Анар
Copyright – Советский писатель, Москва 1988
Перевод И. Печенова
Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как без согласия владельца авторских прав.
—
Вот ночь... Вот старик... Вот огонь...
— Вот
ночь, вот старик, вот огонь.
— Вот ночь, вот
старик, вот огонь!
— Нет,
нет, нет!
В зрительном зале темно и пусто. В центре двое — режиссер и художник;
художник сидит позади, вытянув шею, смотрит через плечо режиссера на сцену.
Перед режиссером,
в проходе, маленький стол, неярко освещенный
лампой с железным колпаком. На столе в беспорядке — листы бумаги,
карандаши; тут же пепельница, черный
внутренний телефон без диска, бутылка «Бадамлы», стакан.
Идет репетиция.
Режиссер вскочил с места и бросился к сцене, освещенной левым прожектором,
на которой стояли два актера без грима, в обычных костюмах; в два прыжка преодолев
ступеньки, поднялся на сцену, подошел к стоящему впереди пожилому смуглолицему
мужчине.
— Фейзулла, милый, дорогой.—
Он старался говорить спокойно, сдержанно.—
Себя не жалко — пожалей нас. Я здесь
с девяти утра, во рту еще не было ни крошки. Имей совесть, мы ведь тоже люди... у тебя три слова во
всей пьесе, и ты их не можешь произнести правильно. Удивительно, что
здесь трудного? Вот ночь. Вот старик. Вот огонь. Все!
Фейзулла достал грязный платок, начал суетливо вытирать потное лицо,
шею.
— Сейчас, сейчас...— приговаривал он.— Сию минуту... Погоди... Сейчас
скажу... Не волнуйся...
Режиссер постучал мундштуком папиросы по коробке «Казбека», дунул в
мундштук, вложил папиросу в рот. Однако не закурил.
— Ну
говори.
— Сейчас, сейчас...
Режиссер, чиркнув спичкой, прикурил и, не оборачиваясь, сказал стоящему позади актеру:
—
Аликрам, реплику!
Тот спросил, обращаясь к
Фейзулле:
— Так где же?
Фейзулла сделал
неопределенный жест.
— Вот ночь, вот старик, вот
огонь.
— Тьфу, черт! — взорвался
режиссер.
Спрыгнул со сцены, вернулся на свое место. Ткнул папиросу в
пепельницу, загасил ее. Вынул из нагрудного кармана склянку с таблетками, одну положил в рот,
налил воды в стакан, запил. Опустился в кресло.
На лице Фейзуллы было
отчаяние.
— Пожалуйста, не нервничай,— попросил он.— Подожди, сейчас скажу. Не знаю, что со мной
сегодня, никак не могу сосредоточиться...
Режиссер обернулся
к художнику, сказал
вполголоса:
—
Можно подумать, в
другие дни он
сдвигает горы. Фейзулла спросил:
— Можно?
Режиссер ничего не сказал,
лишь кивнул головой.
Фейзулла прокричал:
— Вот ночь! Вот старик! Вот огонь! Умолк,
устремив взгляд на режиссера. Лицо того
ничего не выразило. Он бессмысленно смотрел в сторону сцены, в одну
точку, словно окаменел. Фейзулла протянул, изменив интонацию:
— Вот ночь... вот старик... вот огонь...
Режиссер продолжал сидеть в оцепенении. Фейзулла снова повторил:
— Вот ночь, вот старик, вот
огонь... Режиссер вскочил как ужаленный:
— Эй, послушай!..
Как тебя?! Товарищ, гражданин, мусульманин,
армянин, огнепоклонник!.. Ты человек или нет?!.. Эх!..
Он вдруг зажал рот ладонью и
застонал.
Все актеры хорошо знали этот жест: зажимая рот, режиссер сдерживал ругательства.
Художник положил руку на
плечо режиссера:
— Сиявуш, Сиявуш... Возьми себя в руки.
Тот схватил со столика бутылку «Бадамлы» и начал пить прямо из горлышка. Затем
обернулся к художнику:
— Ну,
ты видишь, ты видишь,
как мне приходится?!
А ты говоришь: Брехт, Мейерохольд!..
Какой может быть Брехт вот с такими? Какой Мейерхольд вот с такими? Бьюсь с
утра — не могу заставить его сказать по-человечески три слова! И я еще, глупец,
мечтаю создать большое искусство с такими, как этот Фейзулла Кябирлинский! —
Заметно дрожащими пальцами достал из коробки папиросу, закурил, жадно
затянулся, повернул голову к Фейзулле.— Дорогой мой, запомни, из тебя выйдет хороший сапожник, чайханщик, повар... не знаю, кто еще... скажем, банщик
или мюрдашир в мечети, который омывает покойников, но только не актер. Только
не актер, дорогой мой! Театр—это искусство! Вы слышите, эй, люди?! Откройте
свои уши! Искус-ство! Творчество! Здесь нужен талант. Нужен темперамент!
Температура! Жар! С температурой тридцать
шесть и шесть искусства не создать. Ты должен кипеть, гореть, созидать,
творить. А,надрывая голос, ты ничего не
сделаешь, дорогой мой. Криком образа не создашь. Если у тебя зычный
голос, браво, ступай в мечеть, будь
муэдзинам!
Фейзулла стоял на
сцене в безмолвии. Сконфуженный, красный как рак. Лицо его исходило потом.
Сорок лет он работал на сцене. За сорок лет немало слышал подобных попреков, бранных выражений от разных режиссеров
и актеров, но еще никто никогда, как этот Сиявуш, не говорил ему таких
слов — муэдзин, мюрдашир, мечеть...
В театре все, в
том числе Сиявуш и Аликрам, знали, что Фейзулла
— из семьи священнослужителя. Отец его был муфтием. Этого, возможно, не знал один лишь молодой художник: он
совсем недавно пришел в театр.
Художник зашептал:
— Уймись, Сиявуш.
Что ты хочешь от этого бедняги? Иначе он не может.
— А что мне, дураку, делать?! — вскипел Сиявуш.— С какой стати я должен гробить свои
молодые годы среди этих людей?! В чем я провинился! Человек двух слов не может
связать, а тоже — вылез на сцену!
— Постыдись, Сиявуш, он тебе в отцы годится,— перебил художник.
— В
отцы...— поморщился режиссер.— Мой отец давно отправился на тот свет с приветом
к ангелам. А вот такой — словно каменная глыба. Будь спокоен, похоронит и тебя
и меня. Проживет сто лет. Почему ему не жить?..
Какие у него заботы? Какое у него
горе?.. Орешь на него, а он, как овца, только
клонит голову к земле и молчит. Да еще, наверное, посмеивается надо
мной в душе: вот, мол, дурак, надрывается, нервы
себе портит. Взгляни на него, даже бровью не поведет. В самом деле, о
каком искусстве, о каком театре может быть речь?! Сорок лет он произносит на
сцене всего три слова, получает свою зарплату, выходит из театра и идет есть
свой бозбаш. И еще сорок лет будет жить точно так же. А мы, дураки, лезем вон из кожи: искусство,
новаторство, прогресс!.. Кому все это нужно, а, Зейнал?.. Нет, нет, мир
принадлежит таким, как Фейзулла!
Отведя так душу,
режиссер немного успокоился. Снова закурил, сделал несколько жадных затяжек,
взглянул на сцену.
Фейзулла стоял в застывшей позе — олицетворение смиренности. Он так жалобно, так покорно смотрел на режиссера, что тот
не выдержал, рассмеялся, вначале лишь дрогнули
губы, затем он широко улыбнулся и, наконец совсем избавившись от внутреннего
напряжения, захохотал:
— Прошу тебя,
Кябирлинский, скажи нам еще раз свою
реплику, так, ради хохмы.
Актерам театра был известен
блажной нрав Сиявуша.
Фейзулла
в ответ на его смех натужно улыбнулся, даже хохотнул, однако что делать дальше,
он не знал. Как расценить предложение режиссера — всерьез или в шутку? Продолжает
Сиявуш репетицию или просто балагурит? Кябирлинский не знал, как ему
произнести реплику: так ли, как он произнес ее в начале репетиции, но тогда режиссеру
не понравилось, он потребовал сказать по-другому, или так, как режиссер просил еще раньше; или так, как он велел после?.. Или же произнести
реплику совсем в иной манере?.. Или,
может быть, сказать шутливо?..
«Нет уж, пусть сам шутит... Еще пошучу на свою голову... Кто знает, как
ему угодить?..»
Мобилизовав все свои духовные силы и опыт, он произнес торжественно:
— Вот ночь!.. Вот старик!..
Вот огонь!..
И вздрогнул от гомерического хохота
режиссера:
— Браво, Кябирлинский! Молодец! У мужчины слово едино. В итоге три часа репетиции — коту под хвост!
Сиявуш оборвал
свой смех, стал серьезным, и тут все вдруг увидели, какой он усталый.
Можно подумать,
недавние страстные тирады, пламенные слова, призывы, едкие замечания, несколько неестественная
самоуверенность — все это держало его в напряжении, наполняло его, как тело
человека наполняет собой одежду,— но вот одежда снята, отброшена в сторону и
лежит скомканная, бесформенная, жалкая. Он вяло сказал:
—
Хорошо, идите, репетиция окончена.
Из
театра Фейзулла и Аликрам вышли вместе.
— Как сегодня разорался наш красавец, а? — усмехнулся Аликрам.— Будто
мы не видели до него режиссеров, а? Будто мы не спровадили из нашего театра столько таких, как этот
Сиявуш, сколько у нас волос на голове,
а?..
— Можно подумать, Аликрам, ты облысел не в молодости,— пошутил
Фейзулла.
Однако ни он сам, ни Аликрам не посмеялись этой шутке. Некоторое время
они шагали молча. Затем Аликрам спросил:
— Ты не идешь на базар? Фейзулла мотнул головой:
— Нет.
— Что так?..
— Дело у меня.
— Какое
дело?
«Аллах всемогущий! Вот дернул меня черт за язык!..» — подумал Фейзулла.
Ему не хотелось говорить Аликраму, что сегодня у него дубляж на киностудии. Знал: Аликрам,
услышав об этом, будет завидовать. Однако
солгать, сочинить какую-нибудь легенду он не мог. Ему вообще всегда было
трудно лгать, изворачиваться. Подводила
фантазия. Старые актеры знали эту
особенность Фейзуллы и мгновенно выводили его на чистую воду, разоблачали как ребенка.
— Ну, так что у тебя за дело? —
допытывался Аликрам.
— Да
так,— отмахнулся Фейзулла. Однако Аликрам пристал как смола:
— Нет,
ты скажи мне, ка.кое дело?
— Еду на киностудию, дубляж у меня,— признался Фейзулла.
Аликрам
покачал головой:
— Послушай, куда ты деваешь столько денег? Где хранишь? Наверно, ни
один сундук не вместит.
— Брось шутить, Аликрам. Хорошо, пока. Вот мой автобус.
Автобус
остановился так, что задняя дверца оказалась как
раз перед ними. Но не открылась. Ибо из передней двери еще сыпались люди, которым водитель автобуса при
выходе продавал билеты.
Автобус
работал без кондуктора.
Когда пассажиры вышли, распахнулась
задняя дверь, и Фейзулла кое-как протиснулся
в переполненный автобус.
— Лучше я буду сидеть голодным, но на дубляж не пойду! — сказал ему вслед Аликрам.— Для
настоящего актера дубляж — халтура.
Однако Фейзулла не услышал его слов.
Скорее
всего Аликрам говорил это для себя. Его давно уже не приглашали на дубляж.
В автобусе не было свободных мест. Ноги Фейзуллы ныли. С утра, на
репетиции, он ни разу не присел. К тому же у него от рождения было
плоскостопие.
Здесь царил характерный для городского транспорта запах: искусственной кожи, нагретого мотора,
человеческого пота и еще чего-то неуловимого.
Запах в
автобусе заставил Фейзуллу вспомнить военные годы. Его не взяли на фронт по
причине вышеупомянутого плоскостопия. Многие работники театра, в том числе и
он, были сокращены.
Наконец Фейзулла
понял, почему этот запах пробудил в нем
память о тех далеких днях. Во время войны он ровно три года проработал кондуктором трамвая. После
окончания войны снова вернулся в театр.
По мере
того как автобус приближался к киностудии, пассажиров становилось все меньше,
Фейзулла сел. Одну остановку проехал блаженствуя.
В киностудии,
войдя в лифт, Фейзулла нажал кнопку с цифрой «4». Покатил наверх. Когда миновал
третий этаж, его заметил с лестницы режиссер сегодняшнего дубляжа Ага Мехти.
— Эй,
Кябирлинский, Кябирлинский!—замахал он рукой.
Кябирлинский, выйдя из лифта на четвертом этаже, спустился по лестнице вниз до третьего.
Рядом с Ага Мехти
стояла молодая симпатичная русская женщина,
которую Фейзулла видел впервые. Он уловил запах тонких духов. Подумал:
«Наверное, та самая артистка, которая приехала из Москвы...»
— Напрасно
трудился, Кябирлинский,— начал Ага Мехти.— Мы перенесли дубляж на завтра.
Джавад не может сегодня прийти, занят.— Обернувшись к своей миловидной спутнице, закончил по-русски: — Вот один из' тех
самых экземпляров, о которых мы только что говорили.
Актриса улыбнулась. У нее была прелестная улыбка, «отшлифованная»,
усовершенствованная за время долгих репетиций.
— Очень приятно,— сказала она низким голосом, протягивая Кябирлинскому руку.— Лена.
Фейзулла
растерялся. Пожав кончики ее пальцев, резко отдернул руку, сунул в карман,
достал платок, утер лицо.
Ага
Мехти усмехнулся.
— Не платок —
музейная редкость. Надумаешь продавать его, дай мне знать.
Ага Мехти был в отличном расположении духа. Кажется, актриса поняла, о чем идет речь, скосила
глазки на платок Фейзуллы, хмыкнула.
— Платок Дездемоны,— сказал Ага Мехти.
Актриса засмеялась.
Кябирлинский еще больше сконфузился, поспешно спрятал платок в карман, пробормотал:
— Значит, дубляж перенесен
на завтра?
— Да,— подтвердил Ага Мехти,— на два часа. Сможешь?
— В два?
Фейзулла достал записную
книжку, заглянул в нее.
В последние годы он не полагался на память. У него была маленькая потрепанная черная записная
книжка, куда он старыми арабскими буквами записывал, что ему предстоит сделать
и в какое время.
Ага Мехти, взяв актрису под руку, повел ее вниз по лестнице. Обернулся, сказал Кябирлинскому:
— Если не сможешь прийти — ничего. Я найду кого-нибудь и запишу твой текст. Не утруждай
себя.
Кябирлинский,
закрыв записную книжку, крикнул вслед режиссеру.
— Нет, нет, смогу! Я
свободен!
— Ну и чудесно,— бросил через плечо Ага Мехти.— Сможешь — так приходи.
Он шепнул что-то
актрисе и захохотал. Та тоже засмеялась.
Фейзулла отчетливо услышал
ее слова:
— А вы ищете
типаж. Вот вам, пожалуйста, отличный типаж. Прекрасная тупая морда.
— Да, но кроме
морды нужен еще хотя бы минимальный талант,— ответил Ага Мехти.
Кябирлинский медленно спускался по лестнице, проклиная в
душе телефоны киностудии. Сюда можно звонить, «сев на телефон», в течение трех
дней подряд — все равно не дозвонишься. Будь иначе, он позвонил бы после
репетиции из города, и тогда ему не пришлось
бы ехать напрасно в такую даль.
«Не везет мне сегодня,—
подумал он.— Поеду на радио, посмотрим, что
будет там...»
Ему надлежало быть в радиостудии в три.
Фейзулла
посмотрел на часы — половина второго. Значит, домой
он уже не успеет. Да и лучше, если домой он поедет после радио. Кажется, жена собиралась приготовить
на обед бозбаш.
Бозбаш — пища богов! Есть ли что на свете вкуснее бозбаша?
Нет, бозбаш не годится есть в спешке, на ходу. Ты должен фундаментально
устроиться за столом. Сначала не спеша крошишь в тарелку чурек, выливаешь туда бульон, затем выкладываешь
на тарелку гущу, ложкой хорошенько разминаешь картофель и мясо, посыпаешь сверху толченым
барбарисом и начинаешь есть
вприкуску с репчатым луком... Пах-пах-пах, пальчики оближешь!..
От таких мечтаний
у Фейзуллы засосало под ложечкой. Он завернул
в буфет киностудии, купил бутерброд с колбасой и заморил червячка.
Сойдя с «дизеля»
на остановке «Парковая», он поднялся вверх
по улице и вошел в здание Комитета по радиовещанию и телевидению. Преодолев половину лестницы,
остановился перевести дух, утер потное лицо.
Уже много лет,
каждую неделю, в этот день, в этот час, Фейзулла
приходил в радиостудию на запись. Он был неизменным исполнителем роли лиса в
воскресных передачах для детей.
Войдя в редакцию,
поздоровался:
— Салам, милые девушки! Салам, джигиты! Это было его традиционное приветствие. Стоящий
у окна Меджид, низкорослый толстый рыжий парень, ответил:
— Привет, братец Лис... А
где же кот Васька?
— Придет, придет,— сказал Фейзулла.— Не волнуйся. Ведь у Джавада машина, успеет, где бы
он ни был сейчас.
Молодой актер
Джавад Джаббаров, исполнитель роли кота, был звездой, недавно засверкавшей на
театральном небосклоне. На сцене он играл Гамлета, Эльхана, Отелло, но на радио
не гнушался незначительной ролью кота, столь любимого маленькими радиослушателями.
Каждую неделю аккуратно приходил на запись,
нисколько не обижался, когда работники радио называли его котом Васькой,
напротив, это ему даже нравилось.
Редактор передачи
Сафура при виде Фейзуллы несколько смутилась.
Меджид ухмыльнулся:
— Братец Лис,
Сафура ханум хочет сказать тебе что-то, но
стесняется.
— Чего стесняться? Разве я
чужой? Сафура встала из-за стола.
— Не
слушайте его, Фейзулла-даи. Я сама все скажу. Дело в том, что...— Она
запнулась.— Не знаю, как объяснить вам...
Сердце Фейзуллы екнуло: «Нет, сегодня мне определенно не везет. Что за
напасть?!.. Не везет — и все. Интересно, кому там еще не понравился мой голос?»
— В чем дело, дочь моя?
Говори, не стесняйся.
— Понимаете,
Фейзулла-даи, текст этой передачи писал случайный автор, который не в курсе
наших дел. Он написал роль лиса для женщины, и невозможно ничего изменить, так как на этом строится весь сюжет.
У Фейзуллы похолодело под
ложечкой.
— Как же так?.. Значит, лисом теперь будет женщина? — спросил
он растерянно.
— Нет-нет-нет,— поспешила успокоить его Сафура.— Никогда этого не будет.
Разве мы допустим?.. Только сегодня, единственный раз... Со следующей передачи вы
опять будете в своей роли.
Меджид
фыркнул:
— На сей раз
лисичка оказалась женщиной, через неделю ее опять превратят в мужчину.
Сафура
метнула на Меджида порицающий взгляд, покачала головой.
Фейзулла вздохнул:
— Да, ничего не поделаешь...— Опустился на стул.— Дайте присесть,
отдышаться. Этот подъем к вам может доконать человека.
Опять губы Меджида
растянулись в ухмылке.
— Братец Лис,
дорогой, хвост всегда держи трубой! — пропел
он.
Сафура вернулась
к своему столу. С ее плеч будто упал тяжелый груз.
Фейзулла сидел на стуле и
громко дышал. Лоб и верхняя губа его были
покрыты капельками пота. Он достал пла
ток, утер лицо.
Из коридора донесся
раскатистый баритон:
— Салам,
мой дорогой, салам! Как дела, красавица? Рад видеть тебя, симпатяга-парень! Как
ты там?.. Желаю здоровья на тысячу лет!
Глаза Сафуры заблестели.
—
Пришел, пришел! :—воскликнула она радостно.
Дверь
распахнулась, в комнату вошел высокий, статный молодой человек.
Его волосы, сросшиеся на переносице брови и тонкие усики были цвета
воронова крыла, а глаза — светло-серые. Этот контраст придавал его симпатичному лицу
странное выражение: он казался одновременно и надменным и благодушным, и многоопытным и наивным. Одет был
франтовато: замшевая куртка кирпичного цвета, белоснежная рубашка, модный
галстук с серебряной искрой. Блестящие волосы были,
как всегда, зачесаны назад. На пальце — золотой перстень с крупным камнем.
— Пламенные приветы всей компании! — бросил Джа-вад.— Особый —
Сафуре-ханум. Привет, Кябирлинский! Меджид, салют!
Меджид
осклабился:
— Привет, кот Васька. Сафура
заулыбалась.
— Наконец-то!.. А мы его ждем, а мы его ждем... Терпение у всех лопнуло.
Джавад
обернулся в ее сторону:
— Клянусь твоей
жизнью, Сафура, я так гнал машину!.. На
спидометре была сотня. Сидел в одной приятной компании, да не быть ей приятнее вашей, все бросил и
поднялся. Меня начали умолять: «Не уходи»-— и так далее. Я ответил: «Нет, сейчас с вами сидел Джавад Джаббаров, но
каждую неделю, в этот день, в этот час, он превращается в кота Ваську. Пусть сюда придет сам министр культуры, и
тот не удержит меня. Можете запереть
дверь — я выпрыгну в окно. Все равно
убегу. Говорю вам, я должен мчаться на радио».
Все засмеялись.
— Кот Васька,— сказал Меджид,— тебя давно не было, и в нашей комнате
завелась мышка.
Джавад
изобразил неподдельное удивление:
— Вот как? Почему же ты, рыжий филин, не поймал ее и не слопал?
Все
опять засмеялись. Джавад оборвал общее веселье:
— Хорошо, Сафурочка, в моем распоряжении только полчаса.
Клянусь своим сыном, у меня сегодня был дубляж на киностудии. Исключительно
ради тебя я перенес его на
завтра.
Кябирлинский
подтвердил:
— Он правду говорит, Сафура-ханум. Клянусь аллахом, я — свидетель.
Джавад
приветливо покосился на Кябирлинского.
— Вот видишь, Сафурочка? Как говорится, лгун всегда при свидетелях.
Хорошо, друзья, давайте быстренько записываться. Мне еще мчаться в школу, я
приглашен на встречу.
— Сейчас будем вас записывать,— сказала Сафура.— Через десять минут студия наша. А пока на вот
тебе текст, познакомься.
Джавад взял текст, пробежал глазами первую страницу, П£ревернул,
затем вторую, третью.
Сафура
тихо сказала ему:
—
Послушай, Джавад, тут болтают всякое... Он поднял на нее глаза.
—
Болтают?.. Что?
—
Тебе лучше знать. Говорят, будто
ты с Зарифой...
— О аллах всевидящий! — вздохнул Джавад, откладывая листочки
в сторону.— Это черт знает что такое!.. Человек из дома своего не вылазит, а о нем распускают всякие сплетни. Клянусь тебе, все — враки. Что я, дурак
— бросить жену с ребенком?.. Клянусь
твоей жизнью, Сафура,— он еще больше
понизил голос,— вчера вечером сижу дома, смотрю телевизор — раздается звонок. Жена подходит к телефону, и
вдруг я вижу, у нее начинают трястись губы. Спрашиваю: «Милая, что с тобой?» Говорит: «Возьми трубку, послушай сам». Беру трубку, слышу женский голос.
Короче говоря, какая-то особа звонит и дразнит жену: мол, имей в виду, твой муженек сейчас со мной, мы мило
проводим время, кейфуем,
развлекаемся, а тебя он, дурочку, оставил
дома. Я сказал жене: «Ну, видишь?.. Теперь убедилась сама, как люди могут врать?..
Видишь, какую напраслину возводят на невинного человека?.. Я здесь,
дома, а она что врет?.. Имей в
виду,— говорю,— точно так же рождаются и другие сплетни»: Но разве женщину
переубедишь в чем-либо? Жена
заладила одно: «Если ничего нет, люди зря не скажут». Говорит: «Нет дыма без огня. Если бы ты,— говорит,—
был у меня косой, рябой, хромой, тогда бы моя душа была спокойна.
Зачем,— говорит,— мне такой Жан Марэ, если моя жизнь похожа на ад?..» Так-то,
дорогая Сафура...— Джавад опять взял в руки
листочки.— Хорошо, пошли записываться, познакомился с текстом, каждый раз одно и
то же.
Сафура поднялась.
— Можно двигаться.
Когда они шли по коридору,
Джавад спросил:
— А где Кябирлинский?
Сафура объяснила ему, что и как.
Он
остановился:
— Нет, нехорошо
получается, Сафурочка. Он и без того обижен
богом, а вы еще так поступаете... Пожилой человек проделал такую
дорогу, явился сюда...
— Но что я могу поделать, Джавад? Он сегодня без роли.
Они прошли еще несколько шагов. Джавад снова остановился, обернулся, позвал:
— Кябирлинский! Кябирлинский! Фейзулла выглянул в коридор.
— Да, в чем дело?
— Пошли с нами,— распорядился Джавад. Кябирлинский
заспешил в их сторону. Сафура сказала, обеспокоенная:
— Я же объяснила тебе,
Джавад, у него нет роли.
Джавад, приложив
листы с текстом к стене и придерживая их
левой рукой, правой достал из кармана авторучку.
— Иди сюда, Кябирлинский, смотри! Сейчас я сделаю для тебя один фокус. Будешь не лисом, будешь
шакалом, какая разница? Лишь бы шли
одиннадцать рублей, а, хитрец? Какая у тебя ставка?
— Семь рублей.
— Семь?
Ничего. Семь рублей — тоже деньги. Как ты смотришь на шакала?
— На какого шакала?
— Слушай,
ты всегда был лисом, один день побудешь шакалом!
— Джавад расхохотался.— Ну, по рукам, плутишка?
Кябирлинский тоже улыбнулся, пробормотал:
— Да, но ведь.,.
— Ничего,
ничего, не тушуйся,— говорил Джавад, делая какие-то
исправления в тексте.— Смотри, пусть в этом месте лиса говорит: «О
шакал, оказывается, и ты здесь?!» Так...
а шакал отвечает ей: «Да,
да, лисичка-сестричка, я тоже здесь, да,
да...»
Джавад издал странный звук, подражая завыванию шакала.
Сафура смотрела на
него с укоризной:
—
Джавад, а вдруг автор скажет что-нибудь?
— Бюрократ твой автор,— сказал Джавад.— Я беру на себя всю
ответственность, пусть автор попробует пикнуть. Передайте ему, что я, Джавад
Джаббаров, считаю нужным добавить в это произведение образ шакала. Все, точка! Ясно вам?.. Так...
Где это место? Ага... вот... Лиса: «Пошли». Шакал...— Джавад несколько раз
встряхнул ручку, как термометр, и начал писать.— Значит, так... Шакал: «Вы уходите?.. Я тоже с
вами...» Так... И вот здесь еще в самом конце... «До свидания, до свидания». Кроме
того, время от времени ты присоединяешься к нам: да, нет, угу и так далее. Главное,
чтобы слышался твой голос. Ну как получилось? Хорошо? А, шельмец?.. Ой-ой,
опаздываю!.. Пошли скорее! Видишь, Кябирлинский, я, можно сказать, из
воздуха сделал для тебя семь
рублей, а ты не ценишь меня. Тебе бы
следовало на эти семь рублей угостить меня как следует в «Дружбе». Ха-ха-ха!.. Ай, чертяка!
Они
вошли в студию.
Сафура, улучив момент,
шепнула Меджиду:
— Джавад есть Джавад... Любит пошутить,
но сердце мягкое, воск, добряк. Меджид
ухмыльнулся.
— Пойду порадую Эльдара, с него причитается. Сколько лет его отец был лисом — стал шакалом.
Эльдар работал в радиостудии
помощником режиссера.
В те дни, когда у Фейзуллы была запись, он не показывался на глаза. Все знали причину. Знали,
что Эльдар стыдится своего отца, вернее, тех ролей, которые тот исполняет, звуков,
которые отцу приходилось издавать по роли.
Эльдару было
девятнадцать лет. Днем он работал, вечером занимался в театральном техникуме.
Стройный, видный, пригожий юноша. Вот только немного прихрамывал, чуть волочил левую ногу.
Все, что
зарабатывал, тратил на то, чтобы хорошо одеться. Случалось, у него не было
денег пригласить знакомую девушку в кино, но одет он был всегда, как говорится,
с иголочки, не отставал ни от кого. Лицо
строгое, серьезное, даже угрюмое. Это никак не вязалось с его
возрастом. Те, кто знал его отца, говорили: «Можно подумать, он сын
Насреддин-шаха, а не Кябирлин-ского. Эх, губит гонор человека!»
Однако Эльдар не был зазнайкой. Просто болезненно самолюбивый юноша. Ни
с кем не сближался, ни с кем не откровенничал. На работе у него был единственный
друг — Айдын. В коллективе
держал себя так, словно ждал от каждого насмешек,
издевок.
Конечно,
главной причиной этого был отец — его живая рана.
Те, кто знал больное место Эльдара, остряки, циники, такие, как Меджид, постоянно подкалывали
его.
«Послушай,
Эльдар, твой отец — Кябирлинский, почему ты
— Алескеров?»
«Не твое дело»,— огрызался
Эльдар.
«Зачем
обижаешься? Спросить нельзя, что ли?» — кривлялся
шутник.
Вот и сейчас. Меджид, войдя в комнату, где сидел Эльдар, воскликнул:
— Эльдар, поздравляю! С тебя
магарыч! Юноша, почуяв подвох, натянулся как струна. Спросил хмуро:
— В чем дело?
Всегда при виде рыжей физиономии Меджида у Эльдара мгновенно портилось настроение.
— Я пришел сообщить тебе приятную новость, твоего отца повысили.
Человек по-настоящему растет, прогрессирует. Был лисом — стал шакалом,
Эльдар,
сорвавшись с места, бросился к двери, однако Меджид оказался проворнее, успел удрать.
Девушки в комнате
прыснули, но, увидев лицо Эльдара, тотчас
примолкли.
Айдын сказал:
— Да плюнь ты на этого ублюдка! Что тебе его болтовня? Разве он человек?.. Видит, ты выходишь из
себя, вот и старается. Не обращай внимания.
Эльдар закусил губу:
—
Ничего, я с
ним сочтусь. Взял себя в руки. Успокоился.
После записи Фейзулла
поставил свою подпись в явочном листе и вышел из студии в коридор.
К нему
подскочил Меджид:
—
Послушай, Кябирлинский, приструни своего сына!
— А что он сделал тебе?
— Терроризирует меня. Сам видишь, я парень хилый, слабый, дунешь — упаду. А твой сын, слава
аллаху, тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы,
верзила каких мало. Верно говорят: велика фигура — да дура.
— Наверное, ты сам виноват. Распускаешь язык, а теперь жалуешься.
— Да что
я сказал ему? Что я сделал? Я спрашиваю: почему
у твоего отца фамилия одна, а у тебя другая? Разве за это бьют человека?
Фейзулла на миг смутился, затем начал объяснять обстоятельно, сдержанно:
— Видишь ли, сынок, у нас с Эльдаром одна фамилия — Алескеров. Кябирлинский — это мой псевдоним.
— Вот спасибо, теперь все ясно! Смотри, ты объяснил по-человечески, и я
все понял. Зачем драться, зачем ругаться?
В этот момент в коридоре появился Эльдар, приблизился к ним.
Меджид поспешил спрятаться за спину
Фейзуллы.
— Ну скажи ему,
чтобы не приставал ко мне. Не то, смотри, пойду прямо к председателю комитета.
— Эльдар, сынок,— сказал Фейзулла,— что тебе надо от него?
Эльдар не ответил. Он с ненавистью смотрел на Меджида, однако не решался тронуть его при отце.
— Ничего,
я с тобой рассчитаюсь,— процедил он сквозь зубы.
— Ну видишь! — воскликнул Меджид.— Опять угрожает. Смотри, Эльдар, я спросил у твоего
отца, он объяснил мне. А ты сразу обижаешься, выходишь из себя... Фейзулла-муаллим.— В присутствии Эльдара он всегда
говорил старику «Фейзулла-муаллим»;
однако в этом обращении скрывалась
ирония.— Фейзулла-муаллим, не обижайтесь, пожалуйста, но меня очень удивляет,
что это за мода — артисты берут себе
всякие псевдонимы: Араблинский1, Кябирлинский... Он говорил абсолютно серьезно, даже на губах его
не было усмешки, только в глубине глаз светился бесовский огонек.
Эльдар понимал: Меджид издевается. Как ему было ненавистно его лицо, весь его облик — эта
рыжая челка, рыжие брови, круглые рыбьи глаза без ресниц, эти редкие золотистые
волосики на обвислых щеках (у Меджида даже торчащие из носа волосы были рыжие), эти три золотых зуба спереди, эти просвечивающие оттопыренные уши, эти
пухлые руки с короткими толстыми
пальцами. Эльдар видел грязь на его белом воротничке.
Фейзулла
ответил простодушно:
— Когда-то было
принято: каждый брал себе какой-нибудь
псевдоним.
Бегающие глазки Меджида иногда встречались с глазами Эльдара. Каждый
хорошо понимал, что думает, что чувствует другой. Эльдар кипел от негодования. Что
касается Меджида, он давно
не получал такого удовольствия: здорово он дурачит
Кябирлинского прямо в присутствии его сына! Вернее, Кябирлинский в своем
простодушии сам выставлял себя в глазах Эльдара и его недруга.
Бессильный что-либо сделать, Эльдар от стыда готов был провалиться сквозь
землю.
А Фейзулла
продолжал объяснять, ни о чем не догадываясь:
— Да, каждый
взял себе какой-нибудь псевдоним — Араблинский, Агдамский, Сарабский...1 Меджид подсказал тихо:
— Кябирлинский.
— Подлец!.. Негодяй!..— взорвался Эльдар.— Я тебе дам сейчас!
Фейзулла изумленно смотрел
rfa сына:
— Что с тобой, Эльдар? Ты что кричишь? Что он
сказал особенного?
— Как что? Или ты с Луны свалился?.. С Марса?! Неужели не
понимаешь?
— Нет!
— Впрочем, лучше тебе не
понимать! Эльдар махнул рукой и пошел прочь. Из студии вышел Джавад.
—
Хорошо, будьте здоровы, я побежал.
— Джавад, дорогой, тебе в какую сторону? — спросил Кябирлинский.— Может, меня захватишь? Джавад
на миг задержался.
— Клянусь, спешу. А то бы с удовольствием...— Он сделал еще несколько
шагов, повернул голову.— Хорошо, пошли, подброшу до Баксовета.
— Вот спасибо!.. Оттуда я сам поеду... Когда они, спустившись вниз, проходили
по вестибюлю, кто-то позвал:
— Кябирлинский!
Кябирлинский!
Фейзулла обернулся. К ним бежал помощник режиссера из
телестудии Мамсд. Поздоровался с Джавадом, схватил Фейзуллу за руку:
— Сам
аллах послал тебя мне, Кябирлинский! Ты свободен
вечером?
— Нет, а что?
— У тебя спектакль?
— Спектакля нет, но я
занят... Мамед перебил его:
— Значит, так...
В приказном порядке! Дело свое перенесешь
на завтра. У нас вечером спектакль. Садык заболел. Надо заменить
его.
— Не
могу... У меня...
— Могу, не могу — ничего не знаю. Пойми, мне же голову оторвут.
— Мамед, ты
знаешь, как я тебя уважаю. Но у меня вечером
кружок.
— Во сколько?
— В семь.
— Значит, так... В восемь я тебя отпускаю. Перенеси свой кружок на один
час. Соберетесь позже. Что особенного?
Джавад был уже у выхода. Спросил:
— Кябирлинский, ты едешь? Имей в виду, ждать не буду. Я спешу.
— Еду, еду! —
откликнулся Фейзулла, сказал Мамеду: Хорошо, Мамед, не могу отказать тебе. Но
ведь мне надо подготовиться. Роль большая?
— Слушай, э, какая там роль?! Одна-единственная фраза. Значит, так... Ты почтальон, входишь
в квартиру, говоришь: «Принес вам письмо».
Вот и все. К чему здесь готовиться? Слава аллаху, ты сорок лет в
артистах. Только прошу тебя, Кябирлинский, смотри не подведи, иначе мне голову оторвут... Значит, так... В шесть ты
будешь здесь.
._
Хорошо, не беспокойся, Мамед. Раз
дал слово —
приду-
_
Браво, молодец! Живи сто лет! Ты у нас единственный.
Была бы пара —
запрягли бы в арбу. Ха-ха-ха! Не обижайся, Кябирлинский, это шутка. Я ведь люблю тебя, ценю. Ты моя
честь!
— Спасибо на добром слове.
Мамед был уже на пути к лестнице, обернулся, крикнул, прижав ладонь к голове по-военному: