде, когда Фуад еще не знал ее, Бильгейс-ханум. И черная шляпа с вуалью, возможно, у нее когда-то была. А может, все дело в спеси, надменности, высокомерии Бильгейс-ханум?.. Или в ее грубости?.. В грубости по отношению к его отцу Курбану?.. Нет, с тех пор, как их семьи породнились, Бильгейс-ханум ни разу не сказала ничего грубого, неприятного ни Курбану-киши, ни Черкез-арвад, ни самому Фуаду. Тогда откуда же, почему, отчего эта ассоциация, эта причуда памяти, это отождествление? Почему, когда ему вспоминалась давняя сцена в кабинете отца, он мысленно называл эту женщину - Бильгейс? Может, потому, что и настоящая Бильгейс-ханум, и та, которую он условно называл этим именем, обе были высокие, крупнотелые, а Курбан-киши - маленький, низкорослый (кстати, Фуад ростом в отца), и поэтому они, разговаривая с ним, смотрели на него сверху вниз?
Разумеется, выражение «сверху вниз» применительно к теще Фуад мысленно употреблял не в переносном, а в буквальном, физическом смысле.
- Фуад-гардаш, мы едем куда-нибудь в перерыв?
- С половины двенадцатого будь в гараже, Касум, жди звонка: поедем в аэропорт.
Фуад привычным взглядом скользнул по одной из двух табличек на двери, где были указаны его фамилия, имя, отчество, дни и часы приема посетителей. Он вошел в приемную, где сидела их общая - с начальником управления Ахмедом Назаровым - секретарша Нелли. Нелли тотчас встала и поздоровалась с ним. Обе двери, справа и слева, начальника и заместителя, были открыты настежь. Настенные часы показывали ровно девять. Так у них было заведено: Нелли приходила на работу чуть пораньше, минут за пять, за десять до девяти. Фуад - ровно в девять, а начальник - в десять - пятнадцать минут десятого. Фуад твердо решил про себя: когда он переселится в кабинет Ахмеда Назарова, он не изменит своему правилу - будет приходить на работу ровно в девять и такой же точности потребует от своего заместителя. В том, что такое переселение - вопрос ближайших недель, а может, даже дней, он не сомневался.
На Нелли было новое зеленое платье с короткими рукавами, делавшее девушку еще эффектнее, еще привлекательнее. Нелли было девятнадцать лет. Проходя мимо, Фуад нахмурился: у стола ее стоял парень-молокосос в джинсах, худенький, стройный, спортивного типа, как теперь говорят. Фуад знал парня в лицо, он работал в отделе Мир-Исмаила, но, кажется, большую часть времени околачивался здесь, в приемной, возле Нелли.
«Интересно, о чем они без конца шепчутся? Шепчутся, пересмеиваются. Надо как-нибудь сказать Мир-Исмаилу, пусть надерет «ковбою» уши. Надо, надо... Но сколько их - этих всевозможных «надо»?! И то надо, и другое, и третье. Откуда на все, на всех взять время? Проклятый цейтнот!»
Следует сказать, к Нелли не были равнодушны и остальные сотрудники управления, точнее, вся его мужская половина. Каждый старался под каким-нибудь предлогом заглянуть к ней в приемную, а заглянув, считал своим долгом сказать ей комплимент. В праздники же, особенно накануне Восьмого марта, Нелли делали подарки: плитку шоколада, букетик цветов, флакон дефицитных духов - кто что. Разумеется, красота и молодость были не единственной причиной доброго отношения сотрудников к Нелли. Большинством руководили земные, прозаические мотивы. С помощью Нелли можно было быстрее донести до руководства свою просьбу, быстрее получить подпись на нужном документе. Да, в таких делах многое зависело от того, как Нелли относится к вам лично. Она могла посоветовать, стоит или нет идти сегодня на прием к начальству. Знала, в каком настроении сейчас Назаров, в каком - он, Фуад, его зам. Нелли могла сказать, например: «Сегодня будет очень кстати поднять этот вопрос, а вот об этом лучше не заикаться». И наконец, Нелли больше всех была в курсе взаимоотношений между начальником и заместителем в данный конкретный момент; знала, как в их глазах котируется тот или иной сотрудник, в каких тонах поприветствовали начальника и его заместителя «великие мира сего» - Ахмедов-Мамедов-Султанов, как прошла встреча начальника с секретарем парткома, о чем разговаривал заместитель с председателем месткома, и так далее. Подобного рода сведения можно было получить только и только от Нелли.
Фуад и сам был слегка неравнодушен к Нелли. Что-то в ней было такое!.. Длинные, стройные ноги. Легкая походка. Прямые волосы до плеч - черные, блестящие, высшего качества, будто дорогой парик. Строгий, даже чуточку надменный взгляд. Смотрит на собеседника несколько исподлобья, хочет казаться непроницаемой - и вдруг... лицо озарится такой обаятельной улыбкой! Чистюля, каких редко встретишь, можно сказать - эталон стерильности. Руки, пальцы - ухоженные, прямо-таки произведение искусства.
Словом, Фуад втайне симпатизировал Нелли. Что в этом особенного? Просто симпатизировал - и все. У него, в отличие от некоторых, было твердое правило: «не класть глаз» на женщин там, где работаешь, особенно на тех, кто у тебя в непосредственном подчинении. В данном случае, в случае с Нелли, это выражение - «не класть глаз» - было не совсем точным, не очень подходило, так как все-таки он на Нелли заглядывался, и, значит, глаз его на ней задерживался. Да еще как! Воображение Фуада, грешным делом, иногда откалывало такие номера, рисовало такие легкомысленные картины!.. Однако он всегда был в состоянии мгновенно подавить в себе эти всплески чувственной фантазии, осадить расшалившиеся желания.
А ведь неплохо было бы завести небольшой романчик с Нелли. В этом году ему исполняется сорок два. Когда-то ему нравились женщины старше его. Теперь он больше симпатизировал молоденьким, считая это признаком если не старости, то, во всяком случае, вполне завершившейся зрелости.
... Однажды, давным-давно, более двадцати лет назад, он и Октай сидели на скамейке в Приморском парке. Было начало июня - разгар их первой весенней сессии. В городе царил пряный, душноватый запах цветущего кавказского ясеня. Друзья запланировали позаниматься на свежем воздухе. Мимо, оживленно разговаривая, прошли две девушки, их сверстницы. Одна прямо-таки поразила их. В Баку красивое девичье лицо не редкость, но в этой было нечто необыкновенное. Разумеется, на них девушки не обратили никакого внимания.
Октай сказал:
- Смотри, Фуад, прямо марсианка! - А когда девушки скрылись, спросил: - Как ты считаешь, в чем секрет - нравиться? Есть ли здесь какая-нибудь закономерность? В чем она? Согласись, одни мужчины больше нравятся женщинам, другие - меньше. Отчего так? Внешность? Но внешняя привлекательность - кратковременный фактор. А что главное?
- Я думаю, - ответил Фуад, - для того чтобы нравиться женщинам, надо быть или очень знаменитым, или очень талантливым, или очень умным, словом, каким-нибудь выдающимся человеком.
Октай начал возражать:
- Представь себе, ты стремишься нравиться женщинам. Не так это просто - выделяться среди других. Чтобы преуспеть в этом, ты должен потратить годы. Борьба - есть борьба. Вот и выходит, что на любовь, на женщин у тебя уже не остается ни времени, ни сил. К тому же любовь расслабляет, усыпляет бойца, отвлекает его от каждодневной схватки. У тебя нет возможности по-настоящему любить и быть любимым. Стремление выделиться во имя женщин, красоты, любовных радостей неизбежно превращается из средства в самог цель. И еще вопрос, к тебе, Фуад: в чем, собственно, ты видишь смысл жизни? По большому счету... Иди ты ставишь знак равенства между гражданской целью в жизни и личным счастьем, то есть счастьем, построенным на любви, сердечных радостях, женщинах и тому подобном?..
Да, совсем мальчишками были они - он и Октай.
Смешные разговоры вели, решали глобальные проблемы.
«Гражданская цель в жизни...» Не очень точно, вернее не очень привычно выразился тогда Октай, но... Фуад хорошо понимал, что он имеет в виду. Он запомнил этот их разговор на скамейке в аллее Приморского парка. Запомнил потому, что потом, в течение последующих двух десятилетий, не раз «исследовал» эту извечную тему (смешную и ненужную, безумно важную, наипервейшую) - о смысле жизни, о личном счастье, о «гражданской цели», о соотношении этих последних. Размышляя по-разному и всерьез - осторожно, не очень умело опираясь на факты, выводы, формулы, почерпнутые из «умных» книг, сверяя, сопоставляя, примеряя их, эти факты и выводы, с собственным жизненным опытом, с собственными частными выводами и все-таки затрудняясь прийти к какому-то окончательному, последнему, всеобъемлющему выводу; а иногда и не всерьез - так, по-обывательски, по-житейски, - как получалось, как в голову приходило, черт-те как! Был даже случай на днях... У него шло совещание, говорили об освоении фондов. Был представитель министерства - Джавадов. Критиковал их немного, мямлил что-то маловразумительное. Неделю назад этот самый Джавадов звонил Фуаду, зондировал почву относительно однокомнатной квартиры для сына, выпускника юрфака. Так вот, Джавадов тянул свою резину, присутствующие «почтительно внимали» его косноязычным толкованиям, кое-кто даже делал пометки. И в этот момент вошла Нелли, положила Фуаду на стол нужные ему документы, повернулась и пошла назад к двери - как всегда строгая, непроницаемая до надменности, прелестная задавака. Безукоризненная спина, ладные - аж дух захватывает! - бедра, длинные ноги, да еще на высоких - сантиметров девять - каблуках. И вдруг он подумал: «Эх, закрутить бы с Нелли роман! Втюриться в нее по уши, потерять голову! - Сам же сделал попытку поддеть себя: - С Нелли?! Это мне-то, сорокалетнему?! - И сам же начал оправдывать себя. - А что?.. Нелли такая... Какая? Строгая, серьезная, чистая, положительная, неизвестная, недоступная! Марсианка! Как та... тогда в Приморском парке...» Может, любовь к Нелли (неизвестной марсианке!) и ее - к нему (сорокалетнему начальнику, рост метр шестьдесят четыре) и станет для него наивысшим счастьем в жизни?! Что рядом с нею всякие там распределители, спецзаказы, крабы, зеленые горошки, новая должность и прочие его привилегии?!
Да, лезли порой в голову мысли о романчике с Нелли. Однако Фуад понимал и другое: нереально все это, несбыточно, пустые мечтания. У него есть семья, два сына, есть Шовкю - долговременные, так сказать, непреходящие ценности. А даже самая безумная, самая страстная любовь протянется месяц, ну три, максимум год, - а дальше что? Все, что пылает, должно сгореть, улетучиться в атмосферу. После горения остается только пепел, ничего больше.
Но, с другой стороны, человек есть человек, и в сердце у каждого, верно, существует уголок тайных, сокровенных желаний. Замуровать их навеки - тоже несправедливо. Словом, небольшой романчик с Нелли окрасил бы его жизнь. Конечно, не здесь, не в Баку. Например, осенью, во время отпуска, махнуть с ней куда-нибудь на курорт - в Крым, Сочи, Прибалтику. Забраться в какую-нибудь глушь, где наверняка не встретишь ни одного бакинца. Страна большая: есть Байкал, есть Иссык-Куль, есть, наконец, Камчатка. И там есть курорты, черт побери! Может, когда-нибудь? Кто знает... Возможны и другие варианты. Например, после того как Фуад станет начальником, в один из дней - деловая поездка. Он скажет серьезно, веско: «Нелли! Меня вызывают в Москву, важное совещание! Будет много дел, уйма писанины. Понадобится стенографистка. Скажите в отделе кадров, пусть подготовят приказ на вас...»
Да, знала бы Нелли, о чем он думает! Почему, как назло, ему всегда нравятся высокие? Румийя - исключение: они с ней одного роста, разумеется, если Румийя не на высоких каблуках. Как часто в юности его маленький рост, вставал непреодолимой преградой между ним и девушками, которые ему нравились! Сейчас он иронически посмеивается, вспоминая свои двадцатилетней давности переживания из-за роста, но тогда ему было не до смеха. Это была драма! И какая! Да, сейчас все это кажется ему смешным, но в ту пору, когда он влюблялся в каждую мало-мальски хорошенькую девушку и, влюбившись, мечтал о женитьбе, семейном счастье, тогда все эти девушки были для него недоступны. Из-за его маленького роста.
Увы! Кроме шуток, это была драма. Например, как он страдал, когда влюбился в Эсмер! Эсмер и Октай учились в одном классе. Фуад - в десятом, они - в восьмом. Эсмер жила в Ичери Шахар вдвоем с матерью. Потом она стала женой Джамала. Джамал преподавал в их школе английский. Курбан-киши не любил его. Говорил: «Терпеть не могу мужчин-кокеток! Что ждать от человека, который носит в кармане маникюрные ножницы?» Джамал и вправду был воплощением аккуратности, стильно одевался. Все думали, Эсмер встречалась с Октаем, и Фуад безумно ревновал Эсмер к Октаю. Окончив школу, Эсмер неожиданно для всех вышла замуж за Джамала, вскоре они уехали из Баку. Фуад постепенно забыл Эсмер, затянулась его сердечная рана. Но тогда, в школе, и потом, в армии (он не попал сразу в институт, был призван, служил два года под Ленинградом), ах как он страдал по Эсмер! Чего он только не делал, чтобы подрасти! Еще когда учился в школе, записался в баскетбольную секцию, занимался лечебной гимнастикой. Он сходил с ума по Эсмер, но сердца ей своего не открыл, боялся, что она посмеется над ним, расскажет Октаю и другим ребятам, опозорит его...
... Сев за стол, он первым делом открыл рабочий блокнот, где было записано, что он должен сегодня сделать, с кем встретиться, кому позвонить и так далее. Все планировалось заранее, накануне. Пробежал глазами страницу:
«10.00 - планерка у А. Н.
11.00 - летучка у меня.
12.10 - аэропорт. Делегация из ГДР. Обед с ними.
16.00 - похороны.
19.00 - открытие!!!»
После слова «открытие» стояло три восклицательных знака, их смысл был ведом одному лишь Фуаду. Ниже шли пометки: кому звонить, по какому вопросу, и, наконец, самая последняя строка гласила: «Встреча с самим собой!» Фуад улыбнулся.
Нелли принесла свежие газеты и стакан чаю. Он подумал: «Давно я не покупал ей заварку. Начальник пьет, я пью, она сама пьет. Те десять пачек индийского, которые я привез ей из Москвы, наверное, давно кончились». Записал в блокноте, на «завтрашней» странице: «Чай». Просмотрел газеты. Ежедневно ему приносили десять - двенадцать газет. Из них он внимательно читал только две - «Правду» и «Бакинский рабочий».
В двадцать минут десятого к нему пришел юрисконсульт Михаил Моисеевич. Поздоровался. Положил перед ним на стол папку с бумагами. Фуад пробегал глазами каждый документ. Михаил Моисеевич давал пояснения, затем Фуад накладывал резолюцию.
Михаил Моисеевич бросил взгляд на очередной документ.
- Фуад Курбанович, четвертая проектная просит погасить задолженность по первому кварталу,
- Четвертая мастерская? - Фуад помолчал, что-то прикидывая. - Хорошо, не возражаю. - Черкнул вверху наискось: «Не возражаю. Мехтиев».
За два года работы с Ахмедом Назаровым... Сотрудники управления называли его между собой - Ахмед Назар; сочинили про него стишки: «Ахмед Назар, Назар Ахмед! Бью одного - вопит весь свет!» Да, так вот, за два года работы с Ахмедом Назаром Фуад научился у него очень многому. Большая часть усвоенного - уроки негативного характера. Фуад наблюдал за поступками, действиями, методом работы начальника, за тем, как он держит себя с людьми в том или ином случае, как строит отношения с сотрудниками, как разговаривает с теми, кто ниже его по рангу, кто выше, и, наблюдая, делал вывод: «Плохо. Так нельзя!» Меньшая часть из того, что он усвоил, общаясь с Ахмедом Назаром, были вещи позитивного характера. Как-никак Ахмед Назар считался «опытным кадровым работником». Формулировку «Не возражаю» Фуад позаимствовал как раз у него. Тут был один очень тонкий нюанс. Можно, например, написать - «Согласен», «Хорошая инициатива», «Одобряю» и тому подобное, а можно - «Не возражаю». Когда ты пишешь - «Согласен», «Одобряю», ты как бы ратуешь за выдвинутое предложение, ты - соучастник тех, кто его выдвинул, и, значит, в какой-то степени делишь с ними ответственность. А в «Не возражаю» есть вроде бы элемент твоего пассивного отношения к инициативе. Ты не выдвигал данного предложения, ты не соавтор идеи, ты всего лишь... не возражал. И в будущем, в случае неблагоприятного исхода дела, твоя ответственность в том только и будет заключаться, что ты «не возражал». Значит, и вины твоей в этом деле всего лишь чуть-чуть, ну, двадцать пять процентов, максимум - пятьдесят. Очень удобная, выгодная формулировка. Пользу от нее Фуад познал на практике, в конкретных делах неоднократно.
Следующий документ Фуад читал очень долго.
Михаил Моисеевич пояснил:
- Этот вопрос оговорен с Ахмедом Назаровичем. «Нет, я тоже не дурак, - подумал Фуад. - Сложное, кляузное дело». Поднял глаза на Михаила Моисеевича.
- Раз оговорено с Ахмедом Назаровичем, пусть он и подпишет.
Юрисконсульт улыбнулся. Вопрос был ясен обоим. Несомненно, Михаил Моисеевич знал, что Ахмед Назар в ближайшее время уходит. И кто придет на его место, наверняка слышал. Ясно, что накануне ожидаемых перемен Фуаду не было смысла связываться с запутанным делом. Естественно, и Ахмед Назар, сидя, как говорится, на чемоданах, не хотел взваливать на свои плечи груз возможной ответственности. Поэтому уже два месяца документ «отфутболивался», по выражению Михаила Моисеевича, от начальника к заму, от зама к начальнику.
Раздался телефонный звонок. Фуад взглянул на часы: половина десятого. «Началось», - подумал он и взял трубку одного из четырех телефонов, стоящих на столе, - голубого.
- Мехтиев слушает... А, Джабир! Привет, привет. - Прикрыл ладонью трубку, спросил Михаила Моисеевича. - У вас ко мне все?
Михаил Моисеевич кашлянул:
- Есть еще один вопрос, Фуад Курбанович, личный. Но я зайду попозже. - Сложил документы в папку и вышел.
- Чем могу, Джабир? Всегда рад служить... - Зазвонил второй телефон, Фуад сказал в голубую трубку: - Извини, Джабир, минутку. - Взял белую трубку. - Мехтиев слушает... Так... Понял вас. Есть. - Положил белую трубку на аппарат. Нажал кнопку звонка на, столе, вызывая Нелли. Сказал в голубую трубку. - Джабир, я слушаю. - Начал слушать. Вошла Нелли. Он, прикрыв ладонью трубку, сказал ей. - Закажите Сумгаит. Новрузова. - Нелли вышла. Сказал в трубку. - Не беспокойся, Джабир, я поручу, этим займутся. Позвоню тебе, счастливо. - Положил трубку.
Захрипел селектор, послышался голос Ахмеда Назара:
- Товарищ Мехтиев.
Слишком официально. Очевидно, начальник не один или разговаривает с кем-нибудь по телефону, Обычно он говорил ему: «Фуад» или «Фуад-муаллим», а если разговор шел по-русски - «Фуад Курбанович».
- Да, слушаю вас.
- Доброе утро. Есть ответ от Воробьева?
- Доброе утро, Ахмед-муаллим, Я заказал Сумгаит. Новрузова. Жду.
Селектор выдал добродушный смешок:
- Значит, оба ждем.
- Понял вас, Ахмед-муаллим.
Селектор выключился. Фуад снял телефонную трубку, набрал номер.
- Григорян, барев ара, вонцес?3 Ну что ж ты, друг? Ты же давал слово: будет, будет... Когда? Меня вот уже с утра теребят. Прошу, займись лично! Действуй от моего имени. Так и передай Захиду... Ну, есть, пока... «Арарат» проиграл, а, кум?! Ха-ха-ха!.. - Положил трубку.
Вошла Нелли.
- Новрузова нет на месте, Фуад Курбанович. Я сказала, чтобы он позвонил вам, когда придет.
- Хорошо. - «Чертовски ей идет это зеленое платье! Интересно, встречается с кем-нибудь?.. Разумеется. Лицо какое! Фигура! В городе небось проходу не дают». - Вызовите ко мне начальника отдела кадров.
- Хорошо, сейчас. Еще, может быть, чаю?
- Нет, спасибо.
Сделал пометки в блокноте. - «Сумгаит. Новрузов. Джабир. Племянник - Гаджиев Ага. Григорян. Пенсия».
Вошел начальник отдела кадров.
- Вызывали, товарищ Мехтиев?
- Да, товарищ Гусейнов. - В голосе стальные нотки. - Оформите приказ! - Заглянул в блокнот. - Гаджиев Ага. Сегодняшним числом. Сколько раз я могу повторять это вам?
- На испытательный срок?
- Да.
- Будет сделано.
Фуад снял трубку с зеленого аппарата (их внутреннего телефона), холодно бросил Гусейнову:
- Вы свободны. - Набрал трехзначный номер: - Сабир, браток, ну что там твои расчеты?.. Дорогой мой, завтра я не смогу... Не будет ни минуты свободной... Нет, нет, исключено! Я хотел посмотреть сегодня вечером дома... Не знаю, что ты думал, - я свое слово сказал, потом не обижайся на меня!.. Да, обязательно. Сегодня до пяти расчеты должны быть у меня на столе. И не надо шутить... - Жестко добавил: - Если так пойдет и дальше, нам будет трудно работать вместе. - И сразу же положил трубку.
Взглянул на часы: без десяти десять. Итак, в десять - планерка у Ахмеда Назара, в одиннадцать - летучка у него, затем - аэропорт, в четыре он должен быть на похоронах и сказать надгробное слово, вечером - открытие выставки. Михаилу Моисеевичу было поручено подготовить текст его вечернего выступления.
«Может, и надгробное слово тоже поручить ему, пусть набросает? Нет, нельзя. Нехорошо. Бедный Фуад Салахлы! Называл меня всегда «тезка» или «Маленький Фуад». Точнее, не всегда, а лишь до тех событий... Эх, жизнь, жизнь! Ничего, что-нибудь да скажу. Ведь у гроба не надо читать пространных лекций. А вот вечернее выступление - вещь серьезная. Михаил Моисеевич набросает черновик - отдам его Сабиру, пусть тоже почитает, подработает немного. Сабир не очень расторопный, но грамотный парень, ничего не скажешь - владеет пером...»,
Фуад улыбнулся. Вспомнился забавный случай. Был сумасшедший день. Тысяча дел свалилось ему на голову, и все - срочные, неотложные. Он вызвал к себе тех, на кого мог положиться. Аврал. Так уж получилось, что он не смог даже сделать пометки у себя в блокноте, держал все дела в голове. Словом, вечный проклятый цейтнот!.. В этот момент Нелли принесла ему стакан чаю, на блюдце положила шоколадную конфету, в красивой обертке, московского производства. Чай был горячий, и шоколад растаял. Фуад испачкал пальцы, они стали липкими. Выйти бы помыть руки! Не было возможности. Кабинет его был полон вызванными Нелли людьми. Каждый получал задание и выходил. Когда все дела были распределены, выяснилось, что два сотрудника не «загружены». Они стояли перед столом Фуада, ждали.
- Все, - сказал Фуад, - вы свободны.
- А мы? А нам? - недоуменно спросил один. - Фуад-муаллим, может, что-нибудь?..
И тут вдруг Фуад позволил себе разрядиться шуткой:
- А вам поручаю: пойдите к себе в отдел - по дороге помойте за меня руки.
Голос Нелли прервал мысли Фуада:
- Фуад Курбанович, вас просят к телефону. Я сказала, вы заняты, но он говорит, вы ждете его звонка.
- Кто такой?
- Октай Мурадов.
- А, Октай. - Фуад вспомнил. - Хорошо, соедините. - Нелли вышла. Он взял трубку с черного аппарата. - Октай?.. Еще раз здравствуй! Клянусь тебе, через пять минут у Ахмеда Назаровича начинается совещание. Продлится не меньше чacat В одиннадцать - летучка у меня... Да, да, прозаседавшиеся... Это - про нас, про нас... И не говори... А в чем дело? Да, бедный Фуад Салахлы... Хорошо, подожди, дай подумать... - Умолк, заглянул в блокнот: «11.00 - летучка у меня. 12.00 - аэропорт». Продолжил: - Сделаем так. Октай, я закончу летучку на пять минут раньше, а в аэропорт выеду на пять минут позже. Касум наверстает в дороге... Мой шофер - Касум... Короче, мы можем встретиться только на десять минут. Приходи ровно без пяти двенадцать. Только прошу быть пунктуальным. Смотри! Мы, несчастные, живем по часам, по минутам. Итак, жду тебя... - Положил трубку.
Октай был у Фуада всего лишь раз. В этом самом кабинете. Тогда он тоже пришел по какому-то делу Фуада Салахлы. Фуад уже не помнит - по какому. Разумеется, сам Фуад Салахлы не мог прийти по своему делу, не снизошел бы. А узнал бы, что Октай хлопочет за него, запротестовал бы, был бы очень недоволен. Короче, Октай пришел втайне от Салахлы. Фуад, конечно, сделал все, что требовалось. Между тем он уже много лет не поддерживал никаких отношений с Фуадом Салахлы. С тех самых пор... С Октаем тоже виделся крайне редко, встречались в официальных местах - на конференциях, выставках, обсуждениях. Боже, как он ревновал Эсмер к этому Октаю! А между ними, оказывается, ничего и не было. Оказывается, за Эсмер приударял другой. Судя по всему, Октай, как и он, лишь вздыхал по Эсмер. Джамал натянул им носы обоим. Ай да Джамал! Давно уже выяснилась необоснованность его, Фуада, ревности к Октаю, но там, в глубине души, осталось что-то похожее на неприязнь. Октай тоже был с ним холоден уже много лет, однако на это были свои причины.
«Встреча с самим собой!» Фуад усмехнулся. Эта запись у него в блокноте была своего рода памятным подарком от Октая.
... В тот день он тоже был занят, закручен, замотан, как всегда. Навалилась уйма дел, требующих немедленного решения. Собрания, совещания, заседания теснились, наслаивались друг на друга, рвали его на части. Все-таки он изловчился, нашел лазейку, принял Октая. Он непременно должен был исполнить его просьбу, обязан был принять его. За все эти годы, за два десятка лет, Октай ни разу не выразил желания встретиться с ним. И вдруг... Они учились в одной школе. Правда, Октай на два года младше Фуада. Затем они учились в одном институте, и теперь уже на одном курсе, на одном факультете, так как Фуад два года прослужил в армии. Год не дослужил, был демобилизован по болезни: гепатит. В институте они сдружились. Эсмер к этому времени вышла замуж за Джамала. Ревность, соперничество остались в прошлом. Как-никак они были выпускниками одной школы, им было что вспомнить. Это и сблизило их. До тех самых событий... Фуад Салахлы... Бедный Фуад-муаллим...
Словом, Октай попросил принять его. Фуад почему-то думал, что Октай немного смутится, увидев его кабинет, телефоны, секретаршу, будет разговаривать с ним, испытывая некоторую неловкость. Но он ошибся. Октай держал себя совершенно раскованно и независимо, словно всю жизнь провел в таких вот кабинетах. А может, его непринужденность была показной? Своего рода панцирь, защита для самолюбия?
Тогда они тоже заговорили о нехватке времени. Фуад где-то прочел, что у каждой эпохи есть свои дефицитные вещи.
- Например, - сказал он, - в одну эпоху самым ценным было золото, в другую - пряности, в третью - нефть или, скажем, хлеб, земля, территория, вода... А мы с тобой, Октай, живем в период острой нехватки времени. Время - самая дефицитная вещь в наши дни! Веришь ли, Октай, иногда неделями не общаюсь с детьми, не вижу их лиц. Встаю утром - дети уже школе, прихожу вечером - они спят. А случается, по воскресным дням приходится работать. Естественно, почти ничего не читаю. Когда? Нет возможности, нет времени!
Заговорили о книгах. Октай сказал, что недавно прочел интересную монографию, посвященную дзен-буддизму, и некоторые положения этой философии объяснили ему в какой-то степени его самого. Посоветовал и Фуаду прочесть книгу, даже пообещал прислать свою. Действительно, через неделю прислал. В один из дней Фуад лег сравнительно рано, открыл хваленную Октаем книгу, полистал, почитал с пятое на десятое; по правде говоря, ничего не понял, почувствовал, в сон тянет; закрыл книгу, потушил свет, мысленно сказал Октаю: «Эх, бедняга! Не женился в свое время - теперь чокаешься понемногу. Будь у тебя жена, дети - не стал бы тратить время на всякую бели-берду - не до того было бы. Серьезным делом надо заниматься, дорогой! Ведь ты неплохой архитектор. А что толку? Что ты сделал по большому счету в жизни? И возраст у тебя уже не тот, чтобы предаваться пустым надеждам и мечтам: «Я то сделаю, это сделаю - дайте срок! Всем утру нос!» Бесплодное прожектерство это, Октай. Бесплодное и смешное! В жизни нельзя ничего откладывать на потом. «Когда-нибудь что-нибудь сделаю... Когда-нибудь что-нибудь изменится... Когда-нибудь... Что-нибудь...» Чепуха все это! Самообман! Признак слабости! Что есть, чего нету - все только сейчас, сегодня, в данный момент, в данной точке потока - бесконечно текущего времени! На завтра не надейся, дорогой! Наши мудрые деды хорошо сказали: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».
Странно, почему всегда, вспомнив Октая, подумав об Октае, он непременно начинал мысленно спорить с ним? И этот спор неизменно кончался в его, Фуада, пользу. Гипотетические возражения Октая, его ошибочные выводы, умозаключения, контраргументы порождали в нем еще большее упорство в защите собственных взглядов, точек зрения, убеждений. Фуад всегда хотел что-то доказать Октаю. Бедный Октай! Занят проектированием сельских бань и очень гордится своей деятельностью. Однако он столь энергично демонстрирует эту свою гордость, так часто бравирует ею, что возникает сомнение насколько все это искренне? Архитектор с высшим образованием, диплом с отличием, но если в свои сорок он способен строить лишь районные бани, у него есть все основания сетовать на судьбу. Значит, на большее у него не хватает ни воли, ни сил, ни умения. Затем... пристрастие к бутылке. По правде говоря, и оно в какой-то степени повредило Октаю в его карьере.
Бедный Фуад Салахлы тоже много пил. Сам Фуад не станет утверждать, как некоторые считают, что и дружили-то они, Октай Мурадов и Фуад Салахлы, на почве выпивки. Так-то... Но Фуад Салахлы - это все-таки Фуад Салахлы. Человек с именем, заслугами. Уважаемая личность! Умер - в газете некролог, и хоронят во «второй почетной аллее». А если, конечно, не дай бок, завтра умрет Октай Мурадов, что он оставит после себя? Районные бани? Чистота - залог здоровья?! А может, он, Октай, на большее и не способен? Институтские успехи ни о чем еще не говорят. К тому же в те годы Фуад Салахлы взял Октая под свое крылышко. Фуад хорошо помнит защиту диплома: тот день превратили чуть ли не в праздник, триумф какой-то. Все в один голос кричали о великой будущности Октая. Новый Корбюзье! Райт! Братья Веснины! Все пятеро - в одном лице! Дадашев и Усейнов - в одном лице! А что потом? Районные бани. Чистота - залог здоровья. Выходит, пороху-то у Октая было всего лишь на один выстрел. Бедняга Октай не понимает, что жизнь - не вереница триумфов, но каждодневная, каждочасная, каждоминутная борьба. Серьезная, тяжелая борьба, в которой побеждают только сильные, только упорные. Октай никак не хочет этого уразуметь. И даже сам Фуад, то есть Большой Фуад, Фуад Салахлы, тоже не понимает этого, вернее - не понимал, царство ему небесное! Так и ушел, не постигнув до конца главной истины: если хочешь победить, хочешь достичь поставленной цели, ты должен показать всем свою мощь, свою силу; пусть люди почувствуют твою энергию, узнают о твоих возможностях. Тогда, во время той их первой встречи, Фуад пытался внушить эти мысли Октаю, но Октай слушать -ничего не хотел. Больше того, из его слов выходило, будто он во всех отношениях удачливее и счастливее Фуада, доволен и своей судьбой, и работой, словом, все у него в жизни замечательно. Фуад извинился перед Октаем-за то, что не может уделить ему больше времени, показал свой блокнот:
- Вот мой рабочий день. Сейчас час дня, так?.. В два - встреча в райкоме. В три - надо быть на приеме у министра. В четыре - с главным архитектором едем на объект. В половине пятого ко мне придут работники конструкторского бюро. В пять - встреча с Новрузовым.
- Ты там пометь еще одну встречу - с самим собой, сказал шутливо Октай.
Фуад улыбнулся.
- Ты прав, действительно не остается времени для встречи с самим собой. - Взял ручку, написал у себя в блокноте: «Встреча с самим собой!» Показал Октаю. Оба посмеялись.
Но удивительно было другое. Обычно в конце дня, подводя итоги сделанному, Фуад вычеркивал из блокнота то, что было выполнено, а невыполненные дела, несостоявшиеся встречи переносил на завтра или на какой-нибудь другой день. Так вот, после той встречи с Октаем среди «невыполненного», «несостоявшегося» неизменно оказывалась и... «встреча с самим собой!» Он автоматически вписывал фразу в дела следующего дня. Это стало привычкой.
Захрипел селектор.
- Да, Ахмед-муаллим...
- Фуад, мы начинаем. Ждем тебя.
- Иду......
Он встал из-за стола, направился к двери. В кабинет вошла Нелли. Сказала как-то многозначительно (правда, это едва улавливалось).
- Фуад Курбанович, возьмите трубку.
- Кто?.. Я иду на совещание.
Нелли произнесла все с той же едва уловимой многозначительностью:
- Рейхан-ханум.
«Совсем некстати!»
Они познакомились два года назад. Рейхан работала в газете, пришла брать у него интервью. Симпатичная молодая женщина. Она сразу же приглянулась Фуаду. Хотя, как всегда, времени у него было в обрез, они говорили больше часа. Собственно, для интервью не хватило бы и двадцати минут. Однако Фуад отвечал на вопросы корреспондентки слишком обстоятельно. Несомненно, ему хотелось показать себя. К концу разговора выяснилось, что миловидная журналистка не случайно пришла к нему брать интервью. Была у нее и личная просьба. Несколько месяцев назад Рейхан развелась с мужем и теперь хочет произвести обмен жилплощади, вернее - получить отдельную квартиру. Не может ли Фуад оказать содействие? Фуад оказал: устроил ей однокомнатную квартиру в Восьмом микрорайоне. В день получения ордера Рейхан с сияющими глазами пришла в кабинет Фуада. Она была счастлива, взволнована. Благодарила Фуада, не выдержала - расплакалась. Фуад начал успокаивать ее, сказал:
- Еще рано благодарить. Сначала поставим вам телефон. А то журналист - и без телефона!
Действительно, вскоре Рейхан оказалась с телефоном. Как-то вечером Фуад позвонил ей.
- Хочу завтра прийти посмотреть вашу квартиру. Купил шесть серебряных подстаканников и шесть хрустальных стаканов.
- Стаканы - мои, чай - ваш.
Приятно беседуя, засиделись допоздна. Фуад рассказывал о своих поездках по зарубежным странам, где он побывал в составе делегаций. Как-никак объездил полмира! Рейхан слушала с большим вниманием и даже умилением. Через неделю снова увиделись. На этот раз Фуад принес ей букет гвоздик и дорогую хрустальную вазу для цветов. Рейхан была смущена:
- Ой, ну зачем? Честное слово, даже неудобно.
- Не оказалось целлофана - цветы завернуть - пришлось купить вазу.
Посмеялись.
Уже потом, ночью, в минуту доверительной откровенности, Рейхан призналась ему, что он завоевал ее своим бескорыстием. Ведь ни тогда, когда Фуад устраивал ей квартиру, ни после, когда ей по его протекции установили телефон, он не дал ей понять (ни взглядом, ни намеком, ничем буквально), что она ему нравится. Это благородство, деликатность покорили ее сердце. Как Фуад мог сказать Рейхан, что уже в первую их встречу, во время того интервью у него в кабинете, он наметил себе четкую цель и точно знал, чем все должно кончиться? Эта связь была приятна им обоим и во всех отношениях устраивала Фуада. Восьмой микрорайон находится далеко от центра города, здесь его никто не знает, - почти полная гарантия того, что все будет шито-крыто. Не дай бог, узнает Румийя! Или Шовкю. Главное, конечно, чтобы не дошло до ушей Шовкю. Однажды Рейхан пришла к нему на работу. Фуад сказал ей: «Не надо!» Ее телефонные звонки тоже не нравились ему. Пожалуйста, вот уже и Нелли что-то почувствовала. Поистине, женская интуиция в подобн