Юсиф Везир Чеменземинли

ДЕВИЧИЙ РОДНИК

роман

Copyright – Азернешр, 1973

Copyright – Азернешр, 1985., с изменениями.

Перевод С. Беклярбековой.

Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

В клубе работников просвещения Ахмед должен был сделать доклад о начале зарождения цивилизации. Он прочел большое количество книг, взял необходимые выдержки.

Помимо того, ему необходимо было ознакомиться и с трудами, написанными по истории цивилизации, с фольклором, историей нравов и обычаев, и с многими путешествиями западных и восточных авторов.

Просиживая долгие часы в Ленинской, фундаментальной Университетской библиотеках и библиотеке имени Сабира, Ахмед досконально изучал вопрос.

Как-то раз одна из взятых в читальном зале книг приковала к себе его внимание. То было произведение некоего Чопо, написанное об улусе «Ель»¹ и в середине XIX века переведенное на европейские языки.

Раскрыв книгу, Ахмед с глубоким интересом погрузился в чтение.

ДЕВИЧИЙ РОДНИК

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

«Сегодня последний день лекций» - восклицал каждый с чувством живейшей радости. Молодежь, вереницей стекающаяся со всех сторон кабиллы², столпилась в саду. Кебусей явился туда раньше нас.

«Где вы, философы?» - вопрошал он с легкой иронией, намекающей на наше опоздание.

Улыбающееся лицо учителя обезоруживало. Усевшись на пень срубленного дерева и указывая на собранные на траве кирпичи, Кебусей начал:

- Вы заканчиваете ваши лекции этими кирпичами. Сюда занесена вся история общины Петуха. Вам необходимо ее знать. Вместо расстилающейся перед глазами цветущей местности здесь некогда была голая равнина. Основателем общины, первым заселившим эти края, был мидиец Джамасп. Его биография - история возникновения общины. Он сам занес эти записи на кирпичи. Теперь Джейнис прочтет, а вы послушаете их содержание. Однако я должен прибавить, что Джамасп был заратусцем, но, восстав против некоторых законов Заратустры, вынужден был покинуть родину.

После этих слов, подозвав друга моего Джейниса, Кебусей попросил его приступить к чтению. Джейнис считался одним из лучших учеников. Он отлично разбирался в клинописи. Обычно он заносил на кирпичи заметки учителя.

Подняв первый из выстроенных в ряд кирпичей, Джейнис начал:

- Аурамазда!³ Кто наиболее предан тебе?

Аурамазда ответствовал:

- Наиболее верные, наиболее преданные мне - чистые помыслом, чистые речью и чистые деяниями!

- Сотворивший мир, зримый очами, будь пречист!

- Аурамазда, какие деяния наиболее благи?

Аурамазда ответствовал:

- Наиболее благие, наиболее угодные деяния - суть орошение безводных земель, насаждение зелени, построение мостов и уничтожение вредных насекомых!

- Сотворивший мир, зримый очами, будь пречист!

- Аурамазда, что нарекла земля?

Аурамазда ответствовал:

- Земля нарекла: возделывающий меня возрадуется, воздержавшийся - опечалится. Когда рассыпают пшеницу по земле, дивы сердятся, когда пшеница прорастает, дивы гневаются, когда пшеница колосится, дивы в ярости разрываются.

- Сотворивший мир, зримый очами, будь пречист!

- Аурамазда, кто является пособниками дивов?

- Пособниками дивов являются кочевники - они не сеют и топчут чужие посевы.

- Сотворивший мир, зримый очами, будь пречист!

- Аурамазда, суше, воде, воздуху, огню и всем «женхам»⁴ поклоняюсь и чту, ибо они твои!

- Сотворивший мир, зримый очами, будь пречист!

- Аурамазда, какая земля наиболее благословенна?

Аурамазда ответствовал:

- Наиболее благословенна земля там, где человек строит свое жилище. Наиболее благодатный край - край, где пребывают женщины, дети и стада! Наиболее счастливый край - край, богатый нивами, зелеными лугами и плодовыми деревьями.

- Сотворивший мир, зримый очами, будь пречист!

- Аурамазда, какое творение наиболее священно?

Аурамазда ответствовал:

- Наиболее священное творение - петух, ибо он возвещает наступление утра⁵. Наиболее священное животное - собака, ибо она охраняет вас от кочевников-туранцев.

- Сотворивший мир, зримый очами, будь пречист!

- Аурамазда, что является началом зла на земле?

Аурамазда ответствовал:

- Началом зла, омрачающего землю, являются сонмища сотворенных Ариманом чудищ тьмы: дивы, андыры, несы и чоры. Омрачают землю холод, тьма, недуги и кочевники.

- Сотворивший мир физический, будь пречист! Аурамазда, святейшего Заратустру, свет, воду, огонь, сушу, воздух, плодовые деревья, «женхи», перепутья, силу чту и преклоняюсь, ибо они суть твои!

- Сотворивший мир, зримый очами, будь пречист!

Тут Кебусей остановил Джейниса.

- Дети мои, - сказал он, - Джамасп заимствовал эти мысли из книги Заратустры «Авеста». Что он был заратусцем, я вам говорил, однако, не соглашаясь с некоторыми взглядами, изложенными в «Авесте», он не распространяется о них. Огнепоклонники были дуалистами, они верили в существование двойственного начала в мироздании и Джамасп был сторонником этого. Но Джамасп не вторгается в недоступные восприятию мысли сферы. Принимая мир, как явление материальное, он ищет пути к счастливой безоблачной жизни.

Питая отвращение ко многим толкованиям, внесенным в «Авесту» магами⁶ или атырванцами⁷, он отходит от них, что и служит главной причиной ухода его с родины.

Мы пройдем мимо записок Джамаспа, направленных против атырванцев: они длинны и не имеют отношения к нашей жизни. Представляющие подлинный интерес места записей связаны с биографией Джамаспа. Этим-то мы и займемся.

Пробежав глазами кирпичи, Кебусей отложил часть в сторону и, просмотрев остальные, обратился к Джейвису:

- Начни отсюда!

2

Джейнис продолжил:

- Отец мой был хранителем огня, выходцем с Мугани. Ребенком он прислуживал при храме и в то же время учился. Благодаря усердию и познаниям, высказанным им при толковании «Авесты», главный жрец берет на себя труд помочь ему завершить образование. Затем ему дается разрешение на совершение религиозных обрядов и церемоний. Исполняя лет пять эту должность, он назначается главным жрецом Суракханского храма, и, наконец, будучи назначен руководителем Атыргюшаспского храма в Джеза, остается там в течение семи лет, женится на своей сестре и от этого брака у него родятся сын и дочь.

Но он не переносит климата Джеза и начинает болеть лихорадкой. Заслышав об этом, главный жрец Хамадана приглашает его к себе.

Спустя год после переезда отца в Хамадан, появляюсь на свет я.

Так как духовное звание считается наследственным, я следую по стопам отца. Ребенком вступив в храм, становлюсь прислужником: чищу золу в огнехранилищах, таскаю дрова и подметаю храм. Попутно, в свободное время, учусь у отца чтению.

Первоначально я приступаю к прохождению «Зинда»⁸.

Отец был очень доволен моим усердием.

Я умею также заносить письмена на свежеслепленные из глины кирпичи.

Мне исполнилось семь лет. Я должен был пройти обряд очищения и посвящения.

Ранним утром, облачив в белые одежды, меня повели в храм. Там, кроме меня, было еще несколько мальчиков тоже в белых одеяниях. Нас собрали вместе.

Во главе с атырванцем Шизом мы вошли в храм. Шиз был необычайного вида высокий мужчина с длинной худой шеей. При движении полы его широкой одежды, развеваясь, подымали вокруг себя бурю.

Огонь в огнехранилище пылал. Жрец стоял, прикрыв половину лица паитиданой⁹, по одну сторону от него, на камне, именуемом арвидж, были разложены мясо, плоды, молоко и многочисленные, предназначенные для сожжения благовония и травы, ветви Хомо¹⁰ и Драона¹¹. По другую - возвышалась прислоненная к махуру¹² барессма¹³.

Мы приблизились к жертвеннику. Шиз расставил нас полукругом вокруг огня. Все в глубоком молчании разглядывали жреца.

«Во имя пресветлого, пречистого, светозарного, всемогущего, великого, великолепного Аурамазда», - начал жрец высоким тонким голосом. Служба тянулась томительно долго. Мы изнемогали.

Паитидана при чтении молитвы на лице жреца колыхалась, вызывая наш смех. Шиз делал отчаянные глаза, призывая нас к порядку и сосредоточенности.

Наконец молитва была окончена.

Подняв находящиеся на арвидже жертвоприношения, жрец окропил их святой водой и, поставя перед собой, вновь приступил к чтению молитвы.

Закончив, он осенил расставленные перед ним мясо, молоко, плоды и предназначенные огню благовония и травы, присоединив к ним ветви Хомо и его соки.

Покончив с этим, жрец приподнял с лица паитидану и, положив в рот кусок мяса, жестом пригласил правоверных приступить к трапезе. Схватив баранью ляжку, Шиз с остервенением принялся уничтожать ее.

О детях никто не вспомнил. У нас текли слюнки. Один из мальчиков, не утерпев, дернул Шиза за полу и попросил кусочек мяса. Рассерженный Шиз швырнул одну из обглоданных им костей мне, а другую попросившему мяса ребенку. Оглянувшись по сторонам, я незаметно кинул кость под алтарь. Увидя это, Шиз взбеленился.

Когда все мясо было съедено, правоверные набросились на плоды и, быстро пожирая взятое, вновь и вновь протягивали руки к арвиджу.

Сидящий рядом с Шизом мальчик еще раз потянул его за полу. Шиз, оттолкнув, сунул ему в руки огрызок яблока и стал при этом зло поглядывать на меня. Я насупился. Я был до того зол и сердит, что с нетерпением ожидал окончания обряда.

К сожалению, богослужение не могло завершиться пока не будут съедены все приготовленные яства. Наконец, с едой было кончено. Опустив паитидану, жрец прочел молитву. Последовал обряд Хомо. Находящийся по правую руку жреца атырванец, взяв ветви Хомо, продел их сквозь девять отверстий особого сосуда и, собрав стекающий сок в круглую чашу, подал жрецу.

Подняв чашу и воздев руки, жрец провозгласил молитву во славу Хомо.

Едва закончилось богослужение, как Шиз опоясал нас ремнями, именуемыми «кости», - то был символ посвящения нашего в огнепоклонники.

Жрец прочел предлинное наставление и поручил нас Шизу.

До пятнадцатилетнего возраста человек этот, являясь нашим духовным отцом, должен был воспитывать нас ревностными огнепоклонниками, а между тем, с того мгновения, как он, подобно голодному волку, жадно и торопливо набросился на баранью кость, сердце мое отвернулось от него.

3

В последний месяц зимы, в годину лунного затмения, мать моя скончалась. Тело ее понесли в дакхму¹⁴.

Дакхма с четырех сторон была обнесена высокой каменной оградой. Детей туда не впускали. Незаметно проскользнув средь огнепоклонников, я вошел внутрь и спрятался меж собранных в груду скелетов. На ограде в громадном количестве сидели пернатые хищники: коршуны, соколы и орлы. Огнепоклонники внесли обнаженный труп матери и, положив на каменные плиты, удалились. Сотни птиц, налетев со всех сторон, принялись терзать ее тело; когда же огромный, начавший менять оперение сокол, взгромоздясь над ее головой, принялся выклевывать ей глаза, я не выдержал и громко вскрик­нул. Ворота дакхмы приоткрылись, сторож просунул голову, боязливо огляделся по сторонам. Увидев меня, он не поверил глазам. Сперва он отпрянул, но затем, войдя с одним из атырванцев, вывел меня из дакхмы. Вспомнив положение матери, я залился громким плачем. Вдруг предо мной вырос Шиз, заметив, что я смотрю на него, он пребольно схватил меня за ухо.

- Иль ты не знаешь, что вход в дакхму детям запрещен? - прошипел он.

Я молчал.

Тогда он раза два ударил меня по голове и я, толкнув его в грудь, вырвался и побежал домой.

На следующий день я не пошел в храм и все плакал, бродя вокруг дакхмы.

Вечером отец, подозвав меня, привлек к себе и заговорил тихим голосом:

«Сын мой, смерть подвластна Ариману. Проявляя слабость перед ее лицом, мы тем самым радуем дивов. Будь же тверд и стоек. Чтоб разгневать дивов, старайся выглядеть неомраченным.

В течение трех дней, оставаясь беззащитной, душа твоей матери обречена на блуждание и лишь после трех дней, представ перед судилищем, она перейдет под покровительство Солнца. Пользуясь ее беззащитностью, дивы в продолжение этих трех дней будут всячески стараться похитить душу бедняжки и вот, чтобы отогнать их, ты должен развести огонь на месте ритуального омовения и дивы не посмеют приблизиться к ней, ибо они страшатся света. И это-то, сын мой, будет полезней и лучше, чем проливать слезы».

Вместе с сестрой моей, Жиндукт, мы отправились к месту омовения и развели огонь. До утра мы поддерживали пламя, не давая ему угаснуть.

Жиндукт нездоровилось. Видно было, что помимо смерти матери ее точит и иное горе. Устремив взор на пламя костра, она была погружена в горестное раздумье.

Временами ноздри ее тонкого носа трепетали, слезы застилали глаза.

Мы сидели рядом на камне у костра. Глядя на сестру, я забыл о собственном горе. Казалось, я очнулся от тяжелого сна.

Горе Жиндукт возбуждало во мне острое участие и любопытство.

- Жиндукт, - проговорил я тихим голосом, - я чувствую, что помимо общего горя у тебя иная печаль. Во имя Заратустры, откройся!

Жиндукт приподняла голову и, изумленно взглянув на меня, вновь опустила.

На этот раз она разрыдалась. Поднявшись с места, я отер ее слезы. Припав головой к моему плечу, она наконец затихла.

Тогда, выждав немного, я обратился вновь:

- Жиндукт! - молил я, - хоть я и младше, все ж я твой брат, не мне, так кому же узнать о твоей печали?

Глубоко вздохнув, Жиндукт проглотила рыдания.

- О, горе мое безмерно и быть может непоправимо! - сказала она глухо.

- Существует ли неизлечимая боль?

- Как видишь, существует! - И, умолкнув, она взглянула на меня.

В ее глазах я прочел причину ее печали.

- Наш отец женится? - быстро спросил я. Жиндукт в ответ зарыдала. Я задумался. По закону Заратустры, женитьба на сестре и дочери почиталась святым и богоугодным деянием. Согласно закону, Жиндукт должна была стать женой отца. Я долго думал. Сначала законы Заратустры, окружив плотной стеной, наступали на меня. Я не мог найти выхода. Но поняв, что я всего лишь четырнадцатилетний мальчик, почувствовал свое бессилие и закипел горестью и гневом.

Прижавшись друг к другу, мы так до утра просидели у костра. Пение петуха нарушило наше молчание, поднявшись с места, мы отправились домой.

4

Старший брат мой, Эйзедасп, был жрецом в одном из провинциальных храмов. Раз он прибыл в Хамадан.

Лишь позже я узнал, что он приехал с целью женитьбы. И Эйзедасп имел в виду Жиндукт. Жиндукт знала это. Брат сделал ей предложение и получил отказ. Все это Жиндукт рассказала мне, решительно заявив:

- Ни за отца, ни за брата я не пойду. Пусть будет, что будет!

Я был бессилен дать ей совет. Я верил в святость закона и не мог найти выхода.

Жиндукт мыслила иначе. Ей не было дела до религии. Она не ведала законов и ей была безразлична их преложность или непреложность.

Отец знал это и последнее время усиленно старался познакомить сестру с основными положениями законов, читал выдержки из «Зинда» и «Авесты» и разъяснял их. Приводя при этом потрясающие примеры, он старался показать страшную участь, постигающую непокорных святым велениям.

Раз открыв «Вендидату»¹⁵, он прочел: «Согласно святейшему закону, кто призван дать уготовленные для услаждения праведных душ блистательные жилища? - Согласно святейшему закону их призвана дать правоверному мужу совестью свободная от грехов, юная и чистая девица-невеста.

- Сотворивший мир, кем должна являться та девица?

- Та девица должна являться дочерью или сестрой мужчины. Она должна обладать незапятнанным именем, иметь не менее пятнадцати лет и с ног до головы быть погруженной в приданое. Такая девушка дается в жены праведному мужу.

Для услаждения и облагорожения своей души эта девица дарит праведникам 14 голов мелких животных, растит и холит 14 собак.

Она перекидывает 14 мостов через речки. Она излечивает 17 паршивых, больных, собак.

Она угощает плодами, мясом, вином и шербетом¹⁶ 17 праведников...»

Глаза отца при чтении «Авесты» сверкали и он временами поглядывал на Жиндукт.

При виде явных намеков и возбуждения отца Эйзедасп опешил. От ревности и злобы он не мог усидеть на месте.

Наконец чаша терпения лопнула и, не владея собой, с гневом:

- Отец, мы знакомы с законом, в повторении нет нужды! Но если даже закон и освящает, от женитьбы ты должен отказаться.

Слова брата, словно стрелы, вонзились в сердце отца.

- Что? - заревел он. - Под конец ты восстал, ты попираешь святой закон? Вот какой ты жрец?! Так ты блюдешь святой храм?! Позор!.. Да будет позор!..

- Позор тебе, - закричал брат, забыв всякое уважение к отцу. - От старости едва передвигаешься, а еще помышляешь о браке!

Слово «старость» еще сильней разгневало отца.

- Молчать! - закричал он, выходя из себя. - Туранец! Нечестивый скиф! - и с этими словами набросился на брата.

С затуманенными злобой и яростью глазами они накинулись друг на друга.

Эйзедасп, ударом свалив отца, принялся топтать его ногами. Став вместе с Жиндукт в сторону, мы наблюдали за дракой. Почему-то оба мы питали презрение и отвращение к отцу и с каждым наносимым ему ударом гнев мой стихал.

Наконец, Эйзедасп, победив, отпустил отца и, схватив Жиндукт за руку:

- Согласно святейшему закону, ты моя!

Но странно, получавшая до сих пор удовлетворение и радость при виде мощи Эйзедаспа Жиндукт, почувствовав свою руку в руке брата, вздрогнула от отвращения и зарыдала, не удержав хлынувших из глаз слез. Я обнял Жиндукт. И вдруг на меня посыпались удары брата.

Эйзедасп, заподозрив и мою заинтересованность, с остервенением молотил меня. А я вместо того, чтоб объясниться, отвечал ему тем же...

5

Кебусей остановил Джейниса:

- Верно ты устал, отдохни.

Мои товарищи были до того заинтересованы, что никто не шелохнулся. Очевидно, чувствовался большой интерес к истории своих предков. Учтя положение, Кебусей усмехнулся.

- Чопо, продолжай, - сказал он, обратившись ко мне.

Приблизившись, я поднял первый из указанных кирпичей и начал:

- После происшествий той памятной ночи вся наша жизнь перевернулась вверх дном. Несколько дней не возвращаясь домой, я оставался ночевать в храме. Днем же, бродя вокруг дакхмы, плакал вместе с Жиндукт. Раз я набрел на огромного сокола; сидя на ограде, он точил о камни клюв.

- Жиндукт, Жиндукт, - крикнул я, указывая сестре на сокола, - взгляни, вот та птица, которая выклевала матери глаза.

Мы оба, подняв камни, принялись бросать в птицу. Заметив, сторож с дубиной в руке прогнал нас.

Свернув к городу, мы встретили на дороге старого халдейца. Его длинная блестящая одежда была в заплатах, голова была непокрыта и седые длинные волосы вились крупными кольцами. Кудри же бороды, развеваясь, сбились в кучу. Видно, что давно к ним не прикасалась рука брадобрея. Глаза его были густо насурмлены. Слева у пояса висела сухая тыква, там находилась вода. Узнав в нем предсказателя, мы подошли.

- Привет тебе, о старец! - сказали мы.

- Привет вам, - ответил он, поднеся и приложив руку к устам и очам.

- Откроешь ли ты нам нашу судьбу? - спросили мы.

- Открою, если дадите драхму!

Охая и кряхтя, весь изогнувшись, старик сел на землю.

- Ох, спина, спина, - застонал он, - натираю ее бабильской нефтью, но толку мало, врач-сузиец как-то дал мне мазь, да она кончилась, хоть немного она все ж помогала мне...

Рассказав о своих недугах, старик опустил руку в карман, и, достав несколько пестрых бусинок, подбросил их вверх и, когда они упали наземь, быстро заговорил:

- Вы рождены под знаком Утарид¹⁷ и пока находитесь под его покровительством. Хотя ваша судьба еще не определена, она не кажется блестящей. Предвидится смешение крови, несчастье, видна дорога. Перемена местожительства. Дарящая счастье птица будет путево­дителем. Завершится четырьмя элементами. Возродится солнце.

Старик, закончив, оглядел нас выцветшими глазами. Хоть было немало вопросов, ни один из нас не решился задать их.

Оставив старца, мы удалились. Около храма мы встретили Шиза.

- Почему ты не посещаешь храм? - спросил он строго.

- И не буду больше ходить в храм, - крикнул я в ответ.

Словно не веря моим словам, он долго смотрел на меня, потом, схватив за уши, потащил за собой. Жиндукт вся в слезах осталась у ворот храма, ее не впустили внутрь. Втащив меня во двор, Шиз толкнул в темницу, расположенную у хлева семи коров, и запер дверь на замок.

То было пыльное, грязное помещение без окон. Я огляделся по сторонам, но ничего не увидел в темноте. Постепенно глаза мои освоились в царящем вокруг мраке. В углу стояла старая клеть для петуха. Я опустился на нее. Хотел дать себе отчет о случившемся, но не смог. Я находился в странном состоянии. Мир, кроме страданий, ничего не дал мне. В сердце моем было глубокое отвращение ко всем людям за исключением матери и Жиндукт. И даже Заратустра и Аурамазда начали меркнуть в моих глазах... В жутком страхе провел я там ночь, долго плакал, замирая от ужаса перед дивами. Наконец усталость и сон победили страх...

... Упав на землю безводной, бесплодной пустыни, семя проросло и превратилось в дерево. Зацвело, оделось листвой и раскинуло широкую тень. Забили ключи и, извиваясь змейкой, побежала холодная вода, орошая все вокруг. На берегу реки, разостлав узорчатую суфру¹⁸, собрали всех маленьких, одиноких, обиженных людей. И я был среди них. Я принялся разыскивать Жиндукт. Ее не было. Я огорчился. Внезапно белое облако, плывущее в небе, разверзлось и оттуда вынырнула Жиндукт в звездном одеянии. Выпорхнув, как голубь, она вдруг заметила меня и заплакала от радости. Ее слезы, падая дождем, оросили пустыню. Пустыня зазеленела, распустились цветы. И все мы, поднявшись с места, провозгласили в один голос:

- Сотворивший мир физический, будь пречист!...

Я очнулся от звука собственного голоса. Сквозь щель двери пробивался свет. Не веря глазам, я, поднявшись, подошел к двери. Во дворе было большое движение. Вдруг показался Шиз, дав ключ одному из атырванцев, он начал что-то объяснять ему. Огнехранитель, подойдя к двери, открыл ее и, не сказав ни слова, отпустил меня.

6

«Отправлюсь-ка домой!» - подумал я, но дом показался мне невыносимей ночной темницы, однако желание видеть Жиндукт победило сомнения. Я двинулся впе­ред. Жиндукт сидела у ворот, опершись печально на правую руку. Хоть мое появление ее и обрадовало, все же радость не стерла с ее лица следов печали. Я сел рядом.

- Что еще случилось? - спросил я.

Слегка задумавшись, она сказала:

- Вчера главный жрец призвал к себе отца и Эйзедаспа и помирил их.

- Потом?

- Он обещал меня Эйзедаспу...

И не закончив, она зарыдала.

- Потом?

- Что ж потом? Сегодня вечером я должна стать женой брату.

Хоть в этом не было ничего необычного, мне это показалось невыносимым. Слова Жиндукт, как копье, насквозь пронзили все мое существо. Я задумался. Но и долгие размышления не привели ни к какому выходу. Я решил лишь одно - вплоть до отъезда Эйзедаспа и Жиндукт в провинцию, я буду убегать в дакхму и ночевать рядом со скелетом матери.

Мы расстались со слезами на глазах. Утром я проснулся от шума голосов. В дакхму принесли чей-то труп. Средь атырванцев я заметил Эйзедаспа и отца. При виде меня они громко зарыдали. Тяжелое предчувствие сжало сердце. Мне припомнился сон в темнице. Молча подошел я к толпе - на носилках лежала Жиндукт. Алая кровь запеклась на ее лбу. Глубокая скорбь залегла меж сомкнутых ресниц.

Я обратился к нашему соседу. Скупо и кратко он поведал о случившемся:

- Ночью, покинув Эйзедаспа, она поднялась с ложа и вышла, ее ждали, но она не вернулась. Ранним утром труп ее обнаружили под башнями крепости, у стен Семирамиды¹⁹. Поднявшись на башню, она бросилась вниз...

Я отошел в сторону и пошел по пыльной дороге, удаляясь все дальше и дальше.

У городских ворот находилось высеченное из камня изображение льва. Он считался покровителем Хамадана. Усевшись перед ним, я в последний раз взглянул на го­род. В это время за спиной льва я заметил какую-то птицу. То был белый петух. Я тотчас узнал его и сильно изумился. Он принадлежал Жиндукт и исчез три дня тому назад. Я подошел к петуху, он бесстрашно сел мне на руку. Прижав птицу к груди, я пустился в путь.

«Достаточно», - раздался голос Кебусея.

Отложив кирпичи, я отошел в сторону.

- Думаю, что комментарии излишни. Наш предок переходит из Мидии в Урарту. Его схватывают и, как раба, продают на рынке. Один богач покупает его и приводит домой.

У богача красавица дочь. Девушка и Джамасп влюбляются друг в друга. Богач узнает об их взаимной склонности и сначала отвергает предложение Джамаспа. Наконец, сжалившись и поддавшись мольбам и стенаниям дочери, ставит Джамаспу следующее условие: «Если в течение семи лет верой и правдой прослужишь мне, я отдам дочь за тебя». Джамасп соглашается. Беззаветно преданный девушке, он начинает службу. На четвертый год богач умирает и Джамасп женится на девушке. В это время Кападосия объявляет Урарту войну.

В довершение ко всему внутри страны вспыхивают беспорядки. Условия жизни ухудшаются и Джамасп, собрав семью и ближайших родных, переходит в Аран.

Созданная Джамаспом община принимает стекавшихся со всех сторон беженцев, постепенно возникают окружающие нас кабиллы. Название нашей общины - Община Петуха - память о петухе Жиндукт. Вы обязаны любить и уважать законы созданной с таким трудом общины. Будьте счастливы! Преуспевайте в жизни, чтоб ваш старый учитель мог гордиться вами!

Товарищи мои были до того растроганы, что многие прослезились и, подойдя по очереди, мы на прощание поцеловали учителю руку.

7

Следующей была лекция о законах жизни. Мы отправились к учителю Хамбурабию. Старик встретил нас со слезами на глазах.

- Расстаемся, значит?! - воскликнул он при виде нас, вновь залившись слезами.

- Разлука - жизненный принцип. Она не должна огорчать нас. Не обращайте внимания на мои слезы. Это признак старости, - сказал он, улыбнувшись.

Смахнув слезы и овладев собой, Хамбурабий приступил к последней лекции:

- Дети мои, - сказал он. - Законы жизни чрезвычайно просты: жить, жить сытыми и здоровыми, уменьшать горести и умножать радости жизни. И вот в этих-то простых, ясных действиях и заключается цель жизни. Меж тем эти простые требования человек бесконечно усложняет и стоит в недоумении, как путник, потерявший дорогу в песчаной пустыне.

Жизнь человека, жизнь животного, жизнь растения... Все они тождественны. Отрыв и падение с ветви листа, увядание цветка, околевание животного, смерть человека - имеют один и тот же смысл. Уход из жизни есть начало вечности. Умерший не оживает, но ожившее будет не той же материей, а иной. Жизнь постоянна, меняются лишь виды. Трава увядает - на ее месте прорастает другая, человек умирает - рождается другой.

Жизнь есть живая и материальная сила. Материя и жизнь неотделимы друг от друга. Жизни вне материи нет.

Жизнь сама по себе есть цель. Жизнь существует лишь для жизни - и не преследует иных целей.

Все живое должно жить, однако жизнь должна быть не личной, субъективной, а общественной. Личность живет и развивается в обществе, она не изолирована, работая, она живет на пользу общества, ибо общество есть коллектив, индивидуум же единичен. Коллектив сильнее единицы. Люди усложняют простейшие законы, говорил я вам, и, покинув прямые пути, пускаются по извилистым тропам в поисках истины. И это свершает не простой люд, а ученые, люди науки. Творцы пирамид, роскошных дворцов и тончайших художественных произведений, египтяне, верят во множество легенд и мифов. Они верят в перевоплощение человека после смерти. Словно у каждого человека есть двойник...

Израильтяне, преклоняясь перед грозным, всемогущим Иеговой, почитают его творцом Вселенной. Жизнь- временное испытание, говорят они. После нее наступает страшный суд и воздается плата.

Арийцы воспринимают жизнь как плод борьбы двух сил.

Вавилоняне обманывают себя всевозможными непостижимыми легендами.

Индусы ждут помощи и благоденствия от сил, движущихся по небу в золотых колесницах...

Изнемогая в бессилии, люди бьются и ждут необычайного от легендарных сил, тогда как все, что не воспринимается пятью внешними чувствами, нереально.

Человек-законченное существо, факторы, побуждающие его к жизни, связаны с его существованием. Наряду с потребностями в пище, питье, сне и тому подобными внутренними желаниями, имеются и желания, получающие силу извне и содействующие претворению этих внутренних побуждений в жизнь. Чтоб хорошо питаться, надо продуктивно работать, чтоб пить чистую воду, надо» найти здоровый источник иль процедить и отстоять дурную воду, для удачной охоты нужна храбрость, словом, исполнение каждого желания рождает вовне многочисленные требования. Труд, отвага, ловкость, лукавство - есть служители внутренних чувств. Истина такова. Оборотная сторона ее бесплодна, это пустые мечтания или метафизика. Жизнь есть плод реальности. Законы жизни диктует реализм и пути жизни начертаны реализмом... Так!

«Материя временна, у нее есть постоянное и вечное отражение». Эта и подобные ей ложные философии ничто иное, как словесные измышления проходимцев, легенды, порожденные больным мозгом эллинов и самийцев.

Когда мы начали строить нашу цветущую, населенную общину и заложили ее фундамент, «вечное блаженство» не пришло нам на помощь... И мы не нашли нужным «воспользоваться» им.

И, продолжая в таком духе, Хамбурабий, высказав в конце пожелание видеть нас верными сынами общины, перецеловал всех в лоб, а мы, поцеловав ему руку, расстались с ним.

8

На следующий день рано утром пронзительный голос глашатая пробудил нас ото сна.

Глашатаю - честь,

Юношам - весть!

Врач всех врачей,

Враг хвори и болей,

Халдеец Эмильмердук –

Юношей друг –

На площади ждет.

Вставайте, идите,

Юноши, не спите!

Привет прощальный ему,

Слава светлому дню!

Халдеец Эмильмердук –

Юношей друг –

Вас на площади ждет.

Глашатаю - честь!

Я поднялся с ложа. Радости моей не было границ. Постепенно я стал различать очертания ближайших предметов.

По обычаю Общины Петуха молодежь, подвергшись осмотру врача, получала разрешение на бракосочетание и затем уже отправлялась в Общину Овна на поиски невесты. Какая серьезная задача! Средь благоухания весны зарождалась весна юности.

Следующая за мной по пятам мать ликовала и радовалась со мною наравне. При выходе моем из дому, она еще раз обняла меня и, целуя, прошептала: «Будь счастлив, сынок!»

Приласкав мать, я побежал в цветник. Из каждого дома несся веселый молодой голос. Мы, окликая друг друга, собрались на площади «Мазда». Вдруг средь деревьев показалась тучная фигура Эмильмердука. Он приветствовал нас, мы, ответив, столпились вокруг него. Начались шутки и прибаутки, Эмильмердук был большим балагуром. Каждый случай он иллюстрировал соответствующей поговоркой и примером.

Когда вся молодежь была в сборе, он выстроил нас в ряд и внимательно оглядел. Все мы были здоровые телом, сильные, мускулистые юноши. Лишь один, перенеся зимой тяжелый недуг, выглядел плохо. Эмильмердук, отделив, поставил его в стороне. Затем, заставив нас промаршировать, послушал пульс и остался доволен нашим видом. Больной товарищ, стоя в стороне, печально смотрел на нас. Эмильмердук, приблизившись, прощупал его пульс и осмотрел язык.

- Этой весной ты не можешь отправиться в Общину Овна. Пойдешь будущей весной, когда станешь здоровей, - сказал он.

Больной не сдавался:

- Я пробегу, а ты выслушай мое сердце. Эмильмердук слегка задумался.

- Ну, айда - беги, - сказал он.

Больной бросился бежать и, повернув обратно, подбежал к врачу. - Краска сошла с его лица. Сердце громко стучало.

- О! Овен не отдаст девицы такому сердцу, - сказал Эмильмердук с громким смехом.

Но больной возражал:

- Я еще раз пробегу, а ты посмотришь, - настаивал он.

Эмильмердук, улыбнувшись, начал:

- Жил в городе Пересполисе²⁰ знаменитый портной. Он имел обыкновение красть часть принесенных материалов. Один из клиентов прослышал об этом. Купив материал, он отправился к портному. Портной, развернув материал, расстелил перед собой и, взяв ножницы.., вдруг запел.

Песнь до того понравилась заказчику, что от изумления он потерял голову, а портной в это время, срезав кусок, бросил под кровать.

- Спой еще! - попросил клиент, когда песнь была окончена.

- Если я спою еще, материала не хватит, - ответил портной.

Все рассмеялись и громче всех больной. Поняв, что, если он пробежит еще раз, сердце его не выдержит, он отказался от своего требования и не настаивал на нем.

9

После осмотра врача было решено отправиться на поклонение могиле Джамаспа. Подошли музыканты, каждый из нас приготовил по букету. Захватив с собой различные яства, несколько кувшинов вина и мешок зерна, мы двинулись. В память Жиндукт недалеко от могилы Джамаспа содержали несколько белых петухов. Паломники приносили им корм.

Могила представляла цветник. Являясь большой каменной плитой, напоминающей по форме сундук, она со всех сторон была испещрена рельефными рисунками, изображающими различные моменты из жизни Джамаспа.

Сверху на камне было высечено изображение петуха. Пред могилой горел огонь. Надсмотрщики днем и ночью поддерживали пламя, не давая ему угаснуть.

По приходе первым долгом мы накормили петухов. Затем, украсив могилу цветами, взялись за руки и, образовав кольцо, закружились вокруг нее и запели:

Прах Джамаспа мы почтили, Петухов зерном кормили. Понял наш порыв Тотем, Подняв голову, запел. Словно солнце озарило, О Джамаспе говорил, Вспомнив милую Жиндукт, Он запел ку-ку-ре-ку! Крепость древняя царицы Стон услышала девицы, «Это предков ведь очаг», - Громко нам петух кричал. Прах Джамаспа мы почтили, Петухов водой поили. И петух забил крылом, Солнце красное взошло. Солнцу светлому - хвала! Предку Джамаспу - хвала! Деве Жиндукт - привет! Смелым юношам - привет! Да цветет община наша, Загорится пламя ярче. Поклонимся мы огню, Ку-ку-ре-ку, ку-ку-ку.

После пляски, еще раз поклонившись могиле Джамаспа, мы отошли в сторону и, усевшись под тенью огромного орехового дерева, принялись пировать. Чаши наполнялись вином. Один из товарищей, поднявшись, внес предложение:

- У нас есть просьба к нашим учителям, - сказал он. - Нам хотелось бы услышать их мнение в отношении вина.

- Ха-ха-ха, - рассмеялся Эмильмердук, - if я б хотел услышать его.

Кебусей, взглянув на Хамбурабия, поднялся с места.

- Дети мои, - сказал он. - В нашей общине есть представители различных стран и племен. Никто из них при поселении здесь не был противником вина. Видно, на родине средь их племен оно было обычным напитком.

Никто не повествует о том, где и средь каких народов появилось оно впервые. Слово «вино» встречается в самых первых сказаниях. Думаю, что вино древне, как мир. Следовательно, оно необходимо человеку. Жажда радости и веселья - в природе человека. Но... здесь большое «но» - веселье и удовольствия должны занимать лишь небольшую часть жизни. Вечный праздник быстро наскучит.

Пиры во дворцах Хамадана нельзя назвать радостью и весельем. Они ничто иное, как упадок и распущенность. Веселье должно быть спутником труда.

Настоящая радость следует за трудом, и лишь такая радость полноценна, действенна как чувство. И с этой точки зрения вино - лучший друг, чудеснейшая возлюбленная. Да здравствует вино!

- Ку-ку-ре-ку! - закукарекали мы, поднеся чаши к устам.

Спустя немного времени поднялся Хамбурабий.

- Дети мои, - начал он. - Человек существо обладающее пытливым разумом и пятью внешними чувствами. И его трудоспособность имеет известные пределы. Он устает и не в состоянии переступить их.

Если он, избавившись от тяжести забот, найдет возможность погрузиться в глубокое раздумье, он не сумеет отгадать цель и тайну бытия. Природа знает слабость созданного ею человека. (Иначе, если б она не сотворила его слабым и беспомощным, он восстал бы против своего творца). Она снабдила его для достижения определенных целей определенными чувствами.

Чувство голода, жажды, чувство к женщине и ребенку... С духовным ростом человека увеличивается число его чувств. И влечение к вину появилось на арене в один из моментов духовного напряжения - роста. Вот почему вино для сильных и высоких духом людей есть потребность, для грубых и низких натур - яд. Да здравствует вино!

- Ку-ку-ре-ку! - крикнули мы, вновь осушив чаши. Очередь дошла до Эмильмердука.

Сперва он долго отнекивался, но потом начал.

- Дети мои, - проговорил он. - Я врач. Мое дело темно, как вечность. Несмотря на все мои знания и опыт, наблюдая организм больного, я всегда чувствую свое бессилие. И пред вином я нахожусь в таком же бессилии и неведении. (Вино ли нездорово, иль я?) Когда оно разлито по чашам, дивишься его неподвижности, при введении внутрь картина совершенно меняется: человек смеется, плачет, веселится, печалится, делается отважным, вино увеличивает желания, туманит мозг... В конце концов вино для меня загадка. Расскажу вам один случай.

Халдеец встретился с разгульным, махнувшим на все рукой эллином и принялся читать ему наставления:

- Брось вино, довольно пьянства, бог сотворил нас для трезвой жизни, - говорил он.

Эллин рассмеялся.

- Смотри не просчитайся, твой творец так же пьян, как я, иначе, если б он был трезв, он не сотворил бы такого глупца, как ты».

Все, рассмеявшись, выпили за Эмильмердука.

10

В нашей общине были две бездетные женщины. Ежегодно отправляющиеся весной в Общину Овна юноши согласно обычаю обязаны были посетить их.

И мы должны были следовать закону. Было принято нести бездетным подарки. Захватив различное печенье, хлеб, вино, корицу, гвоздику и букеты цветов, мы отправились.

Первая из посещенных нами была почтенная старуха. В молодости она раз родила, но ребенок был кретин, она, приложив к его устам подушку, покончила с ним. Чувство собственного достоинства и гордости не позволяло ей быть матерью идиота.

Поступок старухи не противоречил законам общины. Слепые, калеки, хилые и немощные дети лишались права на жизнь. Придя к нам издревле, обычай этот сохранился в общине. Не раз раздавались возражения против этого, вследствие чего совет общины неоднократно ставил вопрос на обсуждение и каждый раз голоса подавались за сохранение его в прежнем виде. Вероятно, и в будущем обычай этот не умрет, ибо вся молодежь его поддерживает.

Обреченным всю жизнь проводить в страданиях, неработоспособным детям не лучше ль совершенно уйти из жизни?

Но мы удалились от темы.

Зная о нашем приходе, старуха приоделась. Она встретила нас добродушной улыбкой.

Мы.приветствовали ее, перецеловав ей руки, а она в ответ целовала нас в лоб. Муж ее был на работе. По приходе мы вынесли из дому все вещи наружу, обмели и вычистили комнаты. Затем, перетерев все вещи, внесли в дом и расставили по прежним местам. Украсив комнаты принесенными цветами и застелив стол чистой скатертью, заставили его яствами и питьем. Усадив старуху во главе стола, мы разместились по ее правую и левую руки.

Джейнис как наш представитель сказал:

- Мать наша! Сыновья твои, согласно обычаю, уходят в Общину Овна и пришли просить твоего благословения.

Бездетная старуха положила в рот кусочек корицы.

- Сыны мои, я довольна вами. Да будет вам во благо и пойдет впрок вспоившее вас молоко! Ступайте, женитесь и будьте счастливы. Да укрепится и расцветет кровная связь Петуха и Овна! В продолжении двадцати лет я послала многих сыновей к Овну. Передайте им мой привет. Да пребудет над ними благость Петуха!

Мы поели и попили. После трапезы старуха легла отдохнуть, а мы, окружив ее, как сыны, ласкали ее, гладили ей голову и руки. От старости суставы ее пальцев вспухли и ныли, мы промассировали ей руки, предварительно смазав бабильской нефтью.

Заранее над очагом был подвешен котелок с водой и как только вода закипела, вымыли и высушили старухе волосы и подстригли ногти.

- Матушка, - спросил я, - нет ли еще какой работы?

- Сын мой, дрова мои еще не наколоты. Поднявшись, мы накололи дрова и аккуратно сложили у очага.

Словом, исполнив все, что только сын может сделать для матери, мы, распрощавшись, отправились ко второй бездетной.

Женщина эта не рожала. Ей было около двадцати пяти лет. Была она высокого роста, плотная, чернобровая, с длинными, пушистыми ресницами.

Она стыдливо вышла нам навстречу. При слове «мать», которым мы приветствовали ее, лицо женщины приняло странное выражение. Брови затрепетали, ресницы увлажнились. Молодежь поняла, что ей больно и завидно. Прибрав ее комнаты и выполнив всю домашнюю» работу, со словами «благослови нас, мать» мы стали прощаться. На этот раз, не сдержавшись, она расплакалась.

Согласно обычаю, мы обязаны были помочь и мужьям бездетных. Таким образом, вторую половину дня мы провели в работе на поле и ниве.

11

Прежде чем навсегда покинуть общину, молодежь должна была оставить по себе какую-либо память. Предшествующие нам поколения прорыли каналы, соорудили кякризы²¹, построили мосты; находящийся с северной стороны общины лесок был также делом их рук.

Поразмыслив немного, мы решили положить начало фруктовому саду.

На расстоянии тысячи шагов от общины был расположен каменистый, поросший кустарником, пустырь. Мы принялись расчищать и выкорчевывать его и через несколько дней труда высадили до ста плодовых деревьев. Явился представитель Совета общины и принял сад под свое попечение.

В тот же день мы совершили обряд «поклонения природе».

На «поклонение» собралась вся община. На подносах были разложены и расставлены сосуды с водой, земля и дровяные щепки. Все, преклонив колена, поклонились, дарам.

Затем, поднявшись, с пением принялись посыпать землей основания деревьев. На ровном месте разложили костер и сложили сверху принесенные щепки; окропив все вокруг водой из сосудов, взявшись за руки, образовали круг. Мужчины, женщины и дети, кружась вокруг костра, запели:

Пламенный огонь - огню!

Со скрытым пламенем - огню!

С ярким пламенем - огню!

Низко кланяюсь огню!

Водам, суше и огню,

Ветру, водам и огню,

Многорукому огню,

Низко кланяюсь огню!

Ку-ку-ре-ку, ку-ку-ку,

Ку-ку-ре-ку, ку-ку-ку.

Окончив пляску, все, слегка приподняв полы одежды и трижды прокричав ку-ку-ре-ку, разбрелись в разные стороны по садам и лугам.

Каждый должен был семикратно уничтожить по семь вредных насекомых.

Гоняясь за бабочкой, я налетел на Джейниса. Он принялся по обыкновению жаловаться.

- Друг мой, - сказал он, - будет ли конец этим обычаям и обрядам? Как какое-то стадо нас гонят с места на место! Мне наконец надоело!

Я промолчал. Поняв мое молчание, он продолжал настаивать на своем.

- Тебе хорошо. Ты умеешь из всего извлекать удовольствие. Меня разъедают сомнения. Я никому не могу открыть своего горя, а оно, превратившись в вулкан, сотрясает все мое существо. Я не отрицаю полезность выполняемой нами работы, но... разве это нельзя обставить как-нибудь иначе? Ну, говори же, говори. Хотя бы как греческий жрец, иль оракул, изреки что-нибудь.

Я рассмеялся.

- Что мне сказать? - ответил я. - Обряды и обычаи тяжелы, знаю. Но без них не обойдешься. Кебусей рассказал нам о жизни других народов. Их обычаи еще тяжелее, в то время как наши обычаи исходят из материального мира, у них дело обстоит совершенно иначе. Истину они видят и объясняют вне материи, и этот мир фантазии не поддается восприятию и познанию пятью чувствами. Это ли лучше?

- И это-не годится. В то, что я не вижу и не чувствую, я не могу верить, но я не могу понять и нашего образа действий. Почему-то мой ум не покоряется этому.

- В тебе, видно, зарождается возмущение.

- Еще какое, еще какое! Но оно пока не получило определенной формы.

- Что ж, пусть свершится; посмотрим, но берегись, чтоб в результате твоей неопытности не пострадала община.

Джейнис насмешливо рассмеялся.

- Удивителен ты, Чопо! - сказал он. - Ты влюблен в мирную, стоячую жизнь. «Пощады! Спасения! Нарушаются устои жизни!» - кричишь ты. Влияние старых учителей пустило в. тебе слишком глубокие корни. Но одно ты упускаешь из виду. Ты знаком с историей, но не можешь постигнуть причин перехода нашего к общинной жизни. Я беру на себя смелость заявить это. Прости! В общины через границы Вавилона, Мидии, Кападосии, Урарту, Фарса, Халдеи, Понта-Оксина²² стекались люди. Причина ясна: условия жизни на родине становились невыносимыми. Отчаянный гнет войны, внутренние волнения и мятежи, кровопролития во имя веры, неукротимый аппетит сильных мира сего довели народ до отчаяния. Жизнь становилась все тяжелей и тяжелей. Слабых, угнетенных, лишенных возможности пользоваться плодами своего труда она принуждает к бегству. И люди, бросая все, лишаются облика человеческого и несмотря на это все же бегут и в результате достигают счастья.

- Великолепно!? Что же тебе еще надо? - прервал я его.

- В мире существует один закон. Жизнь, застыв в старых рамках и формах, застаивается подобно воде. И наша жизнь стала «вонять» обычаями. Нужен выход...

- Хорошо, хорошо! - сказал я, рассмеявшись. - Отправляясь в Общину Овна и предварительно посетив храм Семи Петухов, мы распростимся с Общиной Петуха и поскольку нам придется жить в Общине Овна - изучим ее законы. Пусть юноши, которые явятся сюда из Общины Коршуна на поиски невест, подумают над здешними нравами. Мы же больше не принадлежим Петуху.

12

Храм Семи Петухов был великолепным сооружением на семи каменных колоннах. На каждой колонне было высечено изображение петушиной головы. В храм вела широкая лестница в семь ступеней. На каждой ступени восседал разодетый в пестрые яркие ткани старец с длинной бородой и петушиным шлемом на голове.

Они встречали нас звуками свирели.

Величие храма, облик старцев, их одеяние и печально-нежные звуки свирели создавали атмосферу таинственной гармонии.

Молодежь почтительно приблизилась к первой ступени. Старец, сидящий на ней, взяв в руки свирель, мгновенно поднялся.

- Стойте! - произнес он, - стойте! Выслушайте рассказ старого человека.

Внушительный голос старца остановил юношей. Воцарилось глубокое молчание. Старик начал:

Когда были Солнце, Луна и семь братьев - семь планет - говорили о величии движущихся небесных сфер, царство Мидийское владычествовало над Землей. Перед силой оружия его войска трепетали Вавилон, Эллам, Сузы просили пощады и скифы не смели ступить за пределы Дербента. Семибашенный дворец украшает Хамадан, и созданный Кейнессаром храм своим неугасимым светом озаряет мир. Бесчисленные стада баранов, овец, табуны коней. Деревья гнутся под тяжестью пло­дов. И нет невозделанного клочка земли, нет реки, через которую не был бы переброшен мост, нет неполитой пяди земли...

Но величие и гордыня овладевают дворцом. Начинают забываться законы Заратустры. Глас народа не слышен у трона. Астиаз²³ предается пирам и наслаждению.

Дщери Вавилона и юноши Эллады властвуют во дворце. Фарсидское вино туманит головы. Могущество Мидии пошатнулось. Ариман простирает над миром свой темные крылья.

Давно уж с завистью следящие за нашей мощью персы поднимают головы. Меч Курушуна²⁴ кладет благополучию Мидии конец. Наступают подстрекаемые персами войска со стороны Лидии, Эллама и Скифии. Огни гаснут, сады превращаются в пустыри, жилища разоряются, земля стонет, небеса разверзаются.

Однако стойкость магов остается непоколебимой, войска огнепоклонников не рассеялись: Камбиз с собранным в Хариземе, Бактриане, Кирмане, Вавилоне, Лидии и Мидии огромным войском приготовился к походу на Египет. Скрытое недовольство стало проступать наружу. Волны восстания захлестнули Персидское царство. Маги не остановились пред упоминанием в молитвах фараона, а искали пути выхода, и атырван, по имени Смердис, захватив Хамадан, садится на престол.

Огни в храмах запылали, лица огнепоклонников озарились улыбкой.

Но ничто не вечно под солнцем. И владычество Смердиса продолжалось недолго. Представители семи древнейших родов Персии, являющиеся столпами дворца, не пожелали подчиниться магам и, вооружившись, свергли Смердиса.

Стали искать преемника умершему Камбизу. По обычаям персов, лошадь почиталась священным животным и выбор правителя проходил при ее участии и благосклонном отношении. Семь победителей, свергших Смердиса и разбивших войска магов, еще до восхода солнца сев на коней, выехали за город.

Когда первые лучи солнца озарили землю, конь одного из семерых - Дария заржал. Согласно обычаю Дарий был провозглашен царем.

Войска были собраны, восстание подавлено, страна огнепоклонников разорена, храм Кейнессара разрушен. Ничто не вечно под солнцем.

Дарий, восстановив царство Камбиза, окружил себя небывалой роскошью и великолепием.

В Истехре²⁵ он решил построить невиданный доселе в мира дворец. Со всех земель, простирающихся от Эллады до Харизема, собрал он скульпторов, архитекторов и мастеров. Но вскоре выяснилось, что задуманный Да-рием храм никто кроме Кейнессара выполнить не в состоянии. Стали разыскивать Кейнессара, но не нашли. По всей стране были разосланы гонцы и глашатаи, искали по городам и селам, никто не видел Кейнессара и не знал, где он.

Раз Дарий выехал на охоту и, гоняя лань, наехал на лачугу. Он увидел обернутого в козлиные шкуры длиннобородого старца, лежащего на спине и созерцающего небо.

Дарий с придворными приблизился к нему. Словно нe видя их, старик не повел глазом. В ту же минуту спрятавшаяся в кустах лань, завидя Дария, пугливо вскочив с места, кинулась к старцу и прижалась к нему.

Удивленный невозмутимостью старика и поведением животного, Дарий обратился к старцу:

- Кто ты, старик?

Старик, поглядев на Дария краем глаза:

- Я? Могущественнейший в мире человек.

Не знающий и не мыслящий равного себе по могуществу, Дарий взглянул на завернутого в козлиные шкуры старца, на полуразрушенную лачугу.

- В чем же твоя сила? - вопросил с иронией и удив­лением.

- В том, что бегущие от тебя, льнут ко мне.

Дарий усмехнулся, но, почувствовав, что у старца какая-то тайна, задал ему несколько вопросов.

- Старик, что на свете желанней всего?

- Не иметь никаких желаний.

- В чем самая большая истина?

- В отрицании.

- Самый верный путь?

- Сомнение!

- Самое большое наслаждение?

- Нирвана!

Эти ответы еще больше удивили государя и возбудили интерес. Внезапно он спросил:

- Знаешь ли ты Кейнессара?

- Знаю.

Царь обрадованно:

- Где ж он?  

- В своей стране, в своем царстве.

- Где его царство и кто его подданные?

- Его царство - лес, а подданные - джейраны.

Поняв, что перед ним сам Кейнессар, Дарий сошел с коня. Свита, последовав его примеру, окружила Кейнессара. Старику поднесли изысканные блюда.

Однако Кейнессар, не двинувшись с места, продолжал созерцать небо.

Дарий начал говорить ему о своем желании построить дворец и предложил поехать в Истехр.

- Я дам тебе -столько золота, сколько ты весишь, я исполню все твои прихоти.

Старик, качая головой:

- Что такое золото я не знаю, да и не хочу знать. Что касается желаний, они преддверие страданий.

Дарий, сдерживая гнев, сулит новые дары. Но старец непреклонен. Не меняя позы, он ласкает прижимающегося к нему джейрана.

Наконец, не сдержав гнева, Дарий сердито вопрошает:

- Чего же ты хочешь достичь, лежа здесь?

- Не думать ни о чем.

Дарий в ярости вскакивает на коня.

- Палач! Свяжи руки этому безумцу и посади на лошадь.

И в то время, как палач связывает Кейнессару руки, старик, нагнувшись, шепчет джейрану:

- Беги! Быть вдали от людей - благополучие.

И, словно поняв его речь, джейран, легко отпрянув, мчится в лес и исчезает в густой чаще.

Кейнессара доставили в Истехр. Там ему снова предлагают заняться постройкой дворца.

Но он вновь отказывается. Тогда по приказу Дария его поднимают на крепостную башню и сбрасывают вниз.

Но ничего не вечно под солнцем. Кейнессар не погибает, стоящие под стенами крепости атырванцы подхватывают его и прячут.

Видя разрушение созданного его трудами и вдохновением храма, отрешившийся от мира Кейнессар возвращается в мир и, перебравшись с отрядом огнепоклонников на север, прибывает в Общину Петуха.

Ничто не вечно под солнцем! Лишь вечны сила и борьба за существование. И этот великолепный храм - плод вдохновения и борьбы Кейнессара. И сам он погребен под стенами созданного им храма. Ничто не вечно под солнцем! Вечны сила и борьба за существование!...»

Старец, закончив повествование, уселся. Семь мудрецов заиграли на свирели.

13

Мы собирались ступить на вторую ступень, но сидящий на ней старец, быстро взяв свирель в руки, поднялся:

- Стойте! Стойте, выслушайте рассказ престарелого человека, - приказал он.

Все мы, выстроившись в ряд на первой ступени, стали.

Мудрец начал:

«Ану²⁶ создал небо. Анлил²⁷ сотворил землю. Эа²⁸ сотворил воды.

Сеннашериб был царем Вавилона.

Некто по имени Неркаледдин, пожелав жениться на девушке по имени Нинни, послал к ней сватов.

Нинни дала согласие, но потребовала сорок дней сроку. Неркаледдин был некрасив, но богат. Нинни радовало его состояние, но печалило уродство. Сидя дома, Нинни три дня и три ночи размышляла и наконец нашла выход.

По законам Вавилона, девушка до замужества имела право полюбить и сойтись с чужеземцем. Нинни решила воспользоваться этим правом.

Как-то в сумерки, одевшись в роскошные одежды, Нинни отправилась к храму богини Истер²⁹. Сюда приходили юноши и девушки, жаждущие предаться любви во имя богини. Нинни, держа в протянутой руке монету, стала прогуливаться перед храмом. Там было немало чужеземцев. Средь них находился высокий смуглый юноша с огромными блестящими глазами. При виде его, Нинни замерла, ноги ее не хотели сдвинуться с места. Кинув ему находящуюся в руке монету, она повернула обратно. Это означало: «Следуй за мной!»

Юноша, вскочив с места, последовал за Нинни. Они подошли к его жилищу. Нинни, раздевшись, скользнула на ложе юноши и он стал обладателем всех прелестей Нинни...

Приехавший из Суз по коммерческим делам юноша, прожив в Вавилоне сорок дней, все ночи проводил в объятиях Нинни, предаваясь ласкам и наслаждениям любви:

На сорок первый день Нинни вышла замуж за Неркаледдина. Прошел год, у Нинни родился сын.

Но теперь мы оставим их и перейдем к Сеннашерибу.

Царю Вавилона Сеннашерибу приснился сон. Посетив его средь ночи, Шин³⁰ приказал:

«О ты, мой посланник на земле, встань и завтра ночью, переодевшись в простые одежды, постучись в двери Неркаледдина и переночуй там». Сеннашериб до утра не мог сомкнуть глаз.

Весь день он провел в нетерпеливом ожидании и с наступлением сумерек, сменив одежды, отправился к дому Неркаледдина.

Хозяева приняли гостя со всем вниманием и радуши­ем. Накормили, напоили и уложили спать.

Неркаледдин и жена, уложив ребенка, легли сами...

Сеннашериб не смыкал глаз и ждал исполнения пророческого сна. В полночь Нинни поднялась с ложа, оделась и вышла. Сеннашериб пошел следом. Подойдя к маленькому домику на берегу Ефрата, Нинни постучалась. К дверям подошел высокий юноша с огромными глазами. «Где ты была до сих пор?» - сердито закричал он на Нинни и, впустив ее, запер дверь.

Сеннашериб, подойдя к двери, стал сквозь щель смотреть внутрь.

Изнутри доносились взволнованные голоса ссорящихся:

- Раз ты опаздываешь, значит, ты меня не любишь, - говорил юноша.

Нинии клялась и уверяла в противном:

- К нам пришел гость и я задержалась.

- Нет, не верю!

- Так что же мне сделать, чтоб ты поверил?

- Докажи силу своей любви.

- Чем, скажи, и я все сделаю.

- Ступай, убей сына и принеси его голову.

Нинни тотчас покинула дом. Сеннашериб двинулся следом. Придя домой, Нинни осторожно приподняла одеяло, укрывавшее сына, и, отделив ножом голову, завернула ее в платок и вышла из дому.

Подойдя к домику на берегу Ефрата и постучавшись в дверь, она вошла внутрь. Быстрым шагом приблизился Сеннашериб и вновь стал подсматривать в дверную щель.

Показав юноше окрававленную голову сына, Нинни швырнула ее в угол.

И тогда, слившись в тесных объятиях, они предались радостям любви.

На утро Сеннашериб, облачившись в пурпур, воссел на трон. Призвав визиря, он рассказал ему о ночном происшествии и добавил:

- Чтоб вырвать с корнем и навсегда уничтожить в мире вероломство, следует всех женщин утопить в Ефрате. Прикажи им готовиться.

Подумав, визирь сказал:

- Хвала великому государю! Дозволь мне рассказать тебе один случай и тогда издай приказ.

Царь согласился и визирь начал:

- Как-то раз я сидел в лавке торговца тамариновым шербетом. К дверям подъехал всадник. Видно было, что он издалека, что он юн, одинок. Он заглянул внутрь. Заинтересованный я вышел наружу. «Брат! - сказал юноша, приблизившись ко мне, - я хочу приобрести саван, не знаешь ли, где могу я выполнить это?» Мы отправились в погребальную лавку. Юноша купил саван и, поблагодарив меня, продолжил путь.

Мой интерес к нему возрос. Наняв лошадь, я пустился следом. Мы выехали за город. Обернувшись и заметив меня, юноша заговорил:

- Я не ведаю, кто ты и откуда, но не пытайся проникнуть в мою тайну.

- Я не знаю, кто ты и откуда, - ответил я, - но ты возбуждаешь во мне участие, дозволь я помогу тебе, чем могу!

После долгих колебаний юноша согласился. Мы пустились в дорогу. Невдалеке от вершины одной горы, лоручив мне лошадь, со словами: «Подожди меня здесь» - он исчез.

Я стал ждать. Ждал час, ждал другой - он не шел. Тогда, взяв лошадей под уздцы, я поднялся на вершину. И что же я увидел? В ущелье, по ту сторону горы, шла ожесточенная битва. Поручивший мне своего коня юноша с мечом в руке яростно рубил направо и налево. Он уже свалил целый отряд людей и пока я успел прийти ему на помощь, покончил с остальными и свернул в сторону. Там лежал труп. Мы подняли его. Завернули в саван и предали земле. Не успели мы отойти от могилы, как юноша молвил: «Ты подожди меня здесь, я сейчас вернусь». Он удалился и я, бросив лошадей на произвол судьбы, притаившись за камнем, не спускал с юноши глаз. Подойдя к свежей могиле, он приник к земле и долго плакал. «Ты отомщен, твои враги уничтожены» и со словами: «Женщине, встретившей в муже любовь и верность, незачем жить после него на земле» выхватил кинжал и вонзил в сердце. При этом движении папаха с головы юноши упала и длинные кудри, скользнув, рассыпались по плечам.

Окончив рассказ, визирь умолк. Гнев Сеннашериба улегся. И, отказавшись от мысли утопить всех женщин, он приказал бросить в Ефрат лишь одну Нинни».

Как только мудрец окончил рассказ, раздались звуки свирели.

14

Сидящий на третьей ступени старец имел необычный вид. Петушиный шлем на голове, сбившись в сторону, висел, прикрывая одно ухо. Играя па свирели, он приходил - в экстаз, раскачивался в такт из стороны в сторону.  Взглянув на него, Джейпис усмехнулся.

Едва мы хотели ступить на третью ступень, как старец быстро поднялся со словами:

- Стойте! Стойте, выслушайте рассказ старца. Хоть все его движения и были довольно чудаковаты, мы слушали его с громадным интересом.

«В стране семитов, - начал свой рассказ старик, - появился в песчаной пустыне босой, с непокрытой головой некий муж. Собрав вокруг себя народ, он держал речь:

- О вы, несчастные, пребывающие во тьме! Иль не знаете вы справедливого Иеговы, сотворившего небо и землю, властителя и справедливого Судию последнего часа? Он повергнет Вас в огненную геенну, лишит светлого дня, в пепел превратит ваши жилища, рассеет по пустыням ваши чада. Я его пророк. Я пришел призвать вас к путям праведным. Идите и сплотитесь вокруг меня...

Ищите пути правды, бросьте суету мира, следуйте за мной.

В ужасе внимал народ гласу пророка, трепеща в страхе и унынии.

Прошло немного времени и слава о пророке распространилась по всей пустыне. В финиковых оазисах, на привалах караванов, повсюду шли разговоры о пророке.

Некий эллин, отправившись в Тури Синайский по торговым делам, заслышав рассказы о пророке, пожелал увидеть его.

Ему указали его местопребывание. Он прибыл. Пророк, сидя в тени пальм, ел саранчу.

Эллин приветствовал его, пророк предложил ему отведать саранчу, эллин, отказавшись, сказал:

- О пророк, прослышав о твоей славе, я пришел побеседовать с тобой.

- Мир тебе! Садись, - молвил пророк, - издалека ль ты прибыл?

- Из Атинн.

- Что это, город? Деревня?

Эллин изумился.

- Как, ты не слышал про Атинны? Странно! Ты не знаешь города богов и философов?

Слово «боги» привело пророка в ярость. Отшвырнув саранчу в сторону.

- Боже! Что значит «боги»? Не довольно ль гибнуть во мраке язычества? Познай бога единого, великого, изначального и предвечного. Не держись за бренный и суетный мир! Стыдись, страшись земного, ищи и обрящи дорогу праведную и ступай твердой стезей. Нет силы более великой, справедливой и страшной, чем единый бог.

Эллин ничего не понял.

- Пророк, - вопросил он, - что такое то, что ты именуешь творцом? Не объяснишь ли мне это?

- Он великий, извечный, изначальный владыка мира и загробной жизни.

Эллин опять ничего не разобрал.

- Начало и конец жизни - Зевс. И преклоняться другим я не могу! Может ли существовать сила, могущественнее Зевса Громовержца, восседающего на вершине Олимпа?

Пророк, рассердившись еще сильней:

- Кто такой Зевс? Нет бога сильней и могущественной Иеговы. Он один и нет у него соправителей, а те, кто думает иначе, - богохульствуют.

Меж эллином и пророком завязался жаркий спор. Все жители оазиса столпились вокруг них.

- Пророк, - произнес спокойным голосом купец из Хамадана, едущий с караваном по торговым делам. - Верить в существование высшей и справедливой силы, сотворившей мир и правящей им, значит быть бессильным и не ведать ничего. Если существует в мире высшая и справедливая сила, чем объяснишь ты царящую наряду с этим несправедливость? Средь зрячих живут слепые. Средь счастливых есть несчастливые, средь утопающих в роскоши и изобилии еще больше бедняков и ниших, рабов больше, чем господ, и больше стыдящихся своего уродства, чем блистающих красотой... Кто породил эту несправедливость, это неравенство?

Нет, пророк, путь, которым ты следуешь, ложен. Нельзя единством объяснять мировые явления. В мироздании существует двойственность и в то время, как одна из сил стремится к справедливости, другая уничтожает ее. Наряду с сиянием Мазды существует мрак Аримана. И жизнь состоит из двух борющихся сил. В результате победит Мазда. Мир озарится светом, и человек достигнет вечного блаженства. В этом истина.

В это время в спор вмешался старик египтянин:

- Кто Иегова? Кто Зевс? Кто Мазда? Все боги ложны, кроме богов Египта. Можно ль отрицать мертвецов, подземных богов и богов Солнца? Согарис, Анубис, Осирис, Ра, Изида, Нефтус, Ну... Разве не творцы Вселенной? Эта истина так же неоспорима и ясна, как лучезарный Ра...

Прервав египтянина, в спор вмешался вавилонянин.

- Ты не изрек ни слова правды! Лишь Ану правит и властвует над небесами. Все звезды, столпившись, сверкают вокруг его короны и трона. Он озаряет мир. Анлил правит землей. Эа владычествует над морями и водами. Кроме них существуют Сип и его двое детей.

Громкий взрыв хохота прервал речь вавилонянина. Обернувшись, спорящие заметили покатывающегося со смеху эфиопа. Кольцо, продетое через его ноздри, подпрыгивало при раскатах смеха; бросив наземь пику он от удовольствия бил по временам в ладоши.

- У бога есть дети, - шептал он, укоризненно бормоча непонятные слова и заливаясь смехом.

Собравшиеся считали эфиопа дикарем и, не придавая особого значения его словам, иного от него и не ожидали. Эфиоп в свою очередь считал их бестолковыми и находил излишним слушать дальше пустую болтовню. Собрав свои стрелы и подняв пику, он поволок только что убитого на охоте львенка и удалился от толпы.

В конце оазиса стояла тощая финиковая пальма.

Семья эфиопа жила здесь. Дети, завидя его, бросились навстречу и, подхватив убитого львенка, потащили в тень. Обернутая в кусок материи в виде фартука, высокая женщина с отвислыми грудями, приняв оружие, повесила на дерево. В стороне стоял вылепленный из глины идол. Пред ним лежала куча костей различных животных. Эфиоп, взяв нож, подошел к львенку. Женщина развела огонь. Прежде чем зажарить мясо, эфиоп отделил жирный кусок и, обтерев им губы идола, заговорил:

- О творец, сегодня ты послал мне славную добычу. Хвала тебе! На, прими свою долю, съешь и насыться. Помоги мне завтра и тогда я смогу уделить тебе твою долю.

Окончив молитву, эфиоп собрал вокруг себя семью и, вознеся хвалу идолу, принялся за еду». Мудрец сел. Раздались звуки свирели.

15

- Рассказ этого старца так же чудесен, как и он сам, - шепнул мне Джейнис.

- Стойте! Стойте! - раздался в это время окрик четвертого старца и он начал:

«На берегу реки Халиджа³¹ жил муж по имени Нарамсин со своей женой Надой. Нарамсин ловил рыбу, собирал лесные плоды и приносил домой. Так они утоляли свой голод и благославляли творца. Их единственное горе заключалось в том, что они были бездетны. Раз на берегу Халиджа появился путешественник (странник). Нарамсин пригласил его к себе, угостил и, обмыв ноги, уложил спать.

Согласно обычаю, жена хозяина дома в знак уважения к гостю должна была отдаться ему. И Нада, покорная обычаям, разделила ложе гостя.

Наутро странник ушел. И хозяева зажили обычной жизнью.

Прошли месяцы, прошел год. У Нады родился ребе­нок. Дом ожил. Радости супругов не было границ. На счастье это длилось не долго. Ползая, ребенок упал в реку и захлебнулся. Муж и жена поверглись в печаль...

В день смерти дитяти в гнезде ласточки, под кровлей хижины Нарамсина, вылупился птенец. При виде его обрадованный Нарамсин обратился к жене:

- Нада, то душа нашего ребенка переселилась в птенчика. Да и иначе быть не может. Дух невинного дитяти- мог переселиться лишь в безгрешную пташку.

Женщина была религиозна и верила в переселение бессмертной души из одного творения в другое. И, взглянув на птенца, она утешилась.

Снова Нарамсин отправлялся на ловлю рыбы и, возвращаясь домой, вместе с женой ухаживал за птенцом. Ласточка выросла и до того привязалась к этой чете, что жила в их комнате.

Но вот греки предприняли поход на восток. Войска продвигались вперед и берега Халиджа стали местом их стоянки. Воины истребляли все вокруг, не осталось рыб в водах, птиц и зверей в лесах, плодов в садах. Голодные воины ежедневно стучали в двери Нарамсина, требуя пищи. Семья буквально обнищала.

Но вот ласточка попалась на глаза одному из зашедших в хижину воинов. Он решил поймать и съесть ее, Нарамсин и Нада, припав к ногам воина, молили ее делать этого:

- В ласточке пребывает душа нашего ребенка, убить ее значит лишить нас ребенка, - просили они, но воин был непреклонен и, оставив супругов в слезах, унес ласточку.

Опять семья погрузилась в скорбь. Нарамнис и Нада не знали в кого переселилась душа ласточки, ибо все живое вокруг было уничтожено. Сидя на берегу реки, Нада, безнадежно призывая ласточку, плакала дни и ночи.

Наконец, не вынеся печали, она скончалась. Нарамсин остался один.

Однажды в глубоком раздумье сидел он на берегу реки, и сова, усевшись на кровлю его дома, затянул заунывную песнь. Нарамсин очнулся от своего раздумья и взглянул на сову.

В звуках ее печального голоса он признал стенания Нады. Быстро поднявшись, он направился к дому.

- Войди, войди, и раздели со мной мое одиночество и скорбь!

Но сова, словно обиженная, не шевельнуласъ. Нарамсин открыл дверь.

- Войди, войди, о ты, в ком живет душа Нады! Дорогая птица, в тебе живет Нада, войди же.

Сова, завыв, вновь исчезла, слившись с ночным мра­ком.

Нарамсин без сна просидел до утра у дверей. И когда, заалела заря, сказав последнее прости хижине, реке, лесу, полям, пустился в дорогу.

Через три дня он встретил переселенцев. Скот, женщины и дети двигались по дороге; впереди шел старик с рассеченной головой.

Нарамнис присоединился к ним. Хмурый и сердитый старик молчал и, не обращая на него внимания, продолжал путь. Наконец Нарамсину удалось спросить, куда они держат путь.

Старик сердито:

- В горы, в леса, туда, где не ступала нога человека. Войска греков разорили мое жилище, убили сыновей, дочерей лишили чести, уничтожили скот, а самого ранили... Слышишь? Я бегу от людей.

Немного помолчав, старец поинтересовался, куда держит дуть Нарамсин, тогда последний рассказал о своем горе.

- Я ищу места, куда переселяются души, - сказал он, - жилище духов ищу я.

Старик недружелюбно оглядел Нарамсина.

- Души? Что такое души? Иль ты спятил? Вижу, и ты обречешь мою голову на новые несчастья. Уйди-ка от нас и неси подальше свое злосчастье.

Нарамсин собирался возразить, но старец, энергично действуя дубинкой, отогнал Нарамсина и свернул в сторону.

В поисках Страны Душ Нарамсин пустился по свету.

Наконец, он достиг этой земли...

Нарамсин, о котором говорилось в рассказе, это я. И здесь, в этой общине, я обрел Страну Душ.

Личность временна, душа вечна.

И эта цветущая община есть плод труда этих душ. Личность, умирает, но деяния ее, став вечными, живут».

Нарамсин сел. Раздались звуки свирели.

16

Мы поднялись на пятую ступень, сидящий на ней высокий старец, встав с места, приказал своим мягким приятным голосом:

- Стойте! Стойте, и выслушайте рассказ старика!

Став в ряд, мы замерли.

«В стране фараонов жили два брата по имени Каман и Маригери. Каман был старшим, Маригери младшим братом.

У Камана была жена по имени Изза и двое детей. Раз, когда Каман возвратился с работы, старший ребе­нок, выбежав навстречу, крикнул:

- Отец, отец, дядя поцеловал маму.

Каман задрожал от гнева и, войдя в дом, схватил брата за горло и начал душить.

Маригери молил и плакал, стараясь объясниться. Наконец Каман, выпустив его, отошел в сторону.

Маригери начал:

- Брат, сегодня обессиленный и усталый я вернулся с поля. Изза принесла воды и омыла мне ноги. В знак благодарности я наклонился и поцеловал ее в лоб. Вот и все, если я виновен, прости меня.

Каман не поверил объяснениям Маригери и выгнал его из дому.

Маригери отправился в город. Он был голоден. Он обошел весь город, но не нашел ничего съестного. Тогда он присоединился к толпе, входящей во двор одного из храмов. Во дворе был разведен костер. Маригери догадался, что здесь собираются совершить жертвоприношение.

Немного погодя привели быка. Из храма вышел служитель с бритой головой, с бородой и усами. На нем была полотняная одежда, на ногах - сандалии из папируса.

Служитель осмотрел быка. На нем не было ни единого пятна. Бык был чист и пригоден для заклания.

Служитель украсил рога животного свитками папируса и, повалив па землю, заколол его. Досыта поев, Маригери, захватив бычью голову, вышел за ворота. Египтяне не едят голов жертвенных животных, ибо, по их верованию, все беды и несчастья жертвоприносителей переходят в головы закланной жертвы.

Взяв голову быка, Маригери отправился к купцу-греку и обменял ее на кошку. В Египте был сильно развит культ животных, и тем, кто покровительствовал им, приносили дары и жертвы.

Взяв кошку, Маригери встал на людной площади. Прошло немного времени, и к нему подошел мужчина, ведя за руку ребенка. Мужчина подозвал брадобрея и, приказав снять половину волос с головы ребенка, положил последние на весы. Дав Маригери столько золота, сколько весили волосы ребенка, удалился.

Ежедневно с кошкой в руках Маригери ходил на базар и собирал обильные дары с жителей.

Раз на рынок въехала роскошная колесница. На колеснице возлежала великолепно одетая женщина с ребенком. Раб и рабыня сошли с колесницы. Женщина подозвала брадобрея и, приказав снять все волосы с головы дитяти, дала Маригери двойной вес золота. Маригери поразился, до сих пор никто не жертвовал золота в двойном размере.

На следующий день подъехала другая колесница Маригери отвезли во дворец фараона. Так как жертвенный дар был принят богами, уход за всеми священными животными дворца поручили Маригери.

Маригери повели в баню, затем облачили в длинные шелковые одежды, обули в сандалии из папируса, а голову повязали платком из плотного немнущегося шелка. В дворцовом саду ему было отведено особое помещение.

С этого дня он стал смотреть за священными верблюдами, зеброй, жирафом, собакой, кошкой, козлом, ослом и крокодилом фараона и по приказу его носил звание «Главного пастуха».

Раз словами: «Жена фараона явится сейчас на поклонение священным животным» глашатай оповестил Маригери.

Маригери сделал необходимые приготовления, натянул на животных шелковые попоны, украсил головы страусовыми перьями. И вот в воротах показалось шествие во главе с церемониймейстером. Впереди шли двенадцать пожилых женщин, следом выступала царица, с каждой стороны ее - шесть молоденьких девушек в белых одеждах несли над головой царицы опахала из павлиньих перьев. Далее следовали одетые в разноцветные шелка прислужницы, невольницы, рабыни и наперстницы. При каждом движении драгоценные камни на диадеме царицы сверкали, переливаясь тысячью цветов.

Преклонив двенадцать раз колени, Маригери приветствовал царицу.

Служителю подали знак и у ног царицы заклали чистого быка, на шерсти которого не было ни единого пятнышка.

Царица обошла сад и собственноручно покормила священных животных. Маригери почтительно сопровождал ее, занимая интересными рассказами о характере и особенностях каждого зверя.

Его загорелое лицо, яркие полные губы, крепкие белые зубы и темные, словно насурмленные брови приковали внимание царицы. Больше чем следовало она задержалась в саду, слушая рассказы Маригери.

Наконец поклонение священным животным было окончено. Маригери проводил царицу до самого выхода и, когда повернул обратно, заметил, как одна из находящихся в свите девушек кинула ему листок лотоса. Правильные черты лица, блестящая гладкая черная кожа, весь облик девушки-негритянки был до того пленителен, что Маригери не мог отвести глаз.

Начиная с того дня птица любви, свив прочное гнездо в сердце Маригери и негритянки, поселилась там.

Глубокой ночью, когда луна простирала свои звездные крылья над водами Нила, негритянка, покинув погруженный в сон дворец, выходила к Маригери и оба, притаившись в тени пальм, пили большими глотками из кубка любви.

Жена фараона тоже не могла забыть Маригери, и она сказала прости сну и покою и все ночи напролет проводила в слезах, прислонившись царственной головкой к косяку дворцовых окон.

Трепетала пред гневом фараона и сгорала в огне-любви и одиночества.

Но как-то, решившись, она спустилась в сад. Оглядываясь по сторонам, шла по направлению к жилищу Маригери. И что же?... Царица не верила глазам: склонив, словно в молитве, колена, Маригери обнимал ноги девушки, сидящей на верхней ступени площадки, служащей основанием сфинкса. Девушка была негритянкой... Трепещущей рукой она осыпала склоненную к ее коленям голову Маригери лепестками лотоса.

Царица растерялась. Сгорая от мук ревности, она бросилась обратно.

Ни дворцовые забавы, ни пышные приемы, ни катания на каюках по Нилу, ни трон, ни корона не радовали ее больше, все потеряло в ее глазах цену и значение.

Не выходя из своей опочивальни, она блекла и вяла...

Ревность сжигала ее, жажда мести не давала покоя.

Призвав двенадцать окружающих ее пожилых женщин, она подолгу совещалась с каждой из них в отдельности и требовали совета.

Но вот по дворцу пронесся слух: чтоб осквернить священный сад фараона, Маригери впустил туда свинью. Начиная от фараона до последней служанки, все были в волнении и ужасе.

Маригери позвали во дворец, был вызван палач. Но Маригери не нашли: он скрылся.

Царица, добившись своего, успокоилась. По законам Египта, человек, прикоснувшийся к свинье, изгонялся из храма. Зная, что ему не избежать позора и унижения, Маригери покинул город и ушел в далекую пустыню, туда, где тысячи рабов работали на постройке грандиозной пирамиды.

От восхода до заката солнца, изнемогающие под непосильной тяжестью ярма, рабы радостно приветствовали Маригери.

Ложась с ними рядом, Маригери рассказывал голым, распростертым на песке пустыни рабам о дворцовых интригах, страданиях и ужасе...

Днем Маригери работал наравне с рабами, у него, как и у них, от тяжести камней, руки и плечи покрылись глубокими ранами. Палящие лучи солнца жгли и иссушали его.

Бесчисленно было число разбивающихся насмерть при падении с пирамиды жертв. Тех, кто не мог работать быстрей, надсмотрщики до крови избивали плетьми. Раз один из рабов не выдержал и после пятнадцатого удара испустил дух. Маригери, бывший тому свидетелем, собрав рабов, бросил работу. Восставшие рабы набросились на надзирателя и прикончили его.

«Начало и основа тирании во дворце» - гремели голоса и бурный поток черных израненных тел могучей волной покатил ко дворцу.

Почуяв восстание, войска фараона понеслись навстречу, осыпая наступающих градом стрел.

Сотни рабов были уничтожены и раздавлены копытами лошадей, восстание подавлено.

Но этим не кончилось. Десятки колесниц во главе с фараоном выехали на поле битвы. «Выдать главарей восстания» - раздался приказ.

Под пыткой были названы имена вдохновивших на бунт. Наконец был пойман Маригери. Фараон узнал его и велел доставить во дворец. На другой день в огромном дворцовом зале был устроен пир в честь подавления восстания.

Фараон и жена его восседали на троне. Привели Маригери и объявили смертный приговор. Палач поднес чашу с ядом. Маригери встретил смерть с улыбкой.

- Я с радостью покидаю жизнь, где, лелея животных, обращают людей в животных, - сказал он и прильнул устами к чаше.

В это время на середину зала вышла девушка - негритянка, без слов, допив оставшийся в кубке яд, она прильнула к Маригери.

И, обнявшись, вместе они упали на ковер».

Мудрец, окончив сказание, опустился на ступень храма. Звуки свирели усиливали печаль, рожденную рассказом.

17

Едва мы хотели подняться на шестую ступень, как шестой старец начал свой рассказ:

«В Индии была деревня. Жители этой деревни сеяли пшеницу, пасли стада, но как-то раз случилась засуха. Народ трижды в день выходил на молебни, совершал жертвоприношения и ждал помощи богов. Но, словно противясь мольбам, небеса молчали. Народ отправился за помощью к брамину. Брамин созвал народ на всеобщее молебствие.

Мужчины, женщины и дети, бросив жилища, вышли на поле и, воздев руки к небесам, стали возносить молитвы.

- Агни³², Иидра³³, Риту³⁴! Вас призываем!

- О светлый, лучезарный Агни, помоги нам!

- О Индра, вольный царь, сойди к нам, сойди и прими нашу жертву!

- Риту, о надежда времени, не отвращай от нас своей благости.

- Взгляните на нас с высоты, о небожители, и не лишайте нас своей благости!

- Светозарный Агни, гласа певцов, хвалебные песнопения несутся к твоим стопам, сойди и вкуси из чаши -сомы³⁵.

- Индра, тебя призываем, взойди на свою двухконную золотую колесницу и усади рядом с собой Маруту³⁶, о друг вина и веселья, сойди и обрадуй нас!

- Великолепный, могучий, страшный Индра, взгляни и прими нас под свое покровительство, не жалей своей влаги для наших дождей. Пошли знак своей милости нашим нивам!

- Сойдите, сойдите, о владыки неба, и озарите нас. Сойдите и примите наши даяния. Сойдите и вкусите нашего медвяносладкого вина.

Но молитвы брамина не действовали на небеса. Засуха продолжала уничтожать посевы.

Не раз выходил народ на молебствия, но ни капли влаги не послали в ответ небеса. Хлеб сгорел, и голод вверг людей в пучину бедствий.

С наступлением зимы все разбежались по окрестно­стям. Грабя встречные по пути села, голодающие продвигались вперед. Присоединившись к ним, голодные из других областей образовали целую шайку. Уничтожив скот и все живое, люди стали пожирать друг друга.

Стали по очереди резать детей. У одной вдовы был один-единственный девятилетний сын. Догадавшись, что очередь доходит до него, она стала придумывать способы для его спасения.

Наконец в полночь, привязав мальчика к доске, она опустила его в воды Ганга.

- О сын мой Гатама, - сказала она, - для матери страшней всего видеть гибель своего дитяти. Ступай, да будет над тобой милость Маруты. Если и случится с тобой что-либо, это будет не у меня на глазах. Я вырастила тебя в трудах и лишениях и не перенесу твоих страданий, я не жалела для тебя своего молока и пусть лучезарный Агни не лишит тебя своего милостливого взора. Не забывай свою мать. Единственную память, оставшуюся от отца - золотое запястье - я завязываю на твою руку; когда взглянешь на него - вспомнишь мать. Отчаянные крики ребенка слились со стенаниями матери. Волны умчали мальчика, не перестававшего кричать: «мама, мама!»

И берега старого Ганга оросились слезами.

Через два дня доска с мальчиком села на мель. Пришедший за водой старец увидел его и вытащил на берег, где сидело до сорока голых мужчин.

Усадив ребенка, они накормили и напоили его и стали задавать вопросы:

- Что на свете больше всего? - вопросил один.

- Агни, - ответило дитя.

Все в один голос:

- Факиры это отрицают!

Следующий:

- Что человеку нужнее всего?

- Еда, воздух и питье, - ответил мальчик.

Все сразу:

- Факиры это отрицают!

- Кто величайший вождь?

- Брамин.

- Факиры это отрицают!

- Кто повелитель людей?

- Царь.

- Факиры это отрицают!

Словом, все мысли, слышанные ребенком от взрослых, факиры отрицали и отвергали.

Наконец, один из факиров обратился с вопросом:

- Кто управляет телом?

Мальчик, подумав:

- Голова.

И вдруг факиры, отделив головы от туловищ, побросали их на землю и все сорок голов крикнули зараз:

- Факиры это отрицают!

Ребенок пришел в ужас, в испуге вскочив с места, он прильнул к обезглавленным телам. Факиры успокоили мальчика. К обеду факиры отправились в лес, притащили по змее и, отрезав по кусочку от головы и хвоста, тут же поели. После еды каждый, взвившись птицей, забрался на вершину дерева. Испуганный мальчик снова залился слезами. Но факиры успокоили и приласкали его».

В это время Джейнис, сжав мне руку, прошептал:

- Старик, очевидно, принимает нас за дураков. Может ли человек летать? - Я с трудом сдержал насмешливую улыбку, просившуюся на уста.

Старик продолжал:

«Прошли месяцы и годы, ребенок привык к чудесам факиров и они поведали ему тайны своих действий.

Гатама прожил несколько лет средь факиров и в совершенстве овладел их наукой.

Раз, взглянув на запястье, он вспомнил мать. Рассказав факирам о своих злоключениях, он простился с ними и отправился в дорогу...

Двигаясь вдоль Ганга, по направлению к северу, он по пути показывал фокусы и так добывал себе пропитание. Наконец он добрался до одной деревни. Гатама собрал людей, начал показывать свое искусство.

Сперва он отделил голову от туловища и бросил наземь, затем, отделив одну руку, другой протянул ее какой-то женщине; взглянув на руку факира, женщина увидела на ней запястье и упала без чувств. Гатама,  внимательно взглянув на нее, крикнул:

- О мать моя!

И через минуту мать и сын, прильнув друг к другу, залились слезами радости».

18

Надо было подняться на последнюю ступень. Едва умолкли звуки свирели, как седьмой старец, поднявшись с места, спокойно промолвил:

- Стойте, стойте, и выслушайте последний рассказ старца.

Мудрец начал:

«Известный в Атинах своим богатством и роскошью муж по имени Нестор с некоторых пор стал регулярно посещать принадлежащие ему серебряные рудники. В последнее время вопрос о ресурсах сильно занимал правительственные круги, серебру отводилось не последнее место в доходах страны.

Будучи опытным коммерсантом, Нестор учел положение и увеличил внимание и заботу к собственным промыслам. Однако состояние их его не радовало, он был недоволен: во-первых, количество работающих на рудниках рабов было недостаточным, во-вторых, с точки зрения потребности, производимая рабами работа не давала благоприятных результатов. Всюду были следы лени, обмана и злоупотреблений.

У Нестора было правило: для назидания остальным везде, где б он ни был, подвергать нескольких провинившихся рабов суровому телесному наказанию. И теперь было наказано немало народу, но на этот раз Нестору пришлось столкнуться с невиданным до сих пор средь рабов фактом.

Раб по имени Филипп осмелился выругать Нестора. С тяжелым чувством покинул Нестор рудники. По пути в Атины, он свернул на рынок живого тела. Перекупщики привезли на продажу много рабов. Среди них были люди различных племен и рас. Курчавые, большеглазые айсоры, веснушчатые, с мясистыми носами израильтяне, изящные с тонкими, благородными чертами лица мидийцы, косоглазые скифы, негры, пестро разодетые жители Кападоссии, лидийцы и островитяне привлекали взоры.

Среди предназначенных для продажи было немало женщин и девушек разного возраста. Ввиду небольшой конкуренции и сравнительно невысоких цен, Нестор, купив двадцать пять рабов и приказав поставить клейма, отправил их в сопровождении надсмотрщиков на рудники. И затем, чтоб получить необходимые ему сведения о корабле, следующем из Египта, направился к берегу, но, вспомнив вдруг, что по его приказу в доме его готовится пир и созваны гости, повернул обратно.

Чтоб еще пышней украсить вновь сооруженный особняк и придать ему больше блеска и великолепия, Нестор заказал известнейшему скульптору высечь на белом мраморе свое изображение.

Ежедневно он с час позировал знаменитому Алкамену. Вычислив, что до начала пиршества он сумеет выполнить и эту обязанность, Нестор отправился в мастерскую скульптора. Но расчет оказался неверным. Алкамен задержал его.

Приехав домой, Нестор застал гостей в сборе. Попросив извинения, он прошел в гинекей³⁷ и приказал подавать на стол.

Рабы бросились исполнять приказание господина.

Среди гостей были лучшие поэты, философы и мудрецы Атин. Пир начался. После трапезы провозгласили молитвы в честь богов и народных героев. Головы гостей увенчали венками из роз; поданы были наилучшие вина.

В комнату вошла прелестная девушка с цитрой в руке. Легкое платье обрисовывало ее пленительную фигурку. Ее сопровождал юноша редкой красоты со стройным сильным телом. Юноша держал в руках свирель.

Начались музыка и танцы. Чарующая гармония звуков, сливаясь с пьянящим наслаждением, рожденным вином, создавала вокруг юных музыкантов возбуждающую атмосферу. Гости попали во власть Эроса³⁸.

Опьяненный Анакреонт обратился к находящемуся рядом Федру:

- Друг мой! - сказал он, - думаю, что я не ошибаюсь. В жизни главная сила - любовь. Эрос самый древний и самый юный, самый светлый бог. Клянусь Зевсом, он выше Зевса!

Федр улыбнулся.

- Верно, однако, что такое любовь, не есть ли она его пламя и естественная болезнь души?