Самед
Вургун
Отрывки из
поэмы
Coryright – Самед Вургун, в двух томах.
Госиздательство художественной литературы Москва, 1958
Copyright – Перевод на русский язык.
Азернешр, 1976
Перевод
– А. Адалис
...Бывал ли ты,
приятель, на Мугани?
Пешком ли шел, твердя
старинный стих
О жителе высоких гор —
джейране?..
Дремал ли ты на травах
луговых?
«...Вдруг оторвавшись от земли,
как птица,
Как тетива напрягшись,
он стремится
Трепещущей стрелой...
Остановиться
Уже нельзя, — ты
пролетел, джейран!
Ты полюбил от века
наши земли,
С моим народом дружен
не затем ли,
Что здесь — любовь?..
Ты нашей просьбе внемли,
Не покидай родной
предел, джейран!
Смысл поговорки
дедовской понятен:
Турач в полете —
говорится — знатен,
А на бегу — джейран...
О, как ты статен!
Не я — народ тебя
воспел, джейран».
Иду один Муганью
неоглядной...
Над лужей дождевой
склонились жадно
Дитя и мать —
джейраны. Мне отрадно:
Тебя спугнуть я не
успел, джейран!
Приходит осень...
Вихри пыли вьются,
Бушуют ветры, злые
ливни льются...
Когда тесней в одну
семью собьются —
Согрет меж сотен
братских тел джейран!
Старейшему стоять на
страже надо, —
Кто бродит в десяти
шагах от стада,
Враг или друг?.. Не
волчья ли осада?
Когда придется, будет
смел джейран!
Будь добр, охотник! В
эту степь — ни шагу:
Убийством не пятнай
свою отвагу,
Вели не злу ей
послужить, а благу! —
Мне прямо в сердце
поглядел джейран!
***
В степи недолги весны.
Лето строже,
Суровее...
Шаир,
ашуг, певец,
Поэт, влюбленный в родину,
настрой же Старинный саз!.. Дней десять — и конец... Восток — в багрянце, в
розовых разливах, — Мугани нашей взором не обнять...
Весенней песней
турачей ревнивых
Я растревожен, я
пленен опять!
Зеленые скатерки под
кустами,
Их вышивку, их бархат
оцени...
Что будем жить не
вечно, знаем сами, — Гармонией наполним наши дни!
Поэзия и жизнь должны
бы слиться...
...Но ветерок дохнул
огнем — точ-в-точь
Из печки
раскаленной... Пот струится,
Рубаха мокнет... И шагать невмочь.
О, все нутро Мугани просит влаги,
И свежести весенней жаждет грудь!
Горячка, сушь — и снова степи наги...
В них добрый лекарь
должен жизнь вдохнуть!
В Мугани — лето. Черен
воздух тяжкий,
И мертвенно лицо
солончака.
Сухая степь рвет на
себе рубашку
В отчаянье... А было
так — века.
Я про себя шепчу:
«Бедняги деды!
Здесь вечно был
пожар...» И странно мне: Селенья, люди — все от пепла седы,
В уныло-сером,
медленном огне...
Бедняги деды!.. Вы
хлебнули горя,
Но ваша слава старая в
цвету:
В пустынях серых
пепельного моря
Воспели вы отчизны
красоту!
Муганские и мильские
становья
Любовь к отчизне
строила в огне...
Ты мстила за отцов,
любовь сыновья,
В грозе и буре мчалась
на коне!
В степных палатках
трудно и сурово
Ты воинов растила —
сберегла!
Разбить и уничтожить
рать Хосрова
Ты жителям землянок
помогла;
Царя царей, скакавшего
сквозь степи,
С кровавого пути
свернула прочь;
Иранское его
великолепье
И жадные глаза покрыла
ночь...
Томруз его окликнула: «Потише!
Ты жаждал, царь?
Напейся допьяна!»
...И голову владыки
поглотивший
Бурдюк был полон крови
— не вина...
Но прошлое скрывается
в тумане...
Закат...
Вернемся к нынешней
Мугани.
* * *
Вновь солнце
наряжается в багрец,
И облака
прозрачно-розоваты...
Земля и день
простились наконец...
Что затевает рой теней
крылатый?
В безмолвие вся степь
погружена.
Так далеко до города! Селенья
Разбросаны так редко!
Тишина
Такого одинокого
забвенья...
По одному — деревца у
канав.
И всадник-ветер в этом
поле диком
Куст терна вырвал с корнем и, погнав
Незримого коня, умчался с гиком...
Сворачивают тропы
вкривь и вкось,
И пешехода путают. Но
где-то
Гудит далекий поезд...
Поднялось
В груди тепло, — вдруг
сердце обогрето
Живым дыханьем
шумных городов!..
Кругом огни... Встает
Мугань другая,
Мугань в алмазах, в
роскоши садов, Созвездиями частыми сверкая!..
Стальные руки
протянулись к ней,
Асфальтовые реки
плавно льются,
Машины, поезда...
Шумней, сильней
Пусть люди говорят,
поют, смеются!
Зеленые
поселки-городки
Открыто
улыбаются... Закаты
Блестят, как
шемахинские платки,
Поля, как море, — чуть
голубоваты...
Моторов рокот в синеве
денной...
Людской поток
стремителен и весел…
Земля, как
исцелившийся больной, —
Всего ей надо — шума,
смеха, песен!
Игре подобна юная вода
Живой, артериальной, чистой крови, —
И солнце радо не
чинить вреда
Земле, обретшей силу и
здоровье!..
Эй, сердце!.. Не
пьяней, в себя приди,
От сладкой чаши
оторваться в пору:
Тот день не наступил,
он — впереди...
И моему ли он
предстанет взору?
* * *
«Стой, Толя, здесь! Я
— дальше без забот.
А ты гони обратно и не
сетуй...»
Водитель недоволен.
Пешеход,
Романтиками
издавна воспетый,
Далеко, говоришь ты,
не уйдет?..
А все ж простимся у
землянки этой!
...Отар овечьих
сколько! Стар пастух,
Высокий, как чинара, в
бурке пыльной,
Взор соколиный весел —
не потух,
Но седина в бровях...
Вот смотрит, не мигая,
звездам в очи
И ждет от неба правды
и добра,
Впивая откровенье
чистой ночи.
Раскрылась книгой...
Тонкий свет струят Небесные светильники на строки, —
И белые столбы лучей
стоят...
А все же — тьма! И
холодок жестокий.
И путника в степи —
ни одного.
И волчий вой. А воздух
все жесточе.
В безмолвии все
живо... Все мертво.
Он дует мне в затылок,
ужас ночи!
Он словно пролетел по
волосам...
Но мой старик достал
былья и щепок —
Разжечь костер.
Теперь
я вижу сам,
Что
значит степь!..
А
он спокоен, крепок.
Из маленькой землянки,
тьмой одет,
Гляжу я, затаясь, на
мир пустынный;
Вот скатертью ложится
лунный свет,
Глядится небо в
зеркало равнины.
Лишь братское дыханье
пастуха
Повинно в той волшебной
перемене,
Что вновь Мугань мила
и не глуха,
И не слепа, и выглядит
весенней!
Земля моя родная!
Далеко
Ты вся раскрыта в
ясности подробной!
Луна все ярче. Небо —
молоко.
Даль светится улыбкой детства доброй...
Я слышу вас, родные
журавли, —
Курлычите, летя над
головою;
Делили вы беду чужой
земли,
Застигнутые бурей
роковою.
В Багдаде было пламя,
кровь и плач,
Ломила крылья смертная
усталость:
Тот черный мир, он —
жертва и палач,
Там добрым птицам
места не осталось...
Летите же! Летите же
сюда...
Вы голодны? Спуститесь
к полным чашам: Мугань большая рада вам всегда.
Ни трав, ни зерен нет
в Багдаде вашем!
А что Иран?.. Как
полуденный свет,
С его земли померкшей,
исхудалой
Сошел румянец, юной
славы след —
Блеск Зороастра
золотой и алый...
* * *
...Когда «грядущее»
произношу я вслух,
Я вижу мир добра, —
там вольной воли дух
Не беззаконием —
законом стал давно
И право каждому
рожденному дано
На вдохновение,
свободное... Народ Освобожден уже от множества забот.
Хлеб вырастить, металл
достать из-под земли
Там будто и не труд...
Порядок навели
В стихиях, в
климатах... И вечная весна,
Как осень южная,
плодов полным-полна! Здоровье, молодость — привычка долгих лет, Лиц увядающих и
тел нескладных нет.
В легендах — тысячи!
Довольно и двухсот!
Двадцатилетие — вот
самый верный счет:
Сомкнутся кронами
плодовых рощ ряды,
Мугань наполнится
дыханием воды,
Сухой костяк земли
живая плоть зальет...
О край грядущего! Он
вдаль меня зовет.
Там будет застлана
безводных склонов сушь
Зеленым бархатом... Ни
засухи, ни стуж!
Убрался в прошлое
болезней желтый рой:
Глядишь — с
праправнуком плечом к плечу герой.
Там, крепость прежнюю
и силу потеряв,
Смерть не бесчинствует
— лишилась царских прав.
Улыбка нежности,
крылатый добрый смех,
Прогулки, чтения... Все
рады видеть всех!
Но где скрываются
грядущего творцы?
Где море музыки,
плавучие дворцы?..
Землянки вижу я сейчас
перед собой,
Где змей, тарантулов
полно в степи сухой...
Мелиораторов, ночующих
в шатрах,
Слегка знобит еще
пустынный, древний страх...
В палатках лагерных —
невнятный, сонный бред
Лесорассадчиков...
Не
так уж много лет
В края «грядущего»
осталось им идти!
Зачем нам тысячи?
Довольно двадцати.
Но здесь — простой
пастух... Уже видений нет. «Прощай... Спасибо, друг. И скоро ли рассвет? И где
Кура, скажи?»
Он смотрит в степь,
потом
С улыбкой — на меня:
«Вон тем иди путем,
Где прямо пред тобой
Полярная звезда:
Над самою Курой она
горит всегда...»
* * *
...Меж серых гор и в
мареве степей,
В пустыне знойной
вдаль она течет, —
Но рвется, как мое, к
любви своей
Неведомое сердце
темных вод...
Молчать ему,
мятежному, невмочь!
И стонет по ночам моя
Кура...
Тигрицей, прорычавшею
всю ночь,
Кладет на лапы голову
с утра.
То мчаться белоконным
табуном,
Разбив свои оковы, ей
не лень,
То, стиснута в ущелье роковом,
Заплачет, как
молоденький олень...
Но ты ее понять, поэт,
сумей:
Виновны не русло и не
вода,
Не сердце ли земли
родной своей
Хранит в себе Кура — и
тем горда?
В нем память всех
событий и эпох,
В нем молнии живут,
гремят грома...
Но слышится порой
невольный вздох Замолкшего певца, — и ночь нема.
Молчанию Куры тогда
внимай,
Печальна и светла она
течет, —
А зеленоголовым уткам
— рай,
Касаются крылом
прозрачных вод...
И снова замутится, потемнев...
Фазаны разлетаются,
крича,
И прочь бежит, олень,
почуяв гнев
Реки, сказавшей злое
сгоряча!
О, берег дорогой,
зеленый луг!
Три дуба и дымящийся
костер...
Затих и поседел ваш
старый друг,
Но помнит вас и любит
с давних пор.
О, кто вас так
влюбленно воспоет?
* * *
Скоро звездам время
выйти в вышине,
С поля женщины уходят
в тишине, «Оставайтесь!» — Кто-то добрый просит их, —
То грудной, глубокий
голос недр земных.
И земля, почти как
небо, широка,
И поля темнеют, словно
облака;
Месяц с краю выплывает
и глядит
С тайным умыслом
каким-то... Старый вид!
Но в широком, смутном
поле, полном сна,
Только хлопок, хлопок,
хлопок... Новизна!
Потерял я все дороги,
все пути...
Где, в какой я части
света? Разбуди!
Вот стою, почти
поверив: это сон,
Я обманут, в царство
детства унесен...
Никогда я полумрака не
любил,
И особенно в безлюдье
мучит он!
Но откуда новый образ?
Как ты мил,
Образ юных
устремлений, добрых сил!
Нет, не сказка, не из
старых ты времен...
Это — девушка живая,
это — явь!
Почему одна так поздно
средь полей?
Вот, нечаянно «чужого»
увидав,
Словно лань,
насторожилась, жутко ей...
Белый шелковый платок
на голове...
«Кто ты, дядя?»
«Не
пытай, мое дитя.
Я — прохожий, а другой
не верь молве:
Будет страшно!» —
отвечаю ей шутя.
«Нет, зачем? Я не из
робких! — говорит. —
Ты — охотник? Иль
обманчив этот вид?
Где добыча? Ведь полно
кругом села
Доброй дичи! Здесь
охотник был бы сыт!»
И смеется, как
ребенок, весела...
Хороши сиянье взгляда,
блеск чела!
«Повидал я, дорогая,
все окрест,
Я с утра на добрых
землях ваших мест...»
«На заре свежо
спросонок и темно,
Птицы спят, — а мы не
спим уже давно!
Мы даем посевам воду
на полях!
Мы в любое время года
на полях!
Даже в зиму из-под
снега — хлопок-снег Выбирать велит погода на полях!
В зной осенний
полуденный и в мороз
Хлопок — радость для
народа на полях... Неохота ни хворать, ни уставать —
Здесь здоровая природа
на полях!
Уважает победительниц
народ:
Нам раздолье и свобода
на полях!»
Свет струится из
смеющихся очей...
От джейрана я не ждал
таких речей!
А джейран, передохнув
и помолчав,
Вдруг лукавый
обнаруживает нрав,
Добродушно и
застенчиво корит.
«Почему, — она с
упреком говорит, — Городских вы только девушек пока
Наряжаете в красивые
шелка?..»
«Неужели платья
шелкового нет, —
Сокрушаюсь, — у царицы
наших лет?
Неужели вечно в
ситцевом, дитя?»
«Я шутила! Вы не
верьте... Я шутя...
То в одном, — где как
прилично, — то в ином;
Если праздник — в
самом тонком шерстяном,
Пригласят меня на
свадьбу — я в шелку!
Что глядите? Не
тревожьтесь, я не лгу».
Светлой жизни глубина
в ее глазах...
Ей неведом тот
холодный, древний страх...
Не знавала
безысходных, черных дней,
Черной доли — доли
матери моей!
Ей ведь не был
колыбелью нищий край,
Не сгорал при ней
отцовский урожай,
И при ней не
становилась никогда
Беспощадным белым
пламенем вода!..
Я гляжу, как
потрясенный волшебством,
А слова — о
повседневном, о простом!
Я в краю, где молодая
красота
И одета, и умыта, и
сыта!
Не миражей одуряющих
угар,
Не взыванья
громогласные фанфар,
В ясном море чистоты и
тишины —
Безграничное величие
страны...
Здесь и мыслям и
словам не до игры, —
Проплывают сквозь
сознание миры...
«К нам направили
машину, есть молва, Неизвестно, это правда иль слова?»
«Трактор, что ли?»
«Нет,
получше, посильней:
Мигом хлопок соберет
со всех полей!»
«Есть такая», —
говорю...
«А
какова?
Что ей руки заменяет?
Чем жива?»
«Неустанна! Ей на
пользу каждый час!
Вскоре будет, я уверен, здесь, у
вас». «Различает ли машина, дай ответ,
Где коробочки раскрылись, а где — нет?» «Только спелые снимает, отобрав,
Человечий у машины
этой нрав;
Тонко чует — и ее не
обмануть, —
Меж хорошим и дурным
находит путь!»
...Как хохочет
собеседница моя!
Звонко-звонко, силы
сердца не тая...
Вот взлетит она от
счастья, берегись,
Оторвется от земли — и
прямо ввысь!
«Помни, дядя,
понапрасну не суля,
Как обрадуются люди и
земля!
Пусть машина приезжает
поскорей,
Ловко, ловко здесь
работать надо ей;
Нам подарит много
времени она,
Вырабатывать ей
надо... времена!
Дни, что хлопку
постоянно мы должны,
Для другого, понимаешь
ли, нужны:
Строить, красить будем
новые дома,
Где и лето всем на
радость и зима;
Можно — цветом под
сальянский абрикос, Можно — крыши вырезные под укос!
Нам плодовые сады
разбить пора
И дороги, что белее
серебра;
По краям и на
развилках — цветники,
Точно в меру высоки и
широки!..
Та машина пусть
подарит нам, как друг,
Время, время для
познания наук!
Если б только каждый
здешний старожил
Хоть один бы камень
прочно уложил,
Быстро город вырастал
бы из села!..
Ничего, что в городах
я не жила...» —
Мне в лицо взглянула
пристально, и вдруг
Свел ей брови — крылья
ласточки — испуг.. «Кто вы, дядя?.. Вы знакомы будто мне?..
Ваш портрет у нас
давненько на стене...
Вы — поэт! Вы
подбираете слова...
Напишите вслух о том,
что я права!
Вам не трудно все
связать и развязать, — Почему бы вам о хлопке не сказать?..»
Шли недели, шли
месяцы, годы...Опять
Мне случилось в селе
Салманлы побывать. Занимался рассвет... Средь осенних низин
Я прошел на знакомое
поле один.
Соревнуясь, три группы
работали там Хлопкосборщиц, склонявшихся к белым кустам.
Были сумерки утра, и в
смуглом огне
Горизонт... Но стихи о
весенней луне
И вечерние сумерки
вспомнились мне...
Я слыхал — голоса
молодые звенят:
«Скоро снег! Урожай
небывало богат,
До последней коробочки
должен быть снят!»
Встало солнце, и
вскоре не стало росы...
Я добрел до синевшей
вдали полосы,
Где бахчи... Не
поймешь, как летели часы! Возвращаясь, шагов не прошел тридцати — Хлопкосборщиц
опять повстречал на пути,